Генезис. Том 2.

13 октября 1986 года. Чикаго. Особняк Фэрфаксов. Вечер. Лиза не хотела возвращаться. Она стояла перед чугунными воротами второй раз за день, и каждый инстинкт твердил ей: «Не входи». Холодный ветер трепал воротник её куртки, забирался в рукава. Но дворецкий уже открыл дверь — тот же сутулый человек с пустыми глазами, от которого пахло нафталином, — и на этот раз он не просто впускал их. Он ждал. Как будто знал, что они придут. Как будто всё это было частью спектакля, начавшегося задолго до их приезда. — Сесилия передумала, — сказала Дженни час назад, когда они сидели в квартире Клэр, пили остывший кофе и пытались придумать план. Кофе был горьким, на дне чашки темнела гуща. — Прислала записку. Приглашает на ужин. — Это ловушка, — сказал Макс. — Конечно, ловушка. Но мы всё равно пойдём. — Почему? — Потому что она хочет нас унизить. А когда человек унижает, он проговаривается. Теперь они шли по гравиевой аллее, и Лиза смотрела на окна особняка. В них горел свет — но не тёплый, жёлтый, а холодный, почти белый, как в операционной. В гостиной, где они были утром, теперь стоял накрытый стол. Лиза увидела это через высокое окно: белая скатерть, серебро, хрусталь. Как на свадьбу. Или на поминки. Дворецкий провёл их в столовую. Она была меньше гостиной, но всё равно огромной — длинный стол на двенадцать персон, стулья с высокими резными спинками, стены, обитые тёмно-красным шёлком, который поглощал свет. В углу, у двери на кухню, стоял Джулиан Фэрфакс. Лиза не сразу поняла, что он живой. Он сидел в инвалидном кресле, застыв, как восковая фигура. Дорогой костюм-тройка, руки сложены на коленях, кожа чисто выбрита. Лицо — красивое, тонкое, с правильными чертами, — но абсолютно пустое. Как холст, с которого стёрли картину. Глаза открыты и смотрят на стену напротив, но в них не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни даже боли. Только тишина, глубокая, как колодец. От него пахло одеколоном и едва уловимым сладковатым запахом — тем самым, который Лиза уже знала. — Мой муж, — сказала Сесилия, входя в столовую. Она сменила дневное платье на вечернее, чёрное, с открытыми плечами, и надела бриллиантовое колье, которое сверкало в свете люстры так, что резало глаза. — Он не будет участвовать в беседе. Он вообще не участвует. Но я подумала, что вам будет... поучительно. Лиза смотрела на Джулиана и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было не просто тело без души — это была демонстрация. Сесилия показывала им, что бывает с теми, кто платит цену Маэстро. — Прошу к столу, — сказала Сесилия, занимая место во главе. Вивьен и Кристиан уже сидели по обе стороны от неё. Вивьен была в серебристом платье и смотрела на гостей с таким видом, будто они принесли с улицы грязь на подошвах. Кристиан — в чёрном пиджаке, с бабочкой, слишком тугой для его тощей шеи, — улыбался, и от этой улыбки Лизе хотелось отодвинуться подальше. Изабель сидела в дальнем конце стола, сжавшись в комок, как птица, которая пытается стать незаметной. Её прибор лежал нетронутым. Артур сел напротив Кристиана. Лиза — рядом с Артуром. Макс и Дженни — напротив них. Саша встала у двери, отказавшись от места за столом. — Охранница? — усмехнулась Сесилия. — Ты не доверяешь моему гостеприимству? — Я не доверяю никому, — сказала Саша. — Мудро. Подали первое — суп-пюре из спаржи, бледно-зелёный, с каплей сливок посередине. Лиза взяла ложку, попробовала. Вкус был никаким — не хорошим, не плохим, просто отсутствующим. Как будто еда тоже была частью декорации, бутафорией, которую забыли наполнить смыслом. — Расскажите о себе, — сказала Сесилия, обращаясь к Максу. — Ты, молодой человек. Кто ты? Откуда? Макс отложил ложку. Металл звякнул о фарфор. — Брукфилд. — Брукфилд. — Сесилия произнесла это слово