Генезис. Том 2.

17 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», большой зал и сцена. Ночь. Их нашли до того, как они успели занять позиции. Артур не понял, как это произошло. Только что они стояли в техническом коридоре, дожидаясь сигнала от Лизы, — и вот уже тени сомкнулись вокруг них, холодные, маслянистые, пахнущие гнилью и старым бархатом. Саша вскинула пистолет, но тень выбила его из рук прежде, чем она успела нажать на спуск. Металл звякнул о бетон и улетел в темноту. Макс полоснул ножом — лезвие прошло сквозь тень, не причинив вреда, только воздух зашипел. Дженни прижалась спиной к стене, и Артур увидел, как её пальцы нащупывают край бинта на ладони — она готова была сорвать его, чтобы использовать кровь. Но тени не нападали. Они просто окружили их и повели — не давая ни вырваться, ни замедлить шаг. Их вытолкнули на сцену. Свет люстры ударил в глаза — ослепительный, золотой, невыносимый. Артур зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, то увидел зал. Огромный, сияющий, заполненный до последнего кресла. Сотни лиц, обращённых к сцене. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях, бриллианты, шёлк, сигарный дым. Они смотрели на него с лёгким, вежливым любопытством — как смотрят на авангардный спектакль, который ещё не поняли, но готовы аплодировать. — Дамы и господа! — Голос Маэстро разнёсся по залу, усиленный акустикой. Он стоял на авансцене, раскинув руки, и его шёлковый плащ переливался в свете софитов. — Я обещал вам особенное представление. И вот — наши почётные гости! Аплодисменты. Вежливые, сдержанные. Кто-то в первом ряду приподнял бокал. Артур стоял в центре сцены. Бита, которую он держал в руке, теперь казалась ему жалкой деревяшкой. Рядом — Макс, без ножа, с побелевшим лицом. Дженни, чьи глаза горели ненавистью. Саша, которую держали две тени, и её пистолет валялся где-то в углу. Рейчел не было видно — то ли скрылась, то ли... «Нет, — оборвал он себя. — Не сейчас». — Вы знаете, что такое страх? — Маэстро повернулся к публике. Его голос был мягким, обволакивающим, как тёплый сироп. — Не тот мелкий, бытовой страх — боязнь опоздать на поезд или потерять бумажник. Нет. Я говорю о страхе, который живёт в каждом из вас. О страхе, который вы прячете даже от себя. — Он сделал паузу, и его чёрные глаза остановились на Артуре. — Сегодня я покажу вам, как выглядит этот страх. И я возьму его. Для своей коллекции. Он взмахнул дирижёрской палочкой. Артур приготовился к атаке — к удару тени, к боли, к чему угодно. Но ничего не произошло. Маэстро просто смотрел на него. И вдруг Артур понял: атака уже началась. Она была не снаружи. Она была внутри. Перед его глазами всплыло лицо. Лицо отца. Марк Волкер улыбался. Это была та улыбка, которую Артур помнил с детства, — широкая, открытая, с морщинками у глаз. Отец сидел на краю его кровати, держа в руках книгу — «Остров сокровищ», старую, с потрёпанной обложкой. Он читал вслух, и его голос был тёплым, как летний вечер. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рому...» Артур знал, что это иллюзия. Он знал, что Маэстро вытягивает из него это воспоминание. Но знание не помогало. Потому что воспоминание было настоящим. Потому что оно было всем, что у него осталось от отца, — тем немногим, что не забрал Шёпот, не забрал Кроули, не забрала война. И теперь оно уходило. — Нет, — прошептал он. — Нет, пожалуйста... Отец продолжал читать. Его лицо было таким чётким, таким живым — каждая морщинка, каждая ресница, каждая прядь седых волос на виске. Артур тянулся к этому лицу, пытался удержать его, но оно таяло, как лёд в тёплой воде. Черты расплывались. Улыбка исчезала. Глаза отца теряли цвет. — НЕТ! Артур не услышал собственного крика. Он почувствовал его — горлом, грудью, всем телом, — но звук утонул в шуме, который заполнил его голову. Он упал на колени. Бита выкатилась из рук. Пальцы вцепились в виски, как будто он мог удержать ускользающее воспоминание физически, сжать его, запереть в черепе. Не помогало. Лицо отца гасло. Как фотография, которую держат над огнём — краски бледнеют, бумага скручивается, и остаётся только пепел. Артур корчился на досках сцены, и из его горла вырывался звук, который не был ни криком, ни плачем, — что-то между, что-то, что не должно выходить из человеческого существа. Он не слышал, как зрители аплодируют. А они аплодировали. Они думали, что это часть представления. Они хлопали, глядя на мальчика, который бился в судорогах у их ног, и их лица выражали лёгкое, снисходительное одобрение. Дженни стояла в трёх шагах от него. Она видела всё. Видела, как Артур падает. Видела, как его лицо искажается болью. Видела, как