Генезис. Том 2.

18 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», сцена. Ночь. Артур успел дотянуться до кинжала. Пальцы сомкнулись на рукояти, и он рывком прижал клинок к груди, как будто это могло защитить его от того, что надвигалось. Металл был горячим — почти обжигающим, и пульсировал в такт сердцу. Маэстро стоял в трёх шагах — высокий, колеблющийся, как пламя свечи на сквозняке. Его истинная форма проступала сквозь человеческую маску: клубящаяся тьма, в которой вращались лица — десятки лиц, застывших в беззвучном крике. Дирижёрская палочка в его руке больше не казалась деревянной. Она была чёрной, маслянистой, и с неё капало что-то густое, оставляя на досках дымящиеся пятна. — Ты всё ещё веришь, что можешь победить, — произнёс Маэстро. Голос его звучал сразу отовсюду — из стен, из-под пола, из воздуха. — Твоя подруга истекает кровью. Твой защитник поглощён тенями. Твоя сестра... где она, Волкер? Где твоя маленькая художница? Артур не ответил. Он не знал, где Лиза. Последний раз он видел её, когда она уходила в зеркальное фойе с мелком в руке. Это было, казалось, целую вечность назад. Сейчас он мог только надеяться, что она жива. Что она где-то там, в лабиринте театра, и всё ещё держит свои круги. Маэстро шагнул ближе. Пол под его ногами темнел, покрываясь трещинами, из которых сочился сладковатый дым. — Ты проиграл, Волкер. Брось кинжал, и я, возможно, сохраню тебе что-нибудь. Какую-нибудь мелочь. Например, имя твоей матери. Артур стиснул рукоять. Он не помнил лица отца. Он не помнил его голоса. Он не мог потерять ещё и мать — даже её имя. Он не мог. — Нет, — сказал он. — Тогда умри. Маэстро взмахнул палочкой. И мир взорвался. Грохот пришёл не от Маэстро. Он пришёл сверху — с колосников, где ещё держались остатки декораций. Огромная деревянная балка, подвешенная на ржавых цепях, которые кто-то — может, сама судьба, может, вибрация от выстрелов Рейчел — ослабил, сорвалась. Она рухнула на сцену, пробив доски и подняв облако пыли и щепок. Артур успел откатиться. Маэстро даже не шелохнулся — балка прошла сквозь него, как сквозь дым, и его форма на мгновение распалась, но тут же собралась снова. А Лиза не успела. Она выбежала из бокового прохода именно в этот момент — растрёпанная, с безумными глазами, сжимая в левой руке обломок мела, потому что все остальные уже истратила. Она увидела Артура на коленях. Увидела Маэстро, нависающего над ним. И она побежала — не раздумывая, как бегут сёстры, когда их братьям грозит смерть. Балка ударила её по правой руке. Артур услышал хруст. Не просто треск дерева — влажный, отвратительный хруст кости, который не спутаешь ни с чем. Рука Лизы — та самая, которой она рисовала, которой держала карандаш с пяти лет, которой чертила круги, спасавшие их от теней, — неестественно выгнулась в локте и застыла под тяжестью балки. Лиза закричала. Это был не крик испуга — это был крик чистой, незамутнённой боли, который пронзил шум зала, как нож. Она упала на колени, прижимая раздробленную руку к груди, и её лицо побелело, как бумага. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью, и она не могла остановить крик — он выходил из неё толчками, как рвота, как что-то, что невозможно контролировать. — ЛИЗА! — Артур рванулся к ней, но тени преградили путь — маслянистые щупальца обвили его ноги, и он упал лицом в доски. Маэстро посмотрел на Лизу. Его чёрные глаза блеснули — не жалостью, а чем-то похожим на любопытство. — Художница без руки, — произнёс он. — Какая ирония. Он отвернулся от неё, как от неважного, и снова двинулся к Артуру. Балка, придавившая Лизу, лежала неподвижно, и сам факт её падения, казалось, уже забыт. Лиза осталась одна на краю сцены. Кровь из раздробленной руки текла на доски, смешиваясь с осколками зеркал, которые всё ещё усеивали пол. Её крик стих, сменившись частым, поверхностным дыханием — так дышат люди, которые пытаются удержать сознание. Она смотрела на свою правую руку и не узнавала её. Рука, которая создала сотни рисунков. Рука, которая нарисовала Джека. Рука, которая держала мел, когда она чертила круги в подвале, в цирке, в угольном туннеле. Боль была такой, что перед глазами плыли красные круги. Но сквозь эту боль она видела Артура. Он лежал на досках, прижатый тенями, и Маэстро нависал над ним, занося