Генезис. Том 2.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Автовокзал. День. Брукфилд встретил их слякотью. Эмма вышла из автобуса первой — ей нужно было почувствовать землю под ногами, вдохнуть воздух, который не пах бензином и чужим потом. Воздух пах прелыми листьями, дымом из печных труб и чем-то ещё — тем самым запахом, который она помнила с детства, но не могла назвать. Может, так пахла осень. Может — дом. Лиам вышел следом, зябко поведя плечами. Саша — последней, с неизменным рюкзаком, в котором лежало что-то металлическое и, Эмма подозревала, смертоносное. — Тихий город, — сказал Лиам, оглядываясь. — Я думал, здесь будет... — Страшнее? — подсказала Эмма. — Не знаю. Другое. — Страшное здесь внутри. — Она поправила жетон на шее — он холодил кожу, но она уже привыкла. — Снаружи — просто город. Они пошли по Главной улице. Витрины те же, что и год назад: аптека с потускневшей вывеской, булочная, из которой пахло корицей, книжный магазин с запылёнными стопками журналов в окне. Прохожие — редкие, закутанные в шарфы — провожали их взглядами. Не враждебными, скорее любопытными. Чужаки в Брукфилде были редкостью. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». День. Особняк стоял в конце улицы, за рядом старых вязов. Его силуэт вырисовывался на фоне серого неба — знакомый, неизменный, как зубная боль, к которой привыкаешь, но которая никогда не проходит до конца. Калитка скрипнула, когда Эмма толкнула её. Дорожка, засыпанная мокрыми листьями, вела к крыльцу. На ступенях сидел Джек. Он не шевельнулся, когда они подошли. Просто сидел, привалившись спиной к двери, и смотрел в небо — точнее, сквозь него, куда-то дальше облаков. Его глаза — один зеленоватый, другой выцветший, почти серый — были пусты, как окна заброшенного дома. Ветер трепал его спутанные волосы, но он, казалось, не чувствовал холода. — Привет, Джек, — сказала Эмма. Он не ответил. Она и не ждала ответа. Саша обошла особняк по периметру, проверяя целостность печати. Её ботинки оставляли следы в мокрой траве. Эмма осталась у крыльца. Лиам стоял рядом, и она чувствовала его молчаливый вопрос — «Это он?» — но не отвечала. Потому что «он» было неправильным словом. То, что сидело на крыльце, было не Джеком. Это была оболочка. Якорь. Живая печать, которая держала Кроули взаперти ценой собственной памяти. — Ладно, — сказала Саша, возвращаясь. Её лицо было хмурым. — Внешний контур цел. Теперь нужно проверить подвал. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис», подвал. День. Дверь особняка отворилась с тем же протяжным скрипом, который Эмма помнила с прошлого года. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который они впервые почувствовали, когда вошли сюда в первый раз. Запахом Кроули. Запахом гнили, притворявшейся сладостью. — Здесь всегда так воняет? — спросил Лиам, морща нос. — Привыкнешь, — сказала Эмма. — Я не хочу привыкать. — Никто не хочет. Они спустились в подвал. Ступени были скользкими от влаги, и Эмма держалась за перила — дерево было холодным и липким на ощупь. Внизу горело серое свечение — то самое, которое не имело источника. Оно просто было. И в его свете Эмма увидела то, что осталось от печати. Камень в центре подвала был покрыт тёмной слизью. Она пульсировала — медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя. От неё поднимался пар, и запах здесь был гуще, удушливее. Саша присела на корточки, достала из рюкзака прибор — не то термометр, не то дозиметр, — и поднесла к камню. Прибор тихо запищал. — Дерьмо, — сказала она тихо. — Что? — спросила Эмма. — Печать истончается. — Саша убрала прибор в карман и вытерла нос