Генезис. Том 2.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Хостел и дайнер. Вечер. Макс ковырял вилкой остывший бургер. Бургер был никакой. Булки — размокшие от жира, котлета — резиновая, сыр — пластиковый. Но Макс всё равно ел, вернее, делал вид, что ест. Ему нужно было занять руки. И глаза. И мысли. Он сидел у окна в круглосуточном дайнере через дорогу от хостела. Заведение было из тех, что никогда не закрываются, потому что посетителям всё равно, который час, а официанткам — тем более. Пахло фритюром, старым кофе и хлоркой — этой вездесущей смесью, которая въедается в одежду за пять минут и не выветривается до следующей стирки. Лампы дневного света жужжали под потолком, и одна из них ритмично мигала, отбрасывая на стол прерывистые тени. Макс не смотрел на еду. Он смотрел в окно. За мутным стеклом, под мелким моросящим дождём, стояли двое. Лиам держал зонт — старый, чёрный, с погнутой спицей, — и наклонял его в сторону Эммы, хотя сам уже промок насквозь. Эмма что-то говорила, и её губы двигались быстро, нервно. Лиам слушал и время от времени кивал. Потом она замолчала, и они просто стояли — не касаясь друг друга, но и не отстраняясь, — как два магнита, которые ещё не решили, будут ли они притягиваться или отталкиваться. Макс ткнул вилкой в остатки бургера. Есть расхотелось окончательно. — Ты пялишься на них уже десять минут, — сказала Дженни, сидевшая напротив. Она не подняла головы от дневника Марты, но уголок её рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли спазм. — Я не пялюсь. Я смотрю. — Это одно и то же. — Нет. «Пялиться» — значит, быть навязчивым. А я просто... наблюдаю. — Завидовать называется, — пробормотал Артур, не глядя на него. Он крутил в пальцах солонку, и соль просыпалась на столешницу тонкой белой дорожкой. Макс хотел огрызнуться — и не смог. Потому что это было правдой. Он завидовал. Не Эмме. Не Лиаму. А тому, что между ними было. Тому, как они стояли под одним зонтом, как Лиам наклонял голову, чтобы услышать её шёпот, как Эмма поправляла воротник его куртки — машинально, не осознавая, что делает. Этого было мало — и этого было невыносимо много. Макс никогда не стоял под зонтом с девушкой. Он вообще редко думал о девушках — в его жизни было слишком много ножей, теней и бессонных ночей, чтобы оставлять место для романтики. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, он чувствовал пустоту. Не ту, глобальную, которую оставляли Пожиратели. А маленькую, личную. Пустоту в форме человека, которого у него никогда не было. — Они хорошая пара, — тихо сказала Лиза. Она рисовала в блокноте, не поднимая головы, но её карандаш двигался медленнее обычного. — Он её слушает. Она при нём не курит. — Она вообще не курит, — сказал Макс. — Именно. Дверь дайнера хлопнула, и в зал вошли Эмма и Лиам — мокрые, разрумянившиеся от холода. Эмма стряхнула капли с волос, оглядела их столик с остатками еды и сморщила нос. — Бургеры? Серьёзно? Мы завтра уезжаем неизвестно куда, может, на смерть, а вы едите бургеры? — Они были горячими, — сказал Макс. — Час назад. — Теперь они холодные и грустные. Как ты. — Спасибо, Эмма. Ты умеешь поднять настроение. — Я стараюсь. — Она села на свободный стул, и Лиам сел рядом, не спрашивая разрешения. Их плