Генезис. Том 2.

15 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День. Макс не спал вторые сутки. Он сидел на подоконнике в квартире Клэр, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на серую улицу. За окном моросил дождь — мелкий, противный, октябрьский. Капли стекали по стеклу, искажая очертания домов напротив, и мир снаружи казался размытым, не совсем настоящим. Рука всё ещё болела после ожога, и Макс время от времени машинально поглаживал бинт, проверяя, не просочилась ли кровь. Не просочилась. Но боль напоминала о вчерашнем ужине, об ухмылке Кристиана и о том, как соусник опрокинулся на его запястье. Он думал о другом. Он думал о том, как всаживал нож в бедро Рейчел. Это ещё не случилось — но случится. Он знал это, хотя откуда — не понимал. Может, от того, как горела его рука. Может, от того, как дрожали пальцы, когда он касался рукояти. Ему снилось, что он бьёт человека — живого, тёплого, — и чувствует, как лезвие входит в плоть. Во сне это ощущалось... правильно. И от этого было ещё страшнее. Он отогнал мысль и повернулся к комнате. Дженни лежала на диване. Клэр перебинтовывала ей ладонь — ту самую, которую она вскрыла стеклом в театре. Порез был глубоким, но чистым; крови натекло много, но вены не задеты. Дженни была бледна, однако глаза оставались ясными. Она не жаловалась. Она вообще редко жаловалась. — Ты могла истечь кровью, — сказала Клэр, затягивая бинт. Белая ткань сразу пропиталась розовым. — Могла. Не истекла. — В следующий раз предупреди, прежде чем резать себя. — В следующий раз я резану глубже. Клэр покачала головой, но ничего не сказала. Артур стоял у стола, разложив перед собой карту театра, которую дала Изабель. Его лицо было серым от усталости, но он упорно водил пальцем по линиям коридоров, повторяя маршрут. Лиза сидела в углу и рисовала круги — один за другим, тренируя левую руку. Карандаш скрипел по бумаге. Саша чистила пистолет, хотя все знали, что пули против Маэстро бесполезны, но ритуал успокаивал. В дверь забарабанили. Не постучали — именно забарабанили, громко, отчаянно, так что задребезжала цепочка. Саша вскинула пистолет. Макс спрыгнул с подоконника, сжав рукоять ножа. Артур шагнул к двери и посмотрел в глазок. — Изабель. Он открыл дверь, и Изабель буквально ввалилась внутрь. Её лицо было белым как мел, волосы растрёпаны, глаза — дикие, расширенные, красные от слёз. Она хватала ртом воздух, как будто бежала всю дорогу от особняка. От неё пахло дождём и потом. — Он... он... — она не могла говорить, только хваталась за горло. — Кто? — спросила Дженни, садясь на диване. — Кристиан! Он взял нож... он сказал, что не будет ждать представления. Что Маэстро зовёт его сейчас. Он пошёл в театр. Он хочет отдать себя сегодня. Сейчас! — Где он? — Артур уже натягивал куртку. — За кулисами. Я пыталась его остановить, но он... он ударил меня. — Изабель коснулась щеки, и только теперь Макс заметил красный след от пощёчины. — Он сказал, что я предательница. Что я заслуживаю того же, что и отец. Макс уже был на ногах. Нож сам лёг в ладонь — привычно, удобно. — Идём, — сказал он. — Быстро. 15 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», за кулисами. День. Они добежали до театра за пятнадцать минут. Днём здание выглядело иначе — менее зловеще, но не менее чуждо. Мраморные колонны блестели от дождя. Афиши на стенах обвисли, намокшие, и краска с них потекла. Главный вход был закрыт, но Изабель провела их через служебный — ту же боковую дверь, что и вчера. Внутри пахло сыростью и старым деревом. За кулисами было темно. Театральный лабиринт из гримёрок, кладовых с реквизитом, штабелей декораций. Пыльные бархатные портьеры свисали с потолка, как мёртвые птицы. В углах громоздились сломанные кресла, старые софиты, бутафорские колонны из папье-маше. Под ногами хрустели опилки и битое стекло. Макс шёл первым — он вызвался, потому что знал: если там Кристиан, то Макс — единственный, кто не колеблясь ударит. Они нашли его у задней стены сцены, возле выхода на алтарную площадку — ту самую, где вчера стоял Маэстро. Кристиан был один. Он стоял на коленях перед грубо сложенным каменным постаментом, на котором лежали увядшие цветы и оплывший свечной огарок. В руке он сжимал нож — длинный, узкий, с серебряной рукоятью. Его лицо было мокрым от слёз, но он улыбался — той самой безумной улыбкой, которую Макс видел на ужине. — Кристиан! — крикнула Изабель. — Остановись! Он повернул голову. Улыбка стала шире. — Сестра. Ты пришла попрощаться? — Ты не должен этого делать. Это не честь. Это смерть. — Смерть? — Кристиан засмеялся — коротко, лающе. — Ты ничего не понимаешь. Маэстро дарует бессмертие. Я стану частью его коллекции. Мой портрет будет висеть в галерее вечно. Мной будут восхищаться. Меня будут помнить. — Тебя будут помнить как дурака, — сказал