тыльной стороной ладони. На коже остался тёмный след. — Она держится, но... это как заплатка на протекающей трубе. Рано или поздно прорвёт. — Когда? — Месяц. Может, два. Если повезёт. — Она поднялась, и колени её хрустнули. — Нужно будет усиливать. Кровь Бруксов, кинжал, ритуалы — всё, что у нас есть. — У нас нет кинжала. — Значит, нужно найти другой способ. Эмма смотрела на слизь, и её мутило. Не от запаха — от ощущения, что они борются с чем-то, что невозможно победить. Они запечатали Кроули, но он всё равно просачивался. Они запечатали Пустоту, но часы всё ещё тикали у Артура в рюкзаке. Они шли в Чикаго, чтобы запечатать Маэстро, но даже если у них получится — что дальше? Спящий? Кейн? Сколько ещё печатей им придётся ставить, прежде чем они проиграют? — Эмма. — Голос Лиама выдернул её из мыслей. — Ты побледнела. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Пойдём на воздух. Она хотела возразить, но Лиам взял её за локоть и повёл к лестнице. Его пальцы были тёплыми, и она вдруг поняла, что её собственные руки — ледяные. Она не чувствовала холода, пока он не коснулся её. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис», прихожая. День. Наверху Джек стоял у двери. Он переместился — теперь он был не на крыльце, а в прихожей, — и смотрел на Лиама. Не сквозь него — на него. Эмма замерла. Такого она не видела уже год. Джек никогда не фокусировал взгляд. — Ты, — сказал Джек. Голос был чужим. Не его. Глубже, с металлическим отзвуком, как старое эхо в пустом зале. — Что? — Лиам остановился. — Ты пахнешь железом и надеждой. Лиам побледнел. Эмма почувствовала, как его пальцы сжались на её локте — невольно, рефлекторно. — Откуда ты знаешь эту фразу? — спросил он. Джек не ответил. Его глаза снова стали пустыми, и он отвернулся к стене, потеряв интерес к разговору. Его палец начал выводить на обоях невидимые узоры. — Что это было? — спросила Эмма. — Эта фраза... — Лиам облизал губы. — Мой наставник в Бостоне так говорил. Он был Хранителем. Он погиб три года назад. Я никогда не рассказывал об этом никому, кроме... — Кроме кого? — Кроме Такера. И Мёрфи. Но Мёрфи мёртв. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тревога. — Как он мог знать? Эмма посмотрела на Джека. Тот стоял у стены и водил пальцем по обоям, как ребёнок, рисующий невидимые картинки. — Это не Джек, — сказала она. — Это то, что осталось от Кроули. Он знает то, что знали все, кого он... тронул. — Но мой наставник не был связан с Кроули. — Может, и нет. Но Хранители — это сеть. Ты сам говорил. Все мы связаны. Лиам ничего не ответил. Но его рука, сжимавшая её локоть, не разжалась. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом бабушки Дженни. День. Дом бабушки Дженни встретил их запахом выпечки и старой мебели. Тёплый, пряный воздух обнял их прямо с порога. Бабушка — маленькая, сгорбленная, в неизменном тёмном платке — открыла дверь прежде, чем Эмма успела постучать. — Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Джек сказал. — Джек? — переспросила Эмма. — Джек не разговаривает. — Со мной — разговаривает. — Бабушка посторонилась, пропуская их внутрь. — Не часто. Но сегодня утром он постучал в мою дверь и сказал: «Они вернулись». И ушёл. Эмма и Лиам переглянулись. Лиам всё ещё был бледен после встречи в особняке, но держался. В доме было тепло. Пахло яблочным пирогом и сушёными травами, свисавшими с потолочной балки. Эмма села за кухонный стол, покрытый вышитой скатертью, и бабушка поставила перед ней кружку с чаем — не спрашивая, просто поставила, как будто это было само собой разумеющимся. — У меня кое-что есть, — сказала Эмма, доставая