Генезис. Том 2.

12 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Ночь. Эмма не спала. Она лежала в кровати Артура, натянув одеяло до подбородка, и глядела в тёмный потолок. Глаза привыкли к темноте настолько, что она различала каждую трещину в штукатурке, каждое жёлтое пятно, которое оставила протечка. Дом Волкеров был старым и разговорчивым: половицы перешёптывались под чьими-то шагами — наверное, Марк ходил в туалет, — трубы гудели, когда ветер задувал в щели, а где-то на чердаке мерно поскрипывала балка. Эмма знала все эти звуки. Когда-то она ночевала здесь после первого похода в особняк, и тогда каждый скрип казался предвестником беды. Теперь это почти успокаивало. Она села, спустила босые ноги на холодный пол. Спать не хотелось — в голове крутились обрывки прошедшего дня: слизь на камне в подвале особняка, пустые глаза Джека, голос, который произнёс фразу мёртвого наставника Лиама. И поверх всего — тарелка супа, которую поставила перед ней София, пар от бульона, слёзы, которые она не смогла удержать. Эмма не привыкла плакать. Она вообще не привыкла чувствовать что-то, кроме злости и усталости. Но этот дом вытаскивал из неё то, что она прятала даже от себя. Она накинула куртку поверх футболки и вышла в коридор. Половица скрипнула под босой пяткой. Дверь в комнату Лизы была приоткрыта — Лиам спал, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным и тихим. Свет луны падал на его плечо, и одеяло сбилось. Эмма постояла секунду, глядя на его силуэт, потом спустилась по лестнице, стараясь не шуметь, и вышла на крыльцо. Ночь была холодной и ясной. Луна висела низко над деревьями, заливая двор серебристым светом, и от этого мир казался вырезанным из чёрного картона. Пахло мокрой землёй и последними листьями, которые ещё не облетели с вязов. Эмма села на ступеньки, обхватив колени руками. Холод сразу пробрался сквозь джинсы, побежал мурашками по бёдрам, но ей было всё равно. Сзади скрипнула дверь. Она не обернулась — узнала шаги. — Ты не спишь, — сказал Лиам. Голос был хриплым со сна. — Ты тоже. — Я услышал, как ты вышла. — Он сел рядом, не спрашивая разрешения, и протянул ей плед — должно быть, стащил с дивана в гостиной. От пледа пахло пылью и чужим уютом. — Держи. Замёрзнешь. Она взяла плед, накинула на плечи. Лиам молчал, глядя на луну, и Эмма вдруг поняла: он ждёт. Не требует, не давит — просто ждёт, пока она заговорит сама. И от этого молчаливого ожидания слова пришли быстрее, чем она думала. — Мне страшно, — сказала она тихо. Лиам повернул голову, но не перебил. — Я всё время боюсь. — Она облизала пересохшие губы. — Не монстров. Не Пожирателей. Я боюсь, что однажды проснусь — и не вспомню, как пахнет этот дом. Как выглядит лицо Артура, когда он злится. Как Макс точит свой дурацкий нож. Как Лиза рисует круги. Я боюсь, что всё это исчезнет, как лицо отца Артура, как память Джека, как... всё, что мы теряем. — Она сглотнула комок в горле. — И ещё я боюсь тебя. — Меня? — В его голосе не было обиды, только тихое удивление. — Не тебя самого. А того, что будет, если я... привяжусь. — Она вытащила из-под рукава красную нитку, показала ему. Та тускло блеснула в лунном свете. — Видишь? Это не просто украшение. Это метка. Все, к кому я привязываюсь, гибнут. Или исчезают. Или забывают меня. Это как проклятие. Лиам долго смотрел на нитку. Потом взял её за руку — осторожно, как берут раненую птицу. — Ты уже показывала мне её. На крыше. Помнишь? — Помню. — И я сказал, что у меня такая же. — Он закатал рукав своей куртки. На запястье, под светом луны, красная нитка казалась почти чёрной. — Мы в одной лодке, Эмма. Ты не проклята. Ты просто... часть чего-то большего. И я тоже. — Ты не понимаешь. — Она выдернула руку, встала, отошла на шаг. — Ты не видел, что случилось с Джеком. Ты не видел, как Артур забыл лицо собственного отца. Это не просто «часть чего-то большего». Это цена, которую мы платим. И те, кто рядом с нами, платят тоже. Лиам поднялся, встал напротив неё. Лунный свет падал на его лицо, и шрам на руке, перечёркивающий линию жизни, казался сейчас глубже. — Я знаю цену. Я заплатил её, когда потерял сестру. И я решил, что больше никогда никому не позволю быть рядом. Но потом появилась ты. — Он помолчал. — Я не боюсь платить. Я боюсь не успеть. Эмма смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не ломается — именно трескается, как корка льда, под которой оказывается живая вода. Она злилась на него за эти слова. Злилась за то, что он не уходит, не пугается, не говорит «это слишком сложно». Злилась за то, что он стоит здесь, на холодном крыльце, и смотрит на неё так, будто она — не ходячая катастрофа, а что-то ценное. — Ты дурак, — сказала она. — Знаю. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. — Уже представил. И всё равно здесь. Она хотела сказать что-то ещё — резкое, колючее, чтобы оттолкнуть его, — но не смогла. Вместо этого она опустилась обратно на ступеньки и закрыла лицо руками. Лиам сел рядом. Не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча. — Я не могу обещать тебе, что всё будет хорошо, — сказал он. — Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сегодня я здесь. И завтра, если мы оба будем живы, я тоже буду здесь. Это всё, что у меня есть. Эмма отняла руки от лица. По её щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. — Это глупо, — прошептала она. — Мы на войне. Мы не должны... — Кто сказал «не должны»? — Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке была вся его простота. — Правила пишем мы, Эмма. Больше никто. Она всхлипнула — и вдруг рассмеялась. Смех был хриплым, надломленным, но настоящим. — Ты невыносим. — Я в курсе. Она вытерла глаза рукавом, потом достала из-под рукава красную нитку и протянула ему. Нитка дрожала в её пальцах. — Если ты правда хочешь быть частью этого... тогда держи. Лиам посмотрел на нитку, потом на неё. В его карих глазах отражалась луна. — Ты уверена? — Нет. Но я устала быть одна. Он взял нитку — ту самую, которую она носила с тех пор, как они вышли из особняка в первый раз. И медленно, глядя ей в глаза, обвязал её вокруг своего запястья, затянул узел. Нитка легла рядом с его собственной, и теперь на его руке их было две. — Значит, теперь мы связаны, — сказал он. — По-настоящему. Эмма коснулась его руки, провела пальцем по красной нитке, которая теперь соединяла их — буквально, физически. Его кожа была тёплой. — Теперь ты один из нас, — сказала она. — Добро пожаловать в Сеть. Они сидели на крыльце, пока луна не поднялась высоко над деревьями и холод не стал пробирать до костей. Потом Лиам помог ей подняться, укутал пледом, и они вернулись в дом. В коридоре он остановился у двери своей комнаты. — Эмма. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что пустила меня. Она не ответила — просто коснулась его плеча и ушла в комнату Артура. Дверь закрылась. Эмма легла на кровать, сжимая в кулаке жетон, и впервые за долгое время уснула без страха.