так, будто оно было названием болезни. — И чем ты занимаешься в Брукфилде? — Выживаю. — Остроумно. — Она повернулась к Лизе. — А ты, девочка с блокнотом? Ты художница? Лиза сжала блокнот под столом. — Рисую. — Что же? — Всякое. — Покажи. — Нет. Сесилия подняла бровь. — Ты отказываешь хозяйке дома? — Я отказываю всем, кто приказывает, — сказала Лиза. — Это мой принцип. Артур под столом коснулся её колена — не то поддержка, не то предупреждение. Лиза не была уверена. Кристиан засмеялся — коротко, лающе. — У тебя дерзкие друзья, Дженнифер. Гораздо интереснее, чем ты сама. Ты всегда была скучной. Даже в детстве, когда приезжала сюда с матерью. Дженни не ответила. Она сидела прямо, положив руки на стол, и смотрела на Кристиана с выражением, которого Лиза никогда у неё не видела. Это было не презрение. Не гнев. Это было почти сочувствие. Как будто Дженни видела перед собой не врага, а жертву, которая ещё не поняла, что она жертва. — Ты меня не помнишь, — продолжал Кристиан, наклоняясь вперёд. — Маленькая Дженни, которая всё время плакала. Которая боялась темноты. Которая пряталась за юбку матери. А теперь ты пришла сюда с ножом и угрозами. Какая перемена. — Я не угрожаю, — сказала Дженни. — Я констатирую. — О, боже, — протянула Вивьен, закатывая глаза. — Вы все такие серьёзные. Прямо революционеры. Вы думаете, что можете что-то изменить? Здесь? В Чикаго? Вы — кучка детей из провинции, которые начитались страшилок. — А вы — кучка богатых наследников, которые продали души за бриллианты, — сказал Макс. — По-моему, счёт равный. Вивьен замолчала. Её лицо стало холодным, как фарфор. — Я бы посоветовала тебе следить за языком, — сказала она. — Ты в нашем доме. И не забывай, кто здесь хозяин. — Хозяин? — Макс усмехнулся. — Я думал, хозяин — Маэстро. Тишина. Вивьен сжала салфетку в кулаке. Кристиан перестал улыбаться. Даже Сесилия, казалось, замерла на секунду — но тут же взяла себя в руки. — Ты смелый, — сказала она Максу. — Или глупый. Смелые долго не живут. Глупые — тем более. — Я слышал это много раз. Пока жив. Кристиан вдруг дёрнулся. Его рука метнулась вперёд, и соусник — тяжёлый, серебряный, полный горячего грибного соуса — опрокинулся. Прямо на руку Макса. Макс вскрикнул. Не заорал — именно вскрикнул, коротко, от неожиданности и боли, и тут же замолчал, сжав зубы до скрежета. Горячая жидкость растеклась по его запястью, и кожа на глазах краснела. Лиза вскочила, схватила салфетку, прижала к ожогу. — Ой, — сказал Кристиан без малейшего сожаления. — Как неловко. — Ты специально, — сказала Лиза. — Докажи. Артур уже был на ногах. Его стул с грохотом отъехал назад. — Сядь, — сказала Сесилия спокойно. — Это была случайность. — Это было нападение. — Это был несчастный случай за моим столом. Если ты устроишь сцену, я вызову полицию. И поверь — они будут на моей стороне. Артур стоял, сжимая край стола. Лиза видела, как его пальцы побелели. Но Дженни тронула его за руку. — Сядь, — сказала она тихо. — Не сейчас. Артур сел. Макс сидел, прижимая салфетку к руке, и его лицо было бледным от боли, но он не издал ни звука. — Вот и славно, — сказала Сесилия. — Продолжим ужин. Но Лиза больше не могла есть. Она смотрела на стол, на серебро, на хрусталь, на довольное лицо Кристиана — и чувствовала, как внутри закипает ярость. Не страх — ярость. Холодная, острая, как лезвие. Она смотрела на этих людей и видела не врагов. Она видела падальщиков. Существ, которые питались чужим страхом и чужим унижением, потому что сами были пусты. Подали второе. Что-то мясное, с гарниром из овощей, нарезанных так ровно, будто их измеряли линейкой. Никто из группы не притронулся к еде. Макс держал руку под столом, и салфетка на запястье намокала. Горничная — молодая женщина в белом переднике — подошла к Джулиану. Она держала