Генезис. Том 2.

15 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», большой зал. За полночь. Артур думал, что большой зал будет пустым. Так сказала Изабель: после полуночи театр затихает, даже слуги-тени уходят в подвал, даже зеркала перестают кривляться. «У вас будет час, — прошептала она, вжимая ключ от боковой двери в ладонь Дженни. — Не больше. Найдите алтарь, найдите кулон, сделайте что должны. Я задержу мать, если она проснётся». Ключ был холодным и липким от её вспотевшей ладони. Зал действительно был пуст. Но не тих. Тишина здесь была не отсутствием звука, а чем-то иным — плотным, вязким, как вода на глубине. Артур чувствовал её кожей. Она давила на уши, на грудь, на затылок. Каждый шаг по ковровой дорожке отдавался в висках глухим эхом, и ему казалось, что он идёт не по проходу между креслами, а по дну огромного аквариума, где вместо воды — тьма. Собственное дыхание звучало слишком громко, и он старался дышать через раз. Ряды кресел уходили вверх амфитеатром, теряясь в тенях. Бархатная обивка была тёмно-красной, почти чёрной в тусклом свете дежурных ламп. Ложи по бокам сцены темнели пустыми глазницами. Над ними, под самым потолком, висела гигантская люстра — хрустальная, многорожковая, — но она не горела. Только несколько лампочек по бокам сцены тлели вполнакала, как угли в остывшем костре. Их света едва хватало, чтобы разглядеть первые ряды. Пахло пылью, старым бархатом и тем же сладковатым запахом, который преследовал их с момента приезда в Чикаго. Запахом Маэстро. Здесь он был гуще всего — оседал на языке, лип к нёбу. — Где алтарь? — прошептал Макс. Его голос прозвучал слишком громко, и эхо подхватило слово, размножило, унесло под потолок: алтарь... алтарь... алтарь... — Не знаю, — ответила Изабель. Она стояла у боковой двери, через которую они вошли, и её лицо было бледным, как бумага. — Я думала, он на сцене. Но сцена пуста. Сцена действительно была пуста. Огромная, с высокими кулисами из тяжёлого бархата, с нарисованным задником — какой-то пасторальный пейзаж, деревья, озеро, — она выглядела заброшенной. Как будто здесь не играли сто лет. Но Артур знал, что это иллюзия. Как всё в этом театре. — Рассредоточьтесь, — тихо сказала Саша. Она вытащила пистолет, хотя все знали, что против Маэстро пули бесполезны. Металл щёлкнул, и звук этот резанул по нервам. — Ищите алтарь, кулон, что угодно. У нас час. Дженни шагнула к сцене. Артур двинулся за ней. Он держал в руке бейсбольную биту — старую, с обмотанной изолентой рукоятью, которую взял ещё в Брукфилде и таскал с собой как талисман. Сейчас она казалась ему детской игрушкой. Но другой не было. Дерево под пальцами было шершавым и тёплым от ладони. — Дженни, — позвал он. — Подожди. Она не остановилась. Её спина была прямой, плечи развёрнуты, и со стороны она выглядела так, будто идёт на обычную прогулку. Но Артур знал её достаточно, чтобы видеть: пальцы правой руки сжаты в кулак, а костяшки побелели. Она была в ярости. В той холодной, смертельной ярости, которая заставляет людей бросаться на амбразуру, не думая о последствиях. — Дженни! — Я чувствую его, — сказала она, не оборачиваясь. — Он здесь. Он смотрит. Артур остановился. Он тоже это чувствовал. Не взгляд — присутствие. Как будто за ними наблюдали из каждого тёмного угла, из каждой складки занавеса, из каждого пустого кресла. Зал был полон невидимых глаз. И тут свет погас. Не моргнул, не замигал — просто исчез, как будто кто-то выключил весь мир. Артур замер на месте, сжимая биту. В темноте он слышал дыхание — своё, частое, и чужое: Макс чертыхнулся где-то справа, Лиза вскрикнула и замолкла, Саша щёлкнула предохранителем. Изабель тихо, почти беззвучно заплакала. — Не двигайтесь, — скомандовала Саша. — Держитесь вместе. Но держаться вместе было невозможно. Тьма разъединяла, растаскивала, как вода растаскивает обломки корабля. Артур больше не чувствовал пола под ногами — только холод, поднимающийся откуда-то снизу, и запах, ставший вдруг невыносимо сильным. Сладкий, приторный, как гниющие лилии. А потом зажёгся свет. Одна-единственная лампа над сценой. Она не осветила зал — только вырезала из темноты круг на дощатом полу. И в этом круге стоял человек. Сначала Артуру показалось, что это человек. Высокий, худой, в длинном шёлковом плаще, который струился до самого пола, хотя ветра не было. В правой руке он держал дирижёрскую палочку — тонкую, чёрную, с серебряным наконечником. Волосы его были тёмными и гладко зачёсанными назад, а лицо — лицо было красивым. Слишком красивым. Как у статуи, которую создал скульптор, никогда не видевший живых людей, но много о них читавший. Черты правильные, но неподвижные. Кожа белая, как фарфор. Глаза — чёрные, без белков, без зрачков, две капли нефти на белом лице. И он улыбался. Не угрожающе. Не зло. Скорее — как улыбается коллекционер, увидевший редкий экземпляр. С интересом. С предвкушением. — Добрый вечер, — произнёс Маэстро. Голос