Макс. Кристиан перевёл взгляд на него. Улыбка дрогнула. — Деревенщина с ножом. Ты думаешь, что можешь мне указывать? Ты — никто. Твоя семья — никто. Твоя жизнь — пыль. А я — Фэрфакс. Моя кровь — наследие. — Твоя кровь — корм, — сказала Дженни, выступая вперёд. Она всё ещё была бледна, но держалась прямо. — Ты не Хранитель, Кристиан. Ты не Брукс. Ты просто пешка, которую мать скормит Маэстро. — Лжёшь! — Посмотри на отца. Посмотри, что Маэстро сделал с ним. Ты хочешь такой же судьбы? Кристиан замер. На секунду Максу показалось, что он колеблется. Но затем его лицо исказилось яростью. — Отец был слаб! — заорал он. — А я — нет! Я докажу! Я докажу всем! Он вскочил на ноги и бросился вперёд — не к алтарю, а к Изабель. Нож сверкнул в его руке. Макс среагировал раньше, чем подумал. Он метнулся наперерез, пригнулся и ударил Кристиана ногой под колени — жёстко, как учил Такер. Кристиан вскрикнул, потерял равновесие и рухнул на пол. Нож вылетел из его руки и зазвенел по деревянным доскам. Макс пнул его в сторону, под декорации. — Не трогай её, — сказал он. Голос его был чужим — низким, холодным. Кристиан лежал на полу, тяжело дыша. Он не пытался встать. Он смотрел на Макса снизу вверх, и в его глазах горела чистая, незамутнённая ненависть. — Ты... ты... — он не находил слов. — Я предупреждал. Но Кристиан уже не слушал. Он перевернулся на четвереньки и пополз — не к ножу, а к алтарю. Его пальцы царапали доски, колени скользили по пыльному полу. Он полз, как раздавленное насекомое, и с каждым движением из его горла вырывался то ли смех, то ли всхлип. — Маэстро! — закричал он. — Прими меня! Я готов! Я отдаю себя! Воздух сгустился. Сладковатый запах стал невыносимым. И в дальнем конце зала, у выхода на сцену, появилась тень. Маэстро вышел из темноты бесшумно, как всегда. Его плащ струился по полу, дирижёрская палочка мерно покачивалась в такт неслышной музыке. Чёрные глаза блестели. Он смотрел на Кристиана с лёгким, почти брезгливым интересом — как гурман, которому подали блюдо, заказанное кем-то другим. — Ты звал меня, — произнёс он. Не спросил — констатировал. — Да! — Кристиан подполз ближе, протянул руки. — Я хочу быть с тобой. Я хочу быть частью тебя. Возьми меня. Возьми! Маэстро наклонил голову. — Твоя мать говорила, что ты созреешь к представлению. Но раз ты так настаиваешь... — Пожалуйста! Маэстро вздохнул — почти по-человечески. Потом протянул руку и коснулся лица Кристиана. Макс ожидал крика. Ожидал крови, дыма, вспышки. Но не было ничего. Только тишина. Кристиан замер. Краски начали покидать его с волос — они становились серыми, как пепел, потом белыми, как снег. Кожа теряла оттенок, становясь сначала бледной, потом серой, потом — цвета мокрого цемента. Глаза, всё ещё открытые, стекленели, теряя зрачки. Рот приоткрылся, но звука не вышло. Маэстро убрал руку. Кристиан остался стоять на коленях, как статуя. Его лицо застыло в выражении экстатического восторга — губы растянуты в улыбке, брови приподняты, глаза широко открыты. Но в этих глазах больше не было ничего. Ни мысли, ни чувства, ни души. — Готово, — сказал Маэстро. Он говорил буднично, как мастер, закончивший работу. — Ещё один экспонат. Сверху, с балкона, раздался звук. Один-единственный хлопок. Макс поднял голову. Сесилия стояла на балконе, опершись на перила. Она смотрела на застывшего сына, и её лицо было холодным, как мрамор. Ни слезинки. Ни дрожи в губах. Только лёгкое, едва заметное разочарование — как у покупателя, которому доставили товар с дефектом. — Он поторопился, — произнесла она тихо. — Я же говорила: жди представления. Она повернулась и ушла в тень балкона, не сказав больше ни слова. Изабель стояла, прижав руки ко рту. По её щекам текли слёзы, но она не издала ни звука. Дженни обняла её за плечи, прижала к себе. Макс смотрел на серую статую Кристиана и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не жалость. Не гнев. Что-то другое — осознание. Вот так это работает. Вот что делает Маэстро. Не убивает — забирает. И никто, даже мать, не проронит слезы. — Уходим, — тихо сказал Артур. — Сейчас. Они попятились к выходу. Маэстро не преследовал их. Он стоял над своей новой статуей, и его чёрные глаза провожали группу с выражением сытого удовлетворения. Когда они вышли на улицу, дождь всё ещё шёл. Макс подставил лицо под холодные капли и впервые за день глубоко вдохнул. Воздух был чистым. Но в голове всё ещё звучал голос Кристиана: «Я докажу». И тишина, которая пришла после. — Он сам выбрал, — сказал Артур, будто отвечая на незаданный вопрос. — Он был дураком, — сказал Макс. — Но он не заслужил такого. — Никто не заслуживает. Но это не значит, что мы можем их спасти. Макс ничего не ответил. Он сунул руку в карман, туда, где лежал нож, и сжал рукоять. Металл был холодным. Настоящим. Единственным, что он мог контролировать.