из рюкзака свёрток. — Дневник Марты Брукс. И кулон. Мы нашли их в Детройте. И в Нью-Йорке... ещё кое-что. Она разложила на столе содержимое свёртка. Дневник — потрёпанный, в кожаной обложке, с выцветшими страницами. Кулон с буквой «Б» — тот самый, что носила Марта. Гравюру, которую они нашли в архиве «Круга». И рисунок кольца, сделанный Дженни. Бабушка взяла кулон. Её руки, покрытые старческими пятнами, дрожали — но не от слабости. От волнения. — Я думала, он потерян, — прошептала она. — Когда Марта погибла, её тело так и не нашли. Только кольцо. Кольцо передали мне, а кулон... — Она прижала украшение к груди, и её пальцы сжались вокруг него. — Она носила его, когда уезжала в Детройт. Говорила: «Это моя связь с семьёй. Если я не вернусь — передай его той, кто придёт после меня». — Теперь он у Дженни, — сказала Эмма. — Она — следующая. Бабушка кивнула. По её щеке скатилась слеза — медленно, как капля дождя по оконному стеклу. — Дженни сильная, — сказала она. — Сильнее, чем я. Сильнее, чем её мать. Но сила — это не всегда хорошо. Иногда она ломает тех, кто её носит. — Она не сломается. — Ты уверена? Эмма вспомнила Дженни на фабрике в Детройте — как она стояла в круге, истекая кровью, и держала Пустоту. Вспомнила её лицо в цирке, когда Шёпот взял у неё первое отражение. Вспомнила, как она кусала губы до крови над картой, которая чернела. — Нет, — сказала она честно. — Но я надеюсь. Бабушка долго смотрела на неё. Потом встала, подошла к старому комоду и достала из ящика небольшую картонную коробку. — Вот, — сказала она, протягивая коробку Эмме. — Это фотографии. Старые. Марта, другие Хранители, их встречи. Я хотела отдать их Дженни, но... пусть пока побудут у тебя. Ты — не Брукс, но ты — часть Сети. Этого достаточно. Эмма открыла коробку. Внутри лежали пожелтевшие снимки — люди в старомодной одежде, групповые портреты, отдельные лица. От них пахло пылью и временем. На одном из снимков она заметила молодого мужчину с пронзительными глазами и знакомыми чертами. — Это Элиас? — спросила она. Бабушка наклонилась, всмотрелась. — Да. Он был молод тогда. И глуп. Как все мы. Эмма бережно убрала фотографии обратно. Она не знала, зачем бабушка отдала их ей, но чувствовала, что это важно. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Вечер. Дом Волкеров светился тёплыми окнами. Жёлтый свет падал на мокрый тротуар, и в нём кружились редкие снежинки. Эмма остановилась у калитки, не решаясь войти. — Что? — спросил Лиам. — Я не знаю, как они меня встретят. Я не была здесь почти месяц. И я... не знаю, что им сказать. — Правду? — Правду. — Она усмехнулась. — «Здравствуйте, миссис Волкер, ваш сын потерял лицо вашего мужа, но мы всё ещё сражаемся». Отличная правда. — Тогда просто скажи, что они живы. Что Артур держится. — Это тоже неправда. — Это та правда, которая им нужна. Она посмотрела на него. Он стоял под фонарём, и свет падал на его лицо так, что морщинки у глаз казались глубже. Усталый. Замёрзший. Но всё ещё здесь. — Ты слишком хорош для этой работы, — сказала она. — Я знаю. Поэтому и пошёл в неё. Она толкнула калитку. Та скрипнула знакомо, по-домашнему. София Волкер открыла дверь раньше, чем Эмма успела постучать. Как будто ждала. Она стояла на пороге в старом фартуке, с мучными пятнами на щеках, и смотрела на Эмму так, как смотрят на собственную дочь, которая уехала слишком далеко и слишком надолго. — Эмма, — выдохнула она. — Господи, ты замёрзла. И прежде чем Эмма успела что-то сказать — что угодно, правду, ложь, что-то среднее, — София обняла её. Крепко, по-матерински, уткнувшись лицом в её волосы. От неё пахло