его был негромким, но эхо разнесло его по всему залу, и каждое кресло, каждая стена, каждая складка занавеса повторили эти слова — шёпотом, стоном, вздохом. «Добрый вечер... добрый вечер... добрый вечер...» — Я ждал вас, — продолжил он, и его чёрные глаза остановились на Дженни. — Особенно тебя. Наследница Бруксов. Последняя из рода, который когда-то поклялся уничтожить мой вид. Ирония судьбы, не правда ли? Твой прадед служил Кроули. Твоя мать пыталась разрушить этот театр. А теперь ты стоишь здесь. Какое упорство. Какая... вкусная кровь. Дженни шагнула вперёд. Артур попытался схватить её за руку, но она вырвалась — резко, почти грубо. — Ты убил мою мать, — сказала она. Голос её был ровным, как натянутая струна. — Я? — Маэстро наклонил голову, изображая удивление. — Твоя мать убила себя сама. Она пришла в мой театр с ножом и с верой, что её кровь сильнее меня. Она ошиблась. Её кровь была сильной. Но недостаточно. — Он помолчал, и его улыбка стала шире. — Твоя, кажется, сильнее. — Проверь. Дженни вскинула руку. Артур увидел, как в её ладони блеснуло что-то тёмное — она сжимала осколок стекла, который подобрала ещё днём, в квартире Клэр. Она резанула по своей ладони — глубоко, не задумываясь, — и кровь брызнула на пол. Маэстро перестал улыбаться. Кровь Дженни не просто текла — она светилась. Слабое, алое свечение исходило от каждой капли, и там, где кровь касалась деревянных досок, доски начинали дымиться, шипеть, прожигаться до черноты. Дженни сжала окровавленный кулак, и кровь стала гуще, плотнее, собираясь в неровный, пульсирующий сгусток. Она подняла его над головой, как факел. — Ты хочешь мою кровь? — крикнула она. — Получай! Она швырнула сгусток вперёд. Кровавый шар полетел через сцену, оставляя за собой светящийся след, — и ударил Маэстро в грудь. Взрыв. Не оглушительный — глухой, как удар в огромный барабан. Ткань плаща Маэстро вспыхнула алым, и на секунду Артуру показалось, что он видит сквозь неё — не тело, а что-то другое, клубящееся, маслянисто-чёрное, как рой насекомых, спрессованных в человеческую форму. Запахло горелым шёлком и чем-то кислым. Но плащ сомкнулся, и алое свечение погасло. Маэстро стоял на том же месте, даже не пошатнувшись. Его улыбка вернулась — на этот раз холодная, как лезвие. — Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. Но мало. Он взмахнул дирижёрской палочкой — небрежно, как отмахиваются от мухи. И тень метнулась вперёд. Артур не успел заметить, как это произошло. Только что Дженни стояла посреди сцены, сжимая окровавленный кулак, — и вот уже летит через весь зал, как тряпичная кукла, и врезается спиной в кресла партера. Раздался треск — ломающееся дерево, рвущаяся обивка. Дженни упала между рядами и осталась лежать, не шевелясь. Одна рука откинута в сторону, кровь капает на ковровую дорожку. — Дженни! — Лиза рванулась к ней, но Саша перехватила её за плечо, сжала так, что пальцы побелели. — Не двигайся! — Она ранена! — Если ты побежишь, ты тоже будешь ранена. Или хуже. Артур стоял, сжимая биту. Его пальцы онемели. Он смотрел на Дженни, на её неподвижное тело, на тёмное пятно, расползающееся по обивке кресла, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное и холодное. Не страх. Бессилие. Ему хотелось закричать, но горло сжалось. Маэстро медленно повернул голову к нему. Чёрные глаза блеснули, как полированный обсидиан. — Ты, — сказал он. — Тот, кто носит кинжал. Я чувствую его. Он пахнет кровью и старой сталью. Дай мне его, и я, возможно, оставлю тебе что-нибудь. Какое-нибудь маленькое воспоминание. Например, как ты впервые увидел отца. Ты ведь уже начал его забывать, не так ли? Лицо стирается, правда? Остаётся только контур... Артур сглотнул. В горле было сухо, как в песке. — Нет, — сказал он. — «Нет»? — Маэстро приподнял бровь. — Ты отказываешь мне? Здесь? Сейчас? Когда твоя подруга истекает кровью в третьем ряду, а ты стоишь с деревянной палкой? — Не палкой. Битой. Он не знал, зачем это сказал. Наверное, потому что больше сказать было нечего. Макс за его спиной тихо, нервно рассмеялся — короткий, лающий смешок. Маэстро вздохнул — театрально, как актёр, разочарованный реакцией публики. — Что ж. Я предлагал. Вы отказались. Теперь будет скучнее. Он снова взмахнул палочкой — на этот раз медленнее, как дирижёр, начинающий симфонию. И тени в зале зашевелились. Они поползли из углов, из-под кресел, из складок занавеса — длинные, извивающиеся, как щупальца. Артур выставил биту перед собой. Дерево дрожало в его руках. Он знал, что это бесполезно. Знал, что Маэстро не остановить битой, ножом, пистолетом, даже кинжалом — пока Дженни не встанет, пока кулон не будет уничтожен, пока не случится чудо. Но он стоял. Потому что больше ничего не оставалось. — Дженни, — прошептал он, не отводя глаз от Маэстро. — Пожалуйста, вставай. Она не шевелилась. Только кровь всё ещё капала с её пальцев на ковёр, и капли эти слабо светились в темноте.