дирижёрскую палочку для последнего удара. — Артур... — прошептала она. Он не услышал. Но она всё равно сказала. Её правая рука больше не работала. Она висела плетью, и каждое движение отдавалось в плечо такой болью, что Лиза едва не теряла сознание. Но левая рука — левая была цела. Левая, которой она никогда не рисовала, которую она только начинала тренировать для защиты, — левая всё ещё могла держать. Она опустила взгляд. В пальцах левой руки, прижатых к животу, был зажат обломок мела. Последний. Белый. Крошащийся. Она не помнила, как схватила его — наверное, когда бежала, когда увидела Артура, когда поняла, что круги в фойе уже не помогут, потому что битва переместилась сюда. Маэстро не смотрел на неё. Он смотрел на Артура. И Лиза поползла. Она не могла встать. Ноги не слушались, тело отказывалось двигаться. Но она могла ползти. Она упиралась локтем левой руки в доски, подтягивала себя, сантиметр за сантиметром, и каждый сантиметр был агонией. Осколки зеркал впивались в колени, в живот, в локти — она чувствовала, как стекло режет кожу, но не могла остановиться. Кровь текла из неё — из руки, из порезов, из ссадин, — и оставляла на досках тёмный след. Она ползла к Артуру. И по пути она чертила линию. Левая рука дрожала. Мел крошился, оставляя на досках неровный, прерывистый белый след. Не круг — у неё не было сил на круг. Не подкову — она не могла рассчитать дугу. Просто линию. Прямую, дрожащую, кривую, срывающуюся — но линию. От того места, где она упала, к тому месту, где лежал её брат. Это была не магия. Это была не защита. Это была связь. Мост, который она строила из последних сил, из последнего куска мела, из последней капли воли. Она вкладывала в эту линию всё, что у неё было: любовь к брату, который всегда её защищал; веру в него, которая никогда не гасла; надежду, что он встанет и закончит то, что они начали вместе. Она чертила и плакала — беззвучно, потому что на крик уже не осталось дыхания. Артур увидел её. Он лежал, прижатый тенями, и не мог пошевелиться. Но он мог видеть. Он видел, как его младшая сестра — маленькая, худенькая, с раздробленной рукой, в крови, в слезах — ползёт к нему сквозь битое стекло. Видел, как она чертит линию. Кривую. Дрожащую. Почти невидимую в тусклом свете люстры. Но она чертила. Она не сдавалась. И тогда что-то внутри него сломалось. Не дух — дух был цел. Сломалось отчаяние, которое сковывало его с той минуты, как он потерял лицо отца. Сломался страх, что он недостаточно силён. Сломалось всё, что мешало ему действовать. Он рванулся. Тени, державшие его, взвыли — и разжались. Он не понял, как это произошло: может, линия Лизы уже начала работать, может, сама её жертва ослабила власть Маэстро. Он просто вскочил на ноги, сжимая кинжал в правой руке. Маэстро обернулся. Его лицо — человеческая маска, которая уже почти истончилась, — выразило что-то похожее на удивление. — Что?.. Артур не дал ему договорить. Он посмотрел на линию — белую, прерывистую, дрожащую, — которая заканчивалась у его правого ботинка. Он посмотрел на сестру, которая лежала в двух метрах от него, прижимая к груди сломанную руку, и смотрела на него глазами, полными боли и надежды. — Я здесь, — сказал он ей. — Я здесь, Лиза. Он поднял кинжал обеими руками. Лезвие блеснуло — и он увидел, что оно покрыто тонкими, как паутина, трещинами. Кинжал был на пределе. Ещё один удар — и он разобьётся. «Плевать», — подумал Артур. Он вонзил кинжал в пол. Не в Маэстро — в доски, в конец белой линии, в точку, куда она привела. Клинок вошёл в дерево с глухим стуком, и на секунду ничего не произошло. Только тишина. Только дыхание Лизы — частое, поверхностное. Только гул теней, которые всё ещё кружили по залу. А потом из пола ударил свет. Он был белым — ослепительно, невыносимо белым, как тысяча ламп, вспыхнувших одновременно. Он шёл из трещин в досках, из конца Лизиной линии, из кинжала, который теперь сиял, как звезда. И в этом свете были лица. Сотни лиц. Те, что Маэстро запер в своих портретах. Те, что он выпил за десятилетия. Те, что остались в галерее, в зеркалах, в тенях. Они вырывались из пола, как птицы из клетки, и их выражение больше не было застывшим. Они улыбались. Они плакали. Они кричали — но теперь это был крик освобождения. Артур увидел среди них Джулиана Фэрфакса. Его лицо