Генезис. Том 2.

13 октября 1986 года. Чикаго. Особняк Фэрфаксов. День. Дженни никогда не видела такого дома. Особняк Фэрфаксов вырастал из земли в северной части Чикаго, где деревья стояли ровными аллеями, а тротуары сияли чистотой, как больничные полы. Трёхэтажный, из серого камня с белыми колоннами, с высокими окнами, в которых отражалось низкое октябрьское небо, и чугунными воротами, украшенными гербом — две переплетённые буквы «Ф». Въездная аллея, усыпанная гравием, хрустела под ногами, и этот хруст казался единственным живым звуком во всём квартале. Воздух был холодным и неподвижным, как в склепе. — Впечатляет, — тихо сказал Макс, задрав голову. От его дыхания поднимался пар. — Впечатляет — не то слово. — Лиза уже держала блокнот, но не рисовала, просто прижимала его к груди, словно щит. — Это как музей. — Как мавзолей, — поправила Дженни. Она шла первой. Остальные держались позади — Артур справа, Лиза слева, Макс и Саша замыкали. Клэр осталась в машине, сказав, что не хочет лишний раз попадаться на глаза Сесилии. «Она меня ненавидит, — объяснила Клэр. — Я слишком много знаю». И осталась сидеть, глядя сквозь лобовое стекло на серый фасад. Дверь открыл дворецкий. Высокий, сутулый, в старомодном сюртуке, который висел на нём, как на вешалке. Лицо — бесстрастное, глаза — пустые, словно у куклы. Он не был Пожирателем, но Дженни почувствовала: этот человек давно перестал быть собой. Может, слуги здесь тоже платили свою цену. От него пахло нафталином и старой бумагой. — Мисс Брукс, — произнёс он без интонации. — Вас ждут. Они вошли в холл. Пол — чёрно-белая мраморная плитка, уложенная шахматным узором, и каблуки Дженни звонко цокали по ней. Стены задрапированы тёмно-бордовым бархатом, который поглощал свет. Потолок — высокий, сводчатый, с хрустальной люстрой, свисавшей на длинной цепи и слабо позвякивавшей от сквозняка. Пахло воском, старыми розами и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым. Тем самым запахом, который Дженни уже знала. Запахом Пожирателя. Здесь он был гуще, оседал на языке. Их провели в гостиную. Она оказалась огромной — больше, чем весь первый этаж дома Волкеров. Камин в дальнем конце топился, но тепло умирало, не долетая до середины комнаты. Над камином висел портрет мужчины в шёлковом плаще с дирижёрской палочкой в руке — Дженни сразу узнала Маэстро, хотя никогда не видела его лица. Он был написан в полный рост, и его глаза следили за вошедшими с холодным, оценивающим интересом. У Дженни зашевелились волосы на затылке. В центре гостиной, на диване с позолоченными подлокотниками, сидела Сесилия Фэрфакс. Она была старше, чем Дженни ожидала, но возраст не лишил её красоты — скорее, заморозил её, превратив в нечто твёрдое и острое. Платиновые волосы уложены в высокую причёску, на шее — нитка чёрного жемчуга, на пальцах — кольца с тёмными камнями. Она носила тёмно-синее платье с длинным рукавом, и её осанка была такой прямой, что казалось, будто внутри у неё арматура. Ни единой лишней складки. Рядом с ней стояли двое. Девушка лет девятнадцати — высокая, надменная, с теми же платиновыми волосами и холодными глазами матери, — и парень лет семнадцати, худой, с нервным лицом и улыбкой, которая больше напоминала оскал. От него исходил лёгкий запах одеколона и какого-то напряжения. — Вивьен и Кристиан, — негромко сказала Изабель, возникая из тени за диваном. Она была младшей — лет шестнадцать, невысокая, с тёмными волосами и глазами, которые смотрели настороженно, но не враждебно. — Мои брат и сестра. — Дженнифер Брукс, — произнесла Сесилия, и её голос прозвучал как удар хлыста по коже. — Дочь моей покойной кузины. Явилась. Дженни шагнула вперёд. Артур попытался встать рядом, но она остановила его жестом, едва подняв ладонь. — Я пришла поговорить, — сказала Дженни. — О чём же? — Сесилия откинулась на спинку дивана, не предлагая гостям сесть. — О том, как твоя мать опозорила нашу семью, выйдя замуж за нищего? О том, как ты росла в глуши, не зная ни манер, ни положения? — О театре «Палас», — сказала Дженни. — И о том, что вы там прячете. Улыбка Кристиана стала шире. Вивьен фыркнула. Изабель опустила голову. — Театр «Палас», — повторила Сесилия, пробуя слова на вкус. — И что же мы там прячем, по-твоему? — Маэстро. В гостиной стало тихо. Так тихо, что Дженни услышала, как потрескивают дрова в камине и как скрипнула половица под чьей-то ногой. — Ты смелая, — сказала Сесилия после долгой паузы. — Или глупая. Моя кузина тоже была смелой. И где она теперь? Мертва. Потому что не умела держать язык за зубами и не знала своего места. — Моя мать умерла, пытаясь закрыть театр, — сказала Дженни. Её голос был ровным, но внутри всё кипело, и она чувствовала, как нитка на запястье нагревается. — Она знала, что вы делаете. Знала про сделку. Про зрителей. Про коллекцию. И вы убили её. — Я? — Сесилия подняла бровь, и на её лице не дрогнул ни один мускул. — Твоя мать сама выбрала свою судьбу. Она пришла в театр, угрожала нам, пыталась