Генезис. Том 2.

17 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. Вечер. Лиза проверила свои карандаши в четвёртый раз. Она знала, что это бессмысленно. Она проверила их утром, потом днём, потом после обеда, и с каждым разом карандаши не становились острее, а мелки не становились длиннее. Но ритуал успокаивал. Она брала каждый карандаш по очереди, подносила к глазам, проверяла грифель, откладывала. Три простых, один красный, один синий. Два куска белого мела, один жёлтый. Точилка, которую Макс одолжил ей ещё в Брукфилде. И блокнот — тот самый, с картой на первой странице и портретом Джека на последней. Уголки страниц обтрепались, обложка протёрлась до белёсых полос, но блокнот был на месте. Живой. Как она сама. — Ты готова? — спросил Артур. Он стоял у двери, уже в куртке, с рюкзаком на плече. Кинжал был у него во внутреннем кармане, и Лиза знала это по тому, как он то и дело касался груди — проверял. — Нет, — сказала Лиза. — Но я всё равно иду. — Это правильный ответ. Она убрала карандаши в поясную сумку, которую Клэр одолжила ей утром. Сумка была старой, брезентовой, с потёртым ремешком, но сидела удобно — не болталась при ходьбе. Лиза застегнула её, проверила, легко ли открывается, и кивнула. Дженни стояла у окна. Её лицо было бледным, но спокойным — как вода в озере перед грозой. Она больше не перечитывала дневник Марты. Она просто стояла и смотрела на серый город, и Лиза знала: она прощается. Не с Чикаго — с частью себя, которая боялась. Потому что сегодня бояться было некогда. Макс сидел на полу и затягивал бинт на левой руке — той, что не была обожжена. Он обмотал костяшки, прижал большим пальцем, проверяя, не сползёт ли. Нож лежал рядом, уже наточенный до зеркального блеска. — Где Рейчел? — спросила Саша. Она стояла у двери, проверяя обойму пистолета. Металл щёлкнул, входя в рукоять. — Вышла на разведку, — сказал Артур. — Сказала, проверит периметр перед нашим выходом. Саша ничего не ответила. Но Лиза заметила, как её челюсть сжалась — едва заметно, на долю секунды. Она тоже не доверяла Рейчел. Никто не доверял, кроме Артура. Но никто не говорил вслух. Клэр вышла из кухни с пакетом. Внутри были сэндвичи — холодные, с сыром и ветчиной, — и термос с чаем. — Поешьте, — сказала она. — Не знаю, когда вы в следующий раз сможете. Лиза взяла сэндвич, но не стала есть. Положила в карман. Может, позже. Может, когда всё закончится. Может, никогда. Они вышли из квартиры в шесть вечера. 17 октября 1986 года. Чикаго. Улица Мейпл-стрит. Вечер. Угольный подвал находился на Мейпл-стрит, в трёх кварталах от театра. Это был старый кирпичный дом, давно заброшенный, с заколоченными окнами и провалившейся крышей. Изабель объяснила: раньше здесь была угольная лавка, потом склад, потом — ничего. Подвал использовали во время сухого закона, чтобы переправлять спиртное в театр. Потом проход замуровали, но отец Изабель, Джулиан, нашёл его и начертил карту. Ту самую, которую Лиза теперь держала в руке. Они вошли через заднюю дверь. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то едким — не то селитрой, не то старой мочой. Пол был усыпан битым стеклом, которое хрустело под ногами. Макс шёл первым с фонарём, Артур — за ним. Лиза держалась в центре группы, за её спиной — Дженни, потом Саша и Рейчел, которая нагнала их у самого входа. — Чисто, — тихо сказала она, протискиваясь в дверь. — Периметр пуст. Фэрфаксы, похоже, не ждут гостей через подвал. — Хорошо, — сказал Артур. Лиза заметила, что Рейчел тяжело дышит, хотя не выглядит уставшей. Её глаза блестели в свете фонаря — не от страха, а от чего-то другого. От возбуждения. Лестница в подвал была узкой и крутой. Ступени — деревянные, трухлявые — прогибались под ногами. Лиза спускалась