Генезис. Том 2.

14 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас». Ночь. Лиза не могла отвести взгляд от зеркал. Она думала, что после особняка «Генезис», после цирка Барнума, после фабрики в Детройте её уже ничем не удивить. Она ошибалась. Зеркальное фойе театра «Палас» было не просто комнатой с зеркалами — это был лабиринт. Стены, облицованные стеклянными панелями от пола до потолка, уходили в обе стороны, и каждый шаг множился в сотнях отражений, которые жили своей жизнью. Воздух здесь стоял густой и холодный, пах старым серебром и пылью, и где-то на грани слышимости что-то позвякивало — будто крошечные колокольчики, которых не было. Они вошли сюда через боковую дверь — Изабель провела их мимо главного вестибюля, где Кристиан всё ещё ждал звонка матери. Теперь она шла первой, и её отражение было единственным, которое выглядело нормальным. Остальные — нет. Лиза остановилась перед высокой зеркальной панелью в потрескавшейся золочёной раме. В ней отражалась девочка с блокнотом — её собственная фигура, её собственное лицо. Но что-то было не так. Отражение двигалось с задержкой. Лиза подняла руку — отражение подняло руку на долю секунды позже. Она наклонила голову — отражение повторило движение, но губы девочки в зеркале растянулись в усмешке, которой Лиза не делала. — Не смотри, — сказала Изабель. — Они играют. Чем дольше смотришь, тем больше они могут. — Что могут? — спросила Лиза, не отводя глаз. — Показывать то, чего ты боишься. Или то, чего хочешь. Или то, что Маэстро хочет, чтобы ты увидела. Лиза заставила себя отвернуться. Отражение в зеркале ещё секунду стояло, глядя ей вслед, а потом медленно растаяло, как дым. — Здесь все зеркала такие? — спросил Макс. Он держался настороженно, прижимая раненую руку к груди. — Только в этом крыле, — сказала Изабель. — Здесь Маэстро... развлекается. До представления ещё два дня, и он голоден. Зеркала — его игрушки. — Игрушки для монстра, — пробормотала Дженни. — Прекрасно. Они двинулись дальше. Лиза считала шаги, чтобы не потеряться, хотя в этом лабиринте «потеряться» было слишком мягким словом. Отражения мелькали со всех сторон — одни повторяли её движения, другие жили собственной жизнью. В одном зеркале она увидела себя старше — взрослую женщину с усталыми глазами, которая держала в руках пустой блокнот. В другом — маленькую девочку, которая сидела на полу и рисовала мелом круги, а круги вспыхивали и гасли, оставляя на стекле белые следы. — Не смотри, — повторила Изабель. — Ты художница. Ты чувствуешь это сильнее других. Лиза сжала блокнот. Она действительно чувствовала. Каждое зеркало было не просто стеклом — это был холст. Незаконченная картина. И Маэстро был художником. Плохим, извращённым, но художником. И от этого понимания её тошнило. Они миновали последнюю зеркальную панель и вышли в узкий коридор. Здесь зеркал не было — только голые кирпичные стены и тусклые лампочки под потолком. Лиза выдохнула. — Галерея дальше, — сказала Изабель. — Я должна предупредить: то, что вы там увидите... это не просто портреты. — Мы уже поняли, — сказал Артур. — Нет. — Изабель покачала головой. — Вы видели только коридор. Галерея — это сердце. Там самые старые. Самые сильные. Маэстро хранит их как... трофеи. Она толкнула тяжёлую дверь в конце коридора. За ней открылся зал. Он был круглым. Высокий потолок терялся в темноте, и где-то там, наверху, угадывался купол с росписью, но Лиза не могла разобрать деталей. Стены — от пола до того места, где начинался купол, — были увешаны портретами. Их были сотни. Они висели вплотную друг к другу, как соты в улье, и каждый был в тяжёлой раме с табличкой. Света здесь почти не было — только несколько свечей в канделябрах у входа, — но портреты светились сами. Мягким, болезненным, зеленоватым светом, который исходил не от краски, а от того, что было заключено внутри. Лиза замерла на пороге. Её рука, державшая блокнот, задрожала. — Боже мой, — прошептала она. — Бога здесь нет, — сказала Изабель. — Только Маэстро. Они вошли. Лиза шла медленно, переводя взгляд с одного портрета на другой. Она не могла не смотреть. Это было выше её сил — как художник, она должна была видеть. Как человек — не могла. Портреты были разными. Мужчины и женщины, старики и дети. Разные эпохи — она узнала костюмы двадцатых, тридцатых, сороковых годов. Разные эмоции. Вот женщина в вечернем платье смеялась, запрокинув голову, и её