разрушить то, что строилось поколениями. Маэстро просто... защитил семью. — Маэстро — монстр. — Маэстро — наш партнёр. — Сесилия встала. Она оказалась выше Дженни на полголовы и смотрела на неё сверху вниз, как на насекомое. От неё пахло тяжёлыми духами и холодом. — Ты не понимаешь, с чем имеешь дело, девочка. Ты выросла в бедности, с кольцом на пальце, которое для тебя — просто украшение. Но это кольцо — наследие. Кровь Бруксов. Кровь, которая может служить или кормить. Твоя мать выбрала служить. И умерла. Мы выбрали кормить. И процветаем. — Вы кормите монстра. — Мы кормим силу. Сила не бывает доброй или злой. Сила просто есть. Дженни сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и боль помогла ей удержать голос ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я не моя мать. И я не вы. — О, это очевидно. — Сесилия скользнула взглядом по её одежде — джинсам, старой куртке, рюкзаку, — и на мгновение задержалась на красной нитке на запястье. — Ты — бедная родственница, которая приехала просить подачку. Но я не дам тебе ни цента. Можешь возвращаться в свой Брукфилд и жить своей жалкой жизнью. — Я приехала не за деньгами. — Тогда зачем? Дженни выдержала её взгляд. Тишина между ними стала физической, как натянутая струна. — Я приехала сказать вам, что всё кончено. Ваша сделка, ваш театр, ваш Маэстро — всё это закончится. Не потому что я хочу. Потому что так будет. Сесилия рассмеялась. Смех был холодным, как звон разбитого стекла, и в нём не было ни капли веселья. — Какая прелесть. Ты угрожаешь мне? В моём собственном доме? — Я не угрожаю. Я предупреждаю. Кристиан шагнул вперёд, но Сесилия остановила его одним взмахом руки. — Довольно, — сказала она. — Ты сказала то, зачем пришла. А теперь уходи. И забери с собой своих... друзей. — Она обвела взглядом группу, и на её губах появилась брезгливая усмешка. — Что за компания. Подростки с ножами и блокнотами. Вы думаете, что можете противостоять тому, кто старше этого города? — Мы уже противостояли, — сказал Артур. — Кроули. Пустота. Мы остановили их. — Кроули? — Сесилия на секунду замерла. — Вы? Остановили Кроули? — Запечатали. В особняке «Генезис». Впервые за весь разговор на лице Сесилии мелькнуло что-то, похожее на интерес. Или на беспокойство. Её пальцы сжали подлокотник. — Значит, слухи не врали, — пробормотала она. — Что ж. Тем хуже для вас. Она повернулась к дворецкому: — Проводи. — Я ещё не закончила, — сказала Дженни. — Я закончила. — Сесилия даже не обернулась. — Уходите. И если я ещё раз увижу вас возле своего дома или возле театра, я не буду столь любезной. Дворецкий двинулся к группе, но Дженни не тронулась с места. Она смотрела на Сесилию, на её прямую спину, на платиновые волосы, на пальцы, унизанные кольцами. И на одно кольцо — с тёмным камнем, на указательном пальце левой руки. Камень был чёрным, и в его глубине что-то мерцало, словно тусклая искра. — У вас нет кольца с буквой «Б», — сказала Дженни тихо. Сесилия замерла. Её спина напряглась. — Что? — Кольцо. Которое носят Хранители. Которое носила Марта Брукс. Его нет ни у вас, ни у ваших детей. Вы — не Хранители. Вы — просто корм. Сесилия медленно обернулась. Её лицо было белым, как мрамор, но глаза горели ледяным пламенем. — Вон. Из моего дома. Немедленно. Дженни улыбнулась — не весело, а горько, как улыбаются люди, которые поняли что-то важное и страшное одновременно. Она развернулась и пошла к выходу. Группа последовала за ней. У двери она на секунду задержалась. Изабель стояла у лестницы, и их взгляды встретились. В глазах младшей дочери Фэрфаксов Дженни увидела не презрение и не страх, а что-то другое. Надежду. Отчаянную, почти угасшую, но всё ещё живую. Изабель чуть заметно кивнула. Дверь закрылась. Гравий захрустел под ногами. Холодный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах сухих листьев и далёкого дыма. — Ну, — сказал Макс, когда они отошли достаточно далеко, — это прошло хорошо. — Это прошло именно так, как я ожидала, — сказала Дженни. — Она не отдаст театр. Не признает Маэстро. Она слишком глубоко в сделке. — Что ты заметила? — спросила Лиза. — Ты сказала про кольцо, и она побледнела. — Она знает. Что она — не настоящий Хранитель. Что её сила — не её собственная, а заёмная. Она боится этого. И завидует мне. — Завидует? — У меня есть кольцо. Кровь. Наследие. А у неё — только сделка с монстром, который однажды потребует плату. Артур поправил рюкзак. Кинжал внутри него был тёплым — не горячим, но ощутимо тёплым, и от него шла слабая пульсация. — Мы вернёмся, — сказал он. — Но сначала нужно понять, как проникнуть в театр. — Изабель, — сказала Дженни. — Она знает. Она поможет. — Ты уверена? — Нет. Но когда она смотрела на меня, я видела. Она ненавидит этот дом так же, как я. Они вышли за ворота. Особняк Фэрфаксов остался за спиной — холодный, величественный, пропитанный запахом старых роз и гнили. Дженни не обернулась. Она знала, что ещё вернётся. И в следующий раз она придёт не просить. Она придёт забирать.