Генезис. Том 2.

18 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», сцена. За полночь. Свет ещё не погас. Он лился из трещин в досках, из конца Лизиной линии, из кинжала, который дрожал в полу, как стрела, выпущенная на пределе тетивы. Белый, ослепительный, невыносимый — он вырывался из-под сцены, из каждого осколка зеркал, из портретов, что висели в галерее этажом выше. Артур слышал, как стены театра стонут. Не от боли — от освобождения. Сухой, надсадный скрип шёл по балкам, по штукатурке, по ржавым цепям колосников. Сотни лиц. Сотни душ. Они вырывались из ловушки, которую Маэстро строил десятилетиями, и их крики были не криками — песней. Артур стоял на коленях, закрыв лицо рукой, и сквозь пальцы видел, как тени, державшие его минуту назад, корчатся и тают, оставляя на досках мокрые, быстро испаряющиеся пятна. Видел, как Дженни, всё ещё на краю сцены, поднимает голову и смотрит на свет широко открытыми глазами — в них отражаются блики, и зрачки сужены в точки. Видел, как Макс, вынырнув из-за опрокинутых кресел, тащит на плече Рейчел — живую, но оглушённую, с ножом, который всё ещё торчит у неё из бедра, и на рукоять намотана тряпка, чтобы не скользила. И Маэстро. Он больше не был человеком. Его маска истончилась до прозрачности, и сквозь неё проступало то, чем он был на самом деле: клубящаяся масса теней, спрессованных в форму, сотни лиц, вращающихся вокруг пустоты. Он кричал — беззвучно, но этот крик Артур чувствовал всем телом. Вибрацию. Ультразвук, от которого закладывало уши и темнело в глазах. Зубы ныли, будто по ним били молоточком. — Ты не можешь! — голос Маэстро был уже не его голосом. Он звучал из ниоткуда, разрываясь на тысячу тонов. — Я — вечность! Я — память! Я — искусство! Артур не слушал. Он смотрел на кинжал. На лезвие, которое всё ещё торчало из доски, на тонкие, как паутина, трещины, покрывавшие металл. Они расходились от острия к рукояти, и в них пульсировал свет — неровный, лихорадочный. Кинжал был на пределе. Ещё одно движение — и он разлетится на куски. «Плевать», — подумал Артур. Он рванул кинжал из пола. Дерево треснуло, щепки брызнули в стороны, одна вонзилась ему в щёку, но он не заметил. Лезвие вышло легко — слишком легко, как будто его кто-то вытолкнул снизу. И в этот момент свет, лившийся из трещин, дёрнулся, замерцал и начал гаснуть. Души, которые вырывались на свободу, вылетели последними: они пронеслись над сценой, над залом, над головами зрителей, которые лежали без сознания между рядами, — и исчезли в стенах. Или в небе. Артур не знал. Только почувствовал, как по лицу мазнуло тёплым ветром, пахнущим старыми духами и пылью. Осталась только тьма. И Маэстро. Демон стоял в центре сцены, и его форма пульсировала, как рана. Свет высосал из него большую часть — он уменьшился, стал плотнее, осязаемее. Теперь это была не маслянистая тень, а сгусток, который почти имел форму. Человеческую форму. Маленькую. Съёжившуюся. От него шёл жар, как от печки, и пахло палёной тканью и кислым. — Ты... — прошипел он. — Ты заплатишь... Артур встал. Ноги дрожали, колени подкашивались, но он стоял. Кинжал в его руке был тёплым — не горячим, а именно тёплым, как живой. Трещины на лезвии светились изнутри. Рукоять прилипла к ладони — не то от крови, не то от пота, не разобрать. — Заплачу, — сказал Артур. — Но не сегодня. Он шагнул вперёд и вонзил кинжал прямо в грудь Маэстро. Не в тень. Не в иллюзию. В то место, где у человека бьётся сердце. Клинок вошёл без сопротивления. Как в воду. Как в дым. Но Маэстро закричал — по-настоящему закричал, и этот крик был таким, от которого хочется выть в ответ. Высокий, сверлящий, он резанул по нервам, и Артур на секунду оглох. Он чувствовал, как лезвие вибрирует в его руке, как трещины расширяются, как металл поёт, впитывая в себя то, чем был Маэстро. Тени схлопнулись внутрь. Форма демона сморщилась, как сдувающийся шар, и втянулась в кинжал — вся, до последней маслянистой капли. Лица, которые ещё держались за него, отрывались с влажным, чавкающим звуком и исчезали. Крик оборвался. Тишина. И кинжал взорвался. Артур не успел отшатнуться. Лезвие разлетелось тремя осколками, и один из них — самый крупный, тот, в который ушёл Маэстро, — чиркнул по его правой ладони, срывая кожу. Кровь брызнула на доски, смешиваясь с пылью и остатками меловой линии Лизы. Запахло железом — резко, свежо. Боль пришла не сразу. Сначала — онемение. Артур смотрел на свою руку, на глубокий порез, на то, как из раны сочится кровь, и не чувствовал ничего. Потом — жжение. Кожа вокруг пореза начала пульсировать, как будто в неё вогнали гвоздь. А потом... Потом в его голове что-то вспыхнуло. Лицо отца. Оно возникло перед внутренним взором — чёткое, живое, тёплое. Марк Волкер улыбался. У него были морщинки у глаз, седые волосы на висках, и он говорил что-то — Артур не слышал слов, но чувствовал их смысл. «Я горжусь тобой. Я всегда гордился». Он даже почувствовал запах — слабый запах табака и машинного масла, который всегда витал вокруг отца, когда тот возвращался из гаража. А потом лицо вспыхнуло. Как фотография, которую держат над свечой. Краски побледнели, поплыли, черты исказились. Улыбка исчезла первой. Потом глаза — те самые, зелёные, как у самого Артура, — превратились в серые пятна. Потом морщины, потом волосы, потом кожа. Запах тоже пропал, сменившись пустотой. Артур смотрел, как лицо отца стирается из его памяти, и не мог ничего сделать. Он пытался удержать его — вцепиться в него мысленно, запереть, не отпускать. Но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Как дым. Как жизнь. — Нет... — прошептал он. — Нет, папа... нет... Он упал на колени. Кинжал — вернее, то, что от него осталось, — выпал из его разжатой руки. Три осколка зазвенели по доскам и замерли в пыли. Артур не заметил этого. Он смотрел на свои руки, на окровавленные ладони, и пытался представить лицо отца. Хотя бы контур. Хотя бы цвет глаз. Ничего. Только пустота. Белое пятно там, где минуту назад была улыбка. Как будто кто-то взял ластик и стёр самое дорогое, что у него было. Он чувствовал эту пустоту физически — холодный ком в груди, который не давал дышать. Он начал водить пальцами по доскам. Судорожно, отчаянно, как будто мог нарисовать исчезнувшее лицо на пыльном дереве. Кровь с ладоней оставляла красные, размазанные следы. Кривые линии. Беспомощные мазки. Он царапал доски ногтями, сдирая кожу, и не чувствовал боли — только глухое, тошнотворное осознание, что он потерял отца окончательно. — Я не помню... — выдохнул он. — Я не помню его лица... Звук, который вырвался из его горла, не был криком. Не был плачем. Это было что-то среднее — глухое, безысходное скуление, которое издают раненые звери, когда понимают, что не выживут. Он сидел на коленях, раскачиваясь вперёд-назад, и из его глаз текли слёзы, но он не замечал их. Лиза. Он вспомнил Лизу. Её лицо — чёткое, живое, с веснушками на носу. Её глаза — такие же зелёные, как у него, как у отца. Он видел её. Слышал её дыхание. Чувствовал её боль, когда балка упала на её руку. Но отца — нет. Артур сжал кулаки. Кровь капала на доски. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Они были чужими. Всё было чужим. Кто-то опустился рядом с ним на колени. Артур почувствовал тепло — ладонь легла ему на спину, между лопаток. Дженни. От неё пахло кровью и бинтами, но рука была твёрдой. Её голос был слабым, хриплым, но живым. — Артур. Мы уходим. Нужно уходить. — Я не помню его лица, — сказал он. Не ей. Себе. Стенам. Миру. — Я не помню. — Знаю, — тихо сказала Дженни. — Но ты помнишь нас. Мы здесь. Мы живы. Он поднял на неё глаза. Её лицо было залито кровью — своей, чужой, смешанной. Бинты на её руке промокли насквозь, и она была бледна, как простыня. Но она держалась. Она всегда держалась. — Лиза? — спросил Артур. — Жива. Саша уже с ней. — Макс? — Здесь. Макс подошёл с другой стороны. Его руки были в крови — не только по локоть, а выше, почти до плеч. Он нёс на плече Рейчел — ту самую, в которую всадил нож. Она была в сознании, но не сопротивлялась. Её глаза были закрыты, и она что-то бормотала — то ли молитву, то ли бред. Макс двигался тяжело, но уверенно, и на его лице застыло выражение мрачной решимости. — Я взял её, — сказал Макс. Голос его был глухим, как из-под воды. — Её нужно допросить. Артур кивнул. Он не знал, зачем. Не знал, нужно ли. Но спорить не стал. — Подземный ход, — сказала Дженни. — Изабель ждёт. Они поднялись. Артур посмотрел на сцену. На три осколка кинжала, которые лежали в пыли. На кровь. На разбитые зеркала. На пустые кресла партера, где ещё минуту назад бились в агонии зрители — теперь они лежали неподвижно, и их лица были спокойными. Слишком спокойными. Пустыми. Маэстро забрал что-то из них, умирая. Или они просто отключились от ужаса. Артур не знал. Он нагнулся, собрал осколки кинжала. Один — холодный. Другой — холодный. Третий — тёплый. Тот, в который вошёл Маэстро. Тёплый, как нагретый солнцем камень, и от него шла слабая пульсация. Он завернул их в носовой платок, который дала Клэр ещё вечером, и сунул в карман куртки. Ткань сразу пропиталась влагой. — Идём, — сказал он. Они пошли к выходу. Через сцену, через кулисы, к угольному подвалу. Изабель ждала их у люка, с фонарём в руке, и её лицо было мокрым от слёз. Фонарь дрожал, и свет прыгал по кирпичным стенам. — Скорее, — прошептала она. — Полиция будет здесь с минуты на минуту. Артур спустился первым. За ним — Дженни, поддерживающая Макса, который нёс Рейчел. Изабель шла последней, замыкая цепочку. Угольный ход был таким же тесным, как и несколько часов назад. Пахло угольной пылью, сыростью и кровью. Артур полз, упираясь коленями в острые камни, и чувствовал, как каждый сантиметр отдаётся в его разбитой ладони. Но боль была далёкой. Неважной. Важным было только одно: лицо отца исчезло. И он не мог его вернуть. Они выбрались на улицу через полчаса. Моросил дождь. Небо было серым, как бетон, и где-то далеко выли сирены. Звук приближался, накатывал волнами, и в сыром воздухе пахло гарью и озоном. Артур подставил лицо под капли и закрыл глаза. Вода была холодной. Она смывала кровь, пыль, остатки меловой линии, которую Лиза чертила левой рукой. «Я нарисую выход», — сказала она тогда. — «Для всех». Она нарисовала. Ценой своей правой руки. А он? Что нарисовал он? Ничего. Только пустоту. Они поймали такси и поехали в квартиру Клэр. Всю дорогу Артур молчал. Сжимал в кармане три осколка кинжала и слушал, как тикают часы на приборной панели. Тик-так. Тик-так. Как будто время ещё имело значение. В квартире их встретила Клэр. Она не задавала вопросов — только отвела Макса с Рейчел в ванную, достала аптечку, начала обрабатывать раны. Артур сел на пол у стены, прислонился спиной к обоям и уставился в одну точку. Дженни опустилась рядом, положила голову ему на плечо. Они не говорили. Через час пришли врачи «Круга». Двое мужчин в штатском, с чемоданчиками, полными медикаментов. Они осмотрели Лизу — она была без сознания, её рука висела плетью, и даже сквозь шину было видно, как неестественно выгнута кость. Один из врачей покачал головой, но ничего не сказал. Наложил новую шину, переложил её на носилки. — В частную клинику, — сказал он Саше. — За городом. Там ей сделают операцию. Саша кивнула. Посмотрела на Артура. — Ты едешь? Он покачал головой. — Нужен здесь. — Ты нужен там. — Лиза без сознания. Она не узнает, есть я рядом или нет. А здесь... — он запнулся. — Здесь осколки кинжала. Допрос Рейчел. И Дженни. Ей тоже нужна помощь. Саша не стала спорить. Она ушла с врачами, и дверь закрылась. Артур остался сидеть на полу, глядя на пустой диван, где ещё минуту назад лежала его сестра. В правой руке он сжимал осколок кинжала — тёплый, мерцающий в глубине. В голове была пустота. Лицо отца исчезло навсегда. Он не плакал. Не мог. Только смотрел на свои окровавленные руки и слушал, как за окном шумит дождь. А где-то в клинике за городом Лиза открыла глаза. Левая рука её дёрнулась, пальцы сжались в кулак. Она попыталась что-то нарисовать в воздухе, но не смогла. Только прошептала: — Артур... я нарисовала... линию... И снова провалилась в темноту.