смех был таким живым, что Лиза почти слышала его. Вот старик в военном мундире смотрел прямо перед собой, и в его глазах стоял ужас — не застывший, а длящийся, как крик, который никогда не кончится. Вот мальчик лет десяти, сжимающий в руках скрипку, и по его щекам текли слёзы — они двигались, катились вниз, и когда они достигали края холста, то исчезали и появлялись снова. — Они все ещё там, — прошептала Лиза. — В ловушке, — подтвердила Изабель. — Маэстро забирает момент и запирает его. Навсегда. — Как долго? — Пока портрет висит. А они висят десятилетиями. Лиза остановилась перед портретом молодой женщины с ребёнком на руках. Женщина улыбалась, но её глаза были полны такого отчаяния, что Лизе стало трудно дышать. Ребёнок — младенец, завёрнутый в белое одеяльце, — не плакал. Он смотрел прямо на Лизу, и его взгляд был взрослым. Понимающим. Как будто он провёл в этой раме сто лет и знал что-то, чего не знала она. — Это миссис Эллиот, — сказала Изабель. — Бывшая прима театра. Она отказалась участвовать в представлении. Маэстро забрал её вместе с сыном. — Её сын ещё жив? — В портрете — да. Снаружи — нет. Лиза прижала блокнот к груди. Она хотела рисовать — запомнить каждое лицо, запечатлеть их, чтобы они не исчезли бесследно, — но её пальцы не слушались. Она боялась, что если начнёт рисовать, то каким-то образом впустит их в себя. Или выпустит что-то из себя. — Иди сюда, — позвала Дженни. Она стояла в центре зала, у большого портрета в золотой раме. Лиза подошла. Это был Джулиан Фэрфакс. Она видела его мельком в коридоре, когда Изабель вела их вниз, но теперь, вблизи, портрет казался ещё страшнее. Джулиан сидел в том же кресле, что и в жизни, но на холсте его лицо было живым. По щеке текла слеза — настоящая, влажная, она поблёскивала в свете свечей. Губы были сжаты в тонкую линию, но дрожали — как будто он пытался заговорить и не мог. — Он пытается что-то сказать, — прошептала Лиза. — Он всегда пытается, — сказала Изабель. — Но голоса здесь нет. Только... движение. Лиза протянула руку и коснулась холста. Краска под пальцами была тёплой. Не как нагретый солнцем камень — как живая кожа. Она почувствовала пульс. Слабый, неровный, но несомненный. Сердце, бьющееся внутри краски. — Папа, — прошептала Изабель, и её голос надломился. — Прости. Я не смогла. Дженни обняла её за плечи. Изабель не плакала — она просто стояла, глядя на отца, и её лицо было таким же бледным, как холст. — Мы вернём его, — сказала Дженни. — Я обещаю. — Ты не можешь обещать. — Могу. Потому что я Брукс. Как и он. Как и ты. Лиза смотрела на Джулиана и думала о том, что искусство должно дарить жизнь. А здесь искусство её крало. Это было извращение всего, во что она верила. Холст должен быть свободой. А здесь он был клеткой. Она достала карандаш. Её пальцы всё ещё дрожали, но теперь это была не слабость — это была злость. Холодная, острая злость, которая требовала выхода. Она открыла блокнот и начала рисовать. Не портрет Джулиана — она не хотела заточать его ещё раз. Она рисовала дверь. Тяжёлую, дубовую, с трещинами по косяку — дверь особняка «Генезис», за которой они впервые встретили Кроули. Дверь, через которую можно войти. И выйти. — Что ты делаешь? — спросил Макс. — Не знаю. — Карандаш чиркал по бумаге, оставляя быстрые, рваные линии. — Может быть, ключ. Она не знала, поможет ли это. Но она знала, что Маэстро — тоже художник. И если она сможет понять его искусство, она сможет найти в нём трещину. Артур тронул её за плечо. — Пора идти. Кристиан скоро вернётся. Лиза кивнула, закрыла блокнот. Она ещё раз посмотрела на портрет Джулиана. Слеза всё ещё текла по его щеке — бесконечная, беззвучная. — Я вернусь, — сказала она портрету. — И я нарисую выход. Они вышли из галереи. Изабель вела их обратно через зеркальное фойе, и на этот раз Лиза не смотрела на отражения. Она смотрела прямо перед собой, сжимая блокнот, в котором был набросок двери. Когда они вышли на улицу, ночной воздух показался ей самым чистым из всех, что она когда-либо вдыхала. Ветер с озера обжигал щёки, пах солью и мокрым асфальтом, и никакой сладковатый запах не примешивался к нему. — Через два дня, — сказал Артур. — Мы готовы. — Почти, — сказала Лиза. — Я ещё не нарисовала круги. — Успеешь. — Да. Успею. Она посмотрела на театр. Неоновая вывеска всё ещё мигала. «P»-«L»-«A»-«C»-«E». Место. Дворец. Ловушка. «Я нарисую выход», — подумала она. — «Для всех».