Генезис. Том 2.

12 октября 1986 года. Чикаго. Вокзал Юнион-стейшн. Утро. Чикаго встретил их ветром. Артур сошёл с поезда последним, задержавшись в тамбуре на лишнюю минуту. Ему нужно было собраться с мыслями, но мысли разбегались, как тараканы от света. Кинжал лежал во внутреннем кармане куртки, и он чувствовал его каждой клеткой кожи — не вес, не температуру, а что-то третье. Присутствие. Как будто металл больше не был просто металлом. Как будто он дышал. Платформа была забита пассажирами. Люди толкались, тащили чемоданы, обнимали встречающих. Носильщики катили тележки, заваленные багажом. Где-то играла губная гармошка — уличный музыкант сидел на перевёрнутом ящике у колонны и выводил блюз, который звучал как саундтрек к похоронам. Пахло машинным маслом, кофе и холодом — тем особенным холодом больших городов, который пробирается под одежду и остаётся там на весь день. Где-то далеко гудел поезд, и гул этот отдавался в бетонных стенах вокзала низкой дрожью. Лиза остановилась рядом с Артуром, кутаясь в шарф. Макс и Дженни стояли чуть поодаль, осматриваясь. Саша вышла из вагона последней, её лицо было каменным. Она провела всё утро в поисках Рейчел, но та исчезла. Растворилась, как капля чернил в воде. Ни в вагоне-ресторане, ни в багажном, ни в других купе её не было. — Она сошла ночью, — сказала Саша, подходя к Артуру. — На какой-то станции. Я не заметила. — Ты не могла заметить, — ответил Артур. — Это я виноват. — Ты. — Саша не стала смягчать. — Но сейчас это не важно. Важно то, что она сделала с кинжалом. — Я не знаю, что она сделала. — Вот именно. — Саша посмотрела ему в глаза. — И пока ты не выяснишь, кинжал лучше не использовать. Артур сжал лямку рюкзака. Каждое слово било в одну точку — в ту самую, где уже поселилось грызущее чувство вины. Он отдал кинжал. Он поверил списку. Он впустил врага. И теперь расплачиваться за это будут все. — Артур! Голос раздался откуда-то из толпы. Артур обернулся и увидел Клэр. Она стояла у газетного киоска, прижимая к груди потрёпанную сумку, и выглядела хуже, чем в прошлый раз. За месяц, прошедший с их телефонного разговора, она похудела ещё сильнее. Скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени, а волосы, которые раньше были собраны в аккуратный хвост, теперь висели тусклыми прядями. Но когда она увидела их, в её глазах мелькнуло что-то живое. — Вы добрались, — сказала она, подходя ближе. Голос у неё был хриплым, как будто она не разговаривала несколько дней. — Добрались, — подтвердил Артур. — Клэр, это Саша. Саша, это Клэр. Саша кивнула, коротко и сухо. Клэр ответила таким же кивком. — Где Эмма? — спросила она. — В Брукфилде. Проверяет особняк и родителей. — Понятно. — Клэр перевела дыхание. — Я нашла кое-что новое. Но не здесь. Поехали ко мне. 12 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День. Квартира Клэр была маленькой, однокомнатной, на четвёртом этаже старого кирпичного дома без лифта. Лестница пахла сырой штукатуркой и кошачьей мочой. Внутри пахло дешёвым кофе, пылью и старыми газетами, которые стопками громоздились в углах. На стенах висели вырезки из «Чикаго Трибьюн» — заметки о пропавших людях, о странных происшествиях в театральном районе, о несчастных случаях на сцене. Клэр собирала их годами. Она усадила гостей за стол, налила кофе из старой перколяторной кофеварки, которая шипела и плевалась паром. Кофе был горьким и обжигающе-горячим. Клэр разложила перед ними папку с документами. — Театр «Палас», — начала она, — был построен в 1910 году. Архитектор — Генри Фэрфакс. Это имя вам что-нибудь говорит? Дженни, сидевшая у окна, напряглась. Её пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки. — Фэрфакс — это фамилия моей двоюродной бабки. Она вышла замуж за какого-то богача из Чикаго. — Именно. — Клэр достала из папки старую фотографию. На ней был изображён величественный театр с колоннами и неоновой вывеской. — Театр «Палас» принадлежит семье Брукс-Фэрфакс уже три поколения. Сейчас им управляет Сесилия Фэрфакс, урождённая Брукс. Ваша, Дженни, родственница. Дженни взяла фотографию. Её пальцы чуть дрожали, но лицо оставалось спокойным. — Она сестра моей бабушки? — Двоюродная сестра. Ваша бабушка вышла замуж за бедняка и осталась в Брукфилде. Сесилия вышла за богача и переехала в Чикаго. С тех пор они не общались. — Клэр помолчала, отпила кофе, обожглась и тихо выругалась. — Но это не просто семейная драма. Фэрфаксы — не просто владельцы театра. Они его... кормят. — Что значит «кормят»? — спросил Макс. — Раз в год они устраивают закрытый показ. Приглашают элиту Чикаго — банкиров, политиков, промышленников. И после этого показа некоторые гости... исчезают. Или возвращаются пустыми. Как Джулиан Фэрфакс. — Муж Сесилии? — спросила Лиза. — Да. Раньше он был нормальным человеком. Весёлым, говорят, даже обаятельным. А потом что-то случилось. Он перестал говорить. Перестал реагировать. Теперь он просто сидит в своём кресле и смотрит в стену. Как кукла. Дженни отложила фотографию. Её рука сжалась в кулак. — Это Маэстро. — Да. — Клэр кивнула. — Я думаю, они заключили с ним сделку. Они дают ему зрителей, а он даёт им богатство и влияние. Но цена — их души. Джулиан заплатил первым. Теперь платят дети. — Кристиан, — прошептал Артур. — И Изабель. — Кристиан уже почти мёртв. — Клэр перевернула очередную вырезку, и бумага хрустнула. — Я слышала, он добровольно хочет отдать себя Маэстро. Хочет стать экспонатом в его галерее. А Изабель... она младшая. Тихая. Говорят, она ненавидит семью, но боится матери. Дженни встала и подошла к окну. Серый свет падал на её лицо, делая его старше, жёстче. — Они моя кровь, — сказала она. — И они служат монстру. — Они не твоя семья, — тихо сказала Лиза. — Семья — это те, кто выбирает тебя. Не кровь. — Кровь — это не просто слова, Лиза. Ты знаешь. — Дженни повернулась к ней. — Моя кровь может запечатывать Пожирателей. Их кровь может их кормить. Мы связаны. — Значит, ты можешь разорвать эту связь, — сказал Артур. — Мы можем. Дженни посмотрела на него, и он увидел в её глазах что-то, чего не видел раньше. Не страх. Не гнев. Решимость. Холодную, как сталь, решимость, которая не оставляет места сомнениям. — Да, — сказала она. — Можем. Клэр разлила остатки кофе по кружкам. — Я не знаю, как вы планируете это сделать. Но я знаю, что у вас мало времени. Следующий закрытый показ — через несколько дней. Семнадцатого октября. Если вы хотите остановить Маэстро, вы должны успеть до него. — Мы успеем, — сказала Саша. Она всё это время молчала, стоя в углу, но теперь заговорила. — Но сначала нам нужно разобраться с кинжалом. Артур достал кинжал из кармана и положил на стол. В тусклом свете квартиры лезвие выглядело больным. Гравировка расплылась ещё сильнее, чем утром, и от металла исходил слабый, но отчётливый запах — сладковатый, как гниющие цветы. — Что она с ним сделала? — спросила Лиза. — Не знаю, — сказала Саша. — Но она взяла кровь Артура. Когда он передавал кинжал, она коснулась лезвия — я видела это. И теперь кинжал связан с ним. Или с чем-то ещё. — С чем? — Может, с Маэстро. Может, с Кейном. Может, с кем-то, о ком мы даже не знаем. — Саша взяла кинжал, поднесла к свету. — Он всё ещё работает. Но каждое использование будет стоить дороже. И я не знаю, выдержит ли он ещё одну печать. — У нас нет выбора, — сказал Артур. — Если мы не используем кинжал, мы не остановим Маэстро. — А если кинжал треснет, мы выпустим всё, что в нём заперто. — Саша вернула кинжал на стол. — Думай, Волкер. Это твой артефакт. Твоя ответственность. Артур посмотрел на лезвие. Оно лежало на столе, тусклое и больное, и от него поднимался тонкий парок. Он вспомнил кузнеца из видения. Вспомнил его слова: «Ты не кузнец. Ты — заготовка». Может, кузнец был прав. Может, он действительно не умеет ковать. Но он умеет сражаться. И он будет сражаться — даже если его оружие заражено. — Я разберусь, — сказал он. — Но сначала — Фэрфаксы. Дженни взяла фотографию театра, которую Клэр оставила на столе. Долго смотрела на неё. — Тогда идём, — сказала она. — Моя семья ждёт.