тарелку с протёртой пищей — что-то бесформенное, похожее на детское питание. Зачерпнула ложку, поднесла к его губам. Джулиан не открыл рта. Она терпеливо ждала, и через несколько секунд его челюсть механически опустилась. Ложка вошла. Горничная вытерла его губы кружевной салфеткой, и в этом жесте было столько будничной, привычной заботы, что Лизу передёрнуло. Это было не насилие. Это было хуже. Это было обслуживание пустоты. Как будто тело Джулиана было просто мебелью, которую нужно протирать от пыли. И Сесилия наблюдала за этой сценой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Как хозяйка, которая гордится своим домом. — Почему вы держите его здесь? — спросила Лиза. Голос прозвучал громче, чем она хотела. Сесилия повернулась к ней. — Он мой муж. — Он пустой. Вы могли бы отправить его в больницу. Или... — Или что? — Сесилия наклонила голову. — Усыпить, как собаку? Ты предлагаешь убить моего мужа, девочка? — Я предлагаю не выставлять его как трофей. Сесилия отложила вилку. Её глаза сузились. — Ты ничего не понимаешь. Джулиан — напоминание. Для меня. Для моих детей. Для всех, кто думает, что можно получить силу, не заплатив цену. Он заплатил. И теперь он здесь. Живой. Вечный. Разве это не прекрасно? — Это чудовищно. — Это честно. — Сесилия подняла бокал с вином, посмотрела на свет. — Мы, Фэрфаксы, не прячем своих ошибок. Мы выставляем их на вид. Чтобы помнить. Лиза смотрела на неё и понимала: она говорит правду. Не всю правду, но ту часть, в которую верит сама. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что Сесилия не была безумной. Она была абсолютно, ледяно рациональной. И её рациональность была страшнее любого безумия. Ужин подходил к концу. Подали десерт — что-то воздушное, с кремом и ягодами, — но никто не ел. Макс держал руку под столом, прижимая к ней мокрую салфетку. Лиза не выпускала блокнот из рук, хотя не нарисовала ни одной линии. Артур сидел с каменным лицом. Дженни смотрела на Сесилию не отрываясь, как будто пыталась запомнить каждую чёрточку её лица. — Что ж, — сказала Сесилия, поднимаясь. — Ужин окончен. Я надеюсь, вам понравилось. — Было... поучительно, — сказала Дженни, повторяя её собственное слово. — Я рада. — Сесилия улыбнулась — тонко, ядовито. — Завтра, я полагаю, вы захотите посетить театр. Я не буду препятствовать. Более того — я приглашаю вас. Приходите. Посмотрите. Может быть, тогда вы поймёте, с чем имеете дело. — Мы придём, — сказала Дженни. — Я на это рассчитываю. Дворецкий проводил их до двери. Когда они вышли в холодную октябрьскую ночь, Лиза наконец выдохнула. Воздух обжигал лёгкие, но он был чистым — не пропитанным сладковатым запахом, который висел в доме Фэрфаксов, как невидимый дым. — Твоя рука, — сказала она Максу. — Заживёт. — Он размотал салфетку. Кожа была красной, вздувшейся волдырями, но ожог был неглубоким. — Сволочь. Он же специально. — Конечно, специально. — Артур сжал плечо Макса. — Ты держался. Я бы сорвался. — Ты почти сорвался. — Почти не считается. Дженни стояла у ворот, глядя на особняк. В окнах всё ещё горел холодный белый свет. — Завтра театр, — сказала она. — Изабель придёт к нам утром. Я уверена. — Откуда ты знаешь? — Потому что сегодня она не сказала ни слова. Ни единого. Даже когда Кристиан обжёг Макса. Она просто сидела и смотрела в тарелку. — Дженни повернулась к группе. — Она на нашей стороне. Просто пока не знает, как это показать. Они пошли по аллее к выходу. Гравий хрустел под ногами, и этот звук казался единственным живым во всём квартале. Лиза обернулась на особняк только раз. В одном из окон она увидела силуэт. Худой, с тёмными волосами. Изабель. Она стояла, прижав ладонь к стеклу, и смотрела им вслед. Лиза не помахала. Но она запомнила этот силуэт. И когда они вернутся — она будет готова.