больше не было пустым — по щеке текла слеза, та самая, что была на портрете, но теперь она была настоящей. Он увидел миссис Эллиот, бывшую приму театра, которая прижимала к груди ребёнка — и ребёнок смеялся. Он увидел Кристиана — не серую статую, а мальчика, которым тот когда-то был, и его лицо было растерянным, но живым. Свет расширялся. Он ударил в Маэстро. Тот закричал. Впервые за всё время — по-настоящему закричал, и крик этот был не человеческим. Это был звук разрываемой ткани, скрежет металла, вой ветра в пустоте. Его форма распадалась — слои теней отслаивались, как кожа, лица, из которых он состоял, вырывались из него и улетали в белый свет. Он цеплялся за воздух, за доски, за собственную палочку, которая превратилась в пыль в его пальцах. Но свет выдирал его по кускам. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! — ревел он. — Я — ПАМЯТЬ! Я — ВЕЧНОСТЬ! Я — ИСКУССТВО! — Ты — вор, — сказал Артур. — И ты пуст. Свет поглотил Маэстро. На секунду зал наполнился таким сиянием, что Артур зажмурился. А когда он открыл глаза, всё было кончено. Тени исчезли. Зеркала, которые ещё висели на стенах, отражали только пустой зал — без чудовищ, без иллюзий. Люстра под потолком перестала раскачиваться, и её свет теперь был обычным, электрическим, тусклым. Воздух, ещё минуту назад пропитанный сладковатой гнилью, стал чистым — пахло только пылью, кровью и старым деревом. Маэстро не было. Только на том месте, где он стоял, остался лежать осколок кинжала — один из трёх, на которые разлетелся клинок, когда Артур вонзил его в пол. Два других упали рядом, и от них ещё поднимался лёгкий дымок. Лиза лежала на досках, прижимая к груди сломанную руку. Её глаза были открыты, но взгляд был мутным — она теряла сознание. Артур бросился к ней, упал на колени рядом. Он боялся трогать её, боялся причинить ещё больше боли. Но она почувствовала его. Её левая рука — та, что держала мел, — слабо пошевелилась и нашла его пальцы. — Получилось? — прошептала она. — Получилось. — Я нарисовала... линию. Кривую. Неровную. — Это была лучшая линия в моей жизни. Она слабо улыбнулась. А потом её глаза закрылись, и рука обмякла. — Лиза! — Он встряхнул её, но она не отвечала. Она дышала — часто, поверхностно, — но была без сознания. Кровь всё ещё текла из её руки, и лужа под ней росла. — Саша! — заорал Артур. — Помоги! Саша возникла из-за опрокинутых кресел — израненная, с разбитой губой, но на ногах. Она несла на плече Макса, который был бледен, но жив. Увидев Лизу, она рванулась к ней, сорвала с себя ремень, наложила жгут выше локтя — быстро, умело, как учили на базе. — Нужно в больницу, — сказала она. — Сейчас. — Дженни? — спросил Артур. — Здесь, — раздался слабый голос. Дженни сидела на коленях у края сцены, прижимая перебинтованную руку к груди. Она была бледна до синевы, но её глаза были ясными. — Я в порядке. Почти. — Изабель? — Здесь, — отозвалась та. Она спускалась с балкона, и её лицо было заплаканным, но спокойным. Сесилии за её спиной не было — только порванный бархатный канат и опрокинутый бокал. Артур оглядел зал. Зрители — кто выжил, кто не успел убежать, — лежали без сознания между рядами. Они были живы. Они дышали. Но их лица были пусты — как у Джулиана до того, как свет освободил его. Маэстро, умирая, забрал с собой что-то из них. Или, может, они просто отключились от шока. Артур не знал. Он посмотрел на осколки кинжала. Три куска металла на досках сцены. Один — тот, в который вошёл Маэстро, — всё ещё слабо светился. Два других были тёмными. Он собрал их. Металл был холодным. Как будто ничего не случилось. Как будто это просто сталь. Вдалеке уже слышались сирены. Кто-то вызвал полицию. Или пожарных. Или скорую. Чикаго просыпался и не знал, что здесь произошло. Артур поднял Лизу на руки — Саша помогла перехватить её, чтобы не тревожить сломанную руку. Лиза была лёгкой, как ребёнок. Как она вообще ползла с такой болью? Как она чертила эту линию? Он не знал. Но он знал, что никогда этого не забудет. — Уходим, — сказал он. — Через подвал. Быстро. Они двинулись к выходу — пятеро подростков и одна охотница, несущие на себе раненых и осколки древнего оружия. За их спинами опустел зал театра «Палас», в котором больше не было Маэстро. А впереди, за стенами театра, занимался серый октябрьский рассвет.