Сесилия в ложе подносит к губам бокал с шампанским и улыбается — той же холодной улыбкой, что и вчера, когда Кристиан стал статуей. Что-то внутри Дженни сломалось. Не вера. Не надежда. Что-то другое — тот внутренний барьер, который не даёт человеку сделать то, чего он боится больше всего. Сесилия стояла у бархатного каната, отделяющего ВИП-ложу от остального зала. Она была в двух метрах от Дженни. Кулон с буквой «Ф» — фальшивый кулон, о котором Дженни знала, — висел у неё на шее. Но Дженни нужно было, чтобы зрители увидели. Нужно было, чтобы иллюзия рухнула. Она бросилась вперёд. Тени метнулись к ней, но Дженни уже рвала кулон с шеи Сесилии — тонкая цепочка лопнула, и медальон оказался у неё в руке. Она швырнула его на доски сцены и наступила каблуком. Металл хрустнул. Сесилия вскрикнула — но не от боли, а от ярости. Она ещё не понимала, что кулон — пустышка. Но Дженни уже не думала о ней. Она думала об Артуре. Она подняла с пола осколок стекла — тот самый, которым вчера резала ладонь в театре. Стекло было грязным, в пыли, но всё ещё острым. Дженни сжала его в правой руке — в той, которая ещё не была порезана, — и одним движением вспорола ладонь. Глубоко. До боли. До крика. Кровь хлынула на доски сцены. Не капли — поток. Густой, тёмный, и в тусклом свете софитов он светился. Слабое, алое свечение разлилось по дереву, как разливается масло по воде. Дженни подняла окровавленную руку над головой и закричала — не слова, а просто звук, полный ярости, боли и освобождения. Кровь брызнула на софиты. На занавес. На первые ряды кресел. И мир треснул. Иллюзия, которую держал Маэстро, лопнула с оглушительным треском — как будто кто-то разбил огромное зеркало. Свет люстры задрожал и погас. Золотистое сияние, заливавшее зал, сменилось резким, холодным, почти хирургическим светом, который шёл неизвестно откуда. И в этом свете зрители увидели реальность. Сцена была залита кровью. Не декоративной — настоящей. Тени, которые до этого скрывались в углах, теперь проявились полностью: маслянистые, клубящиеся, с неясными лицами, которые проступали на поверхности и исчезали. Они свисали с колосников, обвивали кресла, тянули свои отростки к зрителям. А Маэстро... Маэстро больше не был элегантным джентльменом в шёлковом плаще. Его облик колебался, как мираж над горячим асфальтом, и сквозь него проступало нечто другое. Нечто огромное, многоликое, сотканное из сотен застывших в агонии лиц. Кто-то в зале закричал. Не аплодисменты — настоящий крик ужаса. За ним — другой. И ещё. Паника нарастала, как лавина. Мужчины в смокингах вскакивали, опрокидывая кресла. Женщины визжали, хватаясь за бриллианты, которые вдруг стали никому не нужны. Официанты бросили подносы, и бокалы с шампанским покатились по ковровой дорожке, разбиваясь вдребезги. Люди бежали к выходам, но двери не открывались. Тени держали их. Сесилия на балконе стояла, вцепившись в перила. Её лицо было белым, как мрамор, но она не кричала. Она смотрела на сцену, на кровь Дженни, на колеблющуюся форму Маэстро — и в её глазах Артур, который всё ещё стоял на коленях, увидел не ужас. Увидел расчёт. Она уже прикидывала, как использовать этот хаос, как перестроить планы, как выжить. Маэстро медленно повернул голову к Дженни. Его лицо — человеческая маска, которая всё ещё держалась поверх истинной формы, — исказилось. Не яростью. Чем-то более древним. Голодом. — Кровь Бруксов, — произнёс он, и его голос прозвучал на октаву ниже, чем раньше. — Ты пролила её добровольно. На моей сцене. Перед моей публикой. — Твоя публика разбегается, — выдохнула Дженни. Она стояла, пошатываясь, прижимая раненую руку к груди. Кровь всё ещё текла, и капли падали на доски, прожигая их. — Твой театр горит. Твоя коллекция... — Моя коллекция пополнится. Он шагнул к ней. Тени за его спиной взметнулись, как чёрные крылья. Артур попытался встать. Ноги не слушались. Лицо отца — то, что от него осталось, — дрожало где-то на границе памяти, как утренний сон, который исчезает, стоит открыть глаза. Он больше не помнил его улыбку. Он больше не помнил его голос. Но он помнил, ради чего они сюда пришли. Он поднял кинжал. Лезвие блеснуло в холодном свете. Гравировка на нём была чёткой — впервые за несколько дней. Металл залечил себя. Или кто-то залечил его. Артур не знал, как это работает. Но он знал, что кинжал голоден. Так же голоден, как Маэстро. — Дженни, — прошептал он. — Держись. Я иду. Она не услышала его. Но она и так держалась. Как держалась всегда. Как держалась вся её семья — поколение за поколением, платя кровью за право сражаться. Маэстро занёс дирижёрскую палочку для последнего удара. И зал погрузился в хаос.