осторожно, держась за стену. Кирпич был влажным, скользким, покрытым чем-то, похожим на мох, но более тёмным и маслянистым. Пахло углём. Настоящим, каменноугольным — запах, который она помнила с детства, когда отец растапливал печку в гараже. Внизу было темно. Фонарь Макса выхватил из мрака горы угля — чёрные, блестящие, похожие на спины спящих зверей. Уголь ссыпался от стены до стены, и где-то в дальнем конце подвала, за старой ржавой тележкой, темнел проём — низкий, не выше метра, заложенный полусгнившими досками. — Здесь, — сказала Лиза, сверяясь с картой. — За досками. Макс и Артур взялись за доски вдвоём. Дерево крошилось в руках, оставляя занозы. Через минуту проём был расчищен. За ним открылся лаз — узкий, чёрный, пахнущий угольной пылью и застоявшейся водой. — Я первый, — сказал Макс. Он посветил фонарём внутрь. — Тут тесно. Очень тесно. Ползти придётся на четвереньках. — Или на животе, — добавила Саша, заглядывая через его плечо. — Метров двадцать, не меньше. Лиза сглотнула. Она не боялась темноты. Она не боялась замкнутых пространств — по крайней мере, так она говорила себе. Но когда она встала на колени и заглянула в лаз, её сердце пропустило удар. Там было не просто тесно. Там было как в гробу. — Я пойду за тобой, — сказал Артур, кладя руку ей на плечо. — Если что — я рядом. — Я знаю, — сказала Лиза. — Просто... дай мне секунду. Она закрыла глаза, сосчитала до пяти. Потом открыла и поползла. Лаз оказался ещё теснее, чем она думала. Стены из грубого кирпича сжимались со всех сторон, и через каждые несколько метров ей приходилось протискиваться боком, царапая плечи. Пыль висела в воздухе такой плотной взвесью, что фонарь Макса впереди казался размытым жёлтым пятном. Лиза дышала ртом, стараясь не кашлять. Угольная пыль оседала на языке, горькая и маслянистая. Но самое страшное было не в тесноте и не в темноте. Самое страшное было в том, что она чувствовала: этот ход — не просто туннель. Он был частью театра. Частью Маэстро. Стены здесь были пропитаны тем же сладковатым запахом, который она помнила по зеркальному фойе. И чем дальше она ползла, тем сильнее становился этот запах. — Лиза! — Голос Артура позади неё звучал приглушённо, как сквозь вату. — Ты как? — Нормально! — отозвалась она, хотя это было неправдой. Ей было страшно до дрожи. Но она продолжала ползти. Через пять метров она остановилась. Макс, который полз впереди, обернулся. — Что? — Я должна кое-что сделать. Лиза достала из сумки кусок белого мела. Прижалась к стене, нащупала относительно ровный участок кирпича и начала чертить круг. Рука дрожала — от напряжения, от неудобной позы, от страха, — но она продолжала. Круг. Подкова. Пересекающиеся дуги. Она выводила линии быстро, не задумываясь, и мел крошился, оставляя на кирпиче белые следы. — Зачем? — спросил Макс. — Чтобы никто не прошёл за нами. И чтобы Маэстро не чувствовал нас здесь. Это защита. Слабая, но... — Достаточная, — закончила за неё Дженни, которая ползла следом за Артуром. — Я чувствую, как воздух меняется. Она работает. Лиза начертила ещё один круг через пять метров. И ещё один — через десять. Пальцы, сжимавшие мел, начали саднить. Кирпич был грубым, шершавым, и она сдирала кожу на костяшках. Мел крошился, исчезал, и она достала следующий кусок. Последний. Жёлтый. Она экономила его, но здесь, в этом туннеле, экономия была смерти подобна. — Почти, — прошептала она сама себе. Через двадцать метров лаз расширился. Сначала чуть-чуть — можно было встать на колени. Потом — на корточки. Потом Макс впереди выпрямился во весь рост и выдохнул: — Выбрались. Лиза выползла последней. Она встала, отряхнула пыль с коленей, с ладоней, с лица. Руки были грязными, костяшки пальцев — сбитыми, кое-где сочилась кровь. Она вытерла их о джинсы и огляделась. Они стояли в узком техническом коридоре под сценой. Стены здесь были из бетона, пол — из старых досок, сквозь щели которых пробивался свет. Где-то наверху звучала музыка — не та, которую играют на записи, а живая, оркестровая. Скрипки, виолончели, что-то струнное и тягучее. И голоса. Сотни голосов, смешивающихся в ровный, приглушённый гул. Шаги. Смех. Звон бокалов. Саша, которая уже поднялась по приставной лестнице к смотровому люку, сделала знак рукой. Лиза, Артур, Макс и Дженни поднялись за ней. Рейчел осталась внизу — сказала, что прикроет тыл. Лиза прильнула к щели в люке. То, что она увидела, было сюрреалистичным до тошноты. Большой зал театра «Палас» сиял. Хрустальная люстра под потолком горела всеми своими сотнями свечей, заливая партер и ложи тёплым, золотистым светом. Кресла, которые вчера были пустыми, теперь были заполнены людьми — мужчинами в смокингах, женщинами в вечерних платьях, с бриллиантами на шеях и запястьях. Они смеялись, приветствовали друг друга, пили шампанское из высоких бокалов. Официанты в белых перчатках скользили между рядами, разнося подносы с канапе и бокалами. Воздух дрожал от смеси духов, сигарного дыма и сладковатого запаха, который Лиза уже ненавидела. На сцене, перед закрытым занавесом, стоял оркестр. Музыканты в чёрных фраках играли вальс — плавный, медленный, как вода в пруду. И среди них, за дирижёрским пультом, стоял человек, которого Лиза никогда не видела раньше. Он был живым — не тенью, не куклой, — но его глаза были пусты, как у Джулиана. — Это дирижёр театра, — прошептала Саша. — Бывший. Маэстро держит его как... декорацию. Лиза смотрела на гостей и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Эти люди не знали. Они пришли на закрытый показ, на великосветское мероприятие, и понятия не имели, что они — не зрители. Они были меню. В центре зала, у бархатного каната, отделяющего ВИП-ложу, стояла Сесилия Фэрфакс. Она была в чёрном вечернем платье, с бриллиантовым колье на шее, и улыбалась так, как улыбается хозяйка, принимающая дорогих гостей. Рядом с ней стояла Вивьен, холодная и надменная, как статуя. Изабель нигде не было видно. — Она должна быть здесь, — прошептала Дженни. — Изабель сказала, что будет ждать нас в техническом коридоре. — Может, задерживается, — сказал Макс. — Может, мать её не пустила. — Может. Лиза снова посмотрела на зал. На бокалы с шампанским, на смеющихся женщин, на мужчин, поправляющих бабочки. И вдруг она заметила кое-что ещё. Над сценой, на металлических мостках, двигались тени. Не человеческие — текучие, маслянистые, как та, что они видели в цирке. Они скользили по конструкциям, занимая позиции. — Он готовится, — сказала она. — Маэстро. Он знает, что мы здесь. — Тогда не будем его разочаровывать, — сказал Артур. Он достал из рюкзака кинжал. Лезвие в свете ламп блеснуло — и Лиза увидела, что гравировка снова стала чёткой. Металл залечивал себя. Или кто-то залечивал его. — По местам, — скомандовала Саша. — Лиза, ты идёшь в фойе. Рисуй круги. Везде, где сможешь. Если Маэстро пустит тени, круги их сдержат. Лиза кивнула. Она сжала последний кусок мела в руке. Пальцы саднили, но боль была далёкой, как будто не её. Как будто она уже шагнула за грань, где физическое переставало иметь значение. Они выбрались из-под сцены через боковую дверь, в технический коридор. Лиза пошла первой — налево, в сторону зеркального фойе. Макс и Саша двинулись к кулисам. Артур и Дженни остались у сцены, дожидаясь сигнала. Лиза шла по коридору, и её шаги эхом отражались от бетонных стен. Мел в руке был холодным и твёрдым. Она знала, что делает. Она знала, что, возможно, не вернётся. Но она всё равно шла. Потому что больше было некому.