мукой, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может, так пахли мамы. Эмма не знала. Её собственная мать никогда не обнимала её так. — Заходите, оба, — сказала София, отстраняясь и вытирая глаза. — У меня суп на плите. И чай. И пирог. И, боже мой, кто этот молодой человек? — Лиам, — сказал Лиам, протягивая руку. — Я... друг Эммы. — Друг? — София посмотрела на Эмму, потом на Лиама, и в её глазах мелькнуло то самое понимание, которое бывает только у матерей. — Ну-ну. Заходи. Они вошли. Дом был тёплым, уютным, полным запахов готовки и старого дерева. В гостиной горел торшер. Марк сидел в кресле, читал газету, но отложил её, когда увидел гостей. Он пожал Лиаму руку — крепко, по-мужски, — и предложил сесть. София поставила перед Эммой тарелку супа. Пар поднимался от бульона, и в нём плавали кусочки моркови и вермишель — такая простая, обычная еда. Эмма смотрела на эту тарелку и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не кость, не мышца — что-то другое, более хрупкое. Она взяла ложку, попробовала суп — горячий, в меру солёный, — и вдруг поняла, что по её щекам текут слёзы. — Эмма? — София наклонилась к ней. — Что случилось? — Ничего. — Она вытерла глаза рукавом. — Просто... это очень вкусный суп. София не стала расспрашивать. Она просто села рядом и положила руку на плечо Эммы — тёплую, мягкую, пахнущую ванилью. И Эмма, которая не плакала ни в особняке, ни в цирке, ни перед Пустотой, сидела и беззвучно роняла слёзы в тарелку, потому что этот нормальный бытовой уют казался ей невыносимо хрупким. Потому что где-то там, в Чикаго, её друзья ехали навстречу Маэстро. Потому что Джек сидел на холодном крыльце и забывал своё имя. Потому что печать истончалась, и никто не знал, сколько ещё продержится. Лиам сидел рядом и молчал. Он не касался её, не пытался утешить — просто был. И этого было достаточно. 11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров, комната Артура. Ночь. Позже, когда суп был съеден, а чай допит, София проводила их в комнату Артура. Там было всё по-прежнему: кровать, застеленная клетчатым пледом, стол с учебниками, жёлтое пятно на потолке от протечки, которое Марк так и не заклеил. Шторы были задёрнуты не до конца, и в щель пробивался уличный фонарь. — Ты можешь спать здесь, — сказала София. — А твой друг — в комнате Лизы. Если, конечно, вы не... — Нет, — быстро сказала Эмма. — Мы не. — Я ничего не спрашиваю. — София улыбнулась — устало, но с теплотой. — Спокойной ночи. Она вышла, закрыв дверь. Эмма осталась одна в комнате Артура. Она села на кровать, провела рукой по пледу. Ткань была мягкой, чуть колючей. Здесь всё ещё пахло им — не тем Артуром, который вёл их в бой, а тем, который делал уроки, читал комиксы и боялся, что отец узнает про разбитое окно в гараже. Она достала из кармана жетон Лиама и сжала его в кулаке. Металл был тёплым от её ладони. «КРОСС», — прочитала она в сотый раз. «Круг». Уроборос. За стеной скрипнула кровать — Лиам устраивался в комнате Лизы. Эмма слушала этот звук и думала о том, что он здесь, в её городе, в её доме, и что завтра они снова пойдут в особняк, снова увидят Джека, снова почувствуют запах гнили. Но сегодня — только сегодня — можно было представить, что никакой войны нет. Что они просто подростки, которые приехали на каникулы. Что мир — это то, что за окном, а не то, что прячется под землёй. Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Жетон лежал на груди, тёплый и тяжёлый. В соседней комнате дышал Лиам. Внизу, на кухне, тихо звенела посуда — София убирала после ужина. В трубах гудела вода. Дом жил своей тихой, мирной жизнью. Эмма уснула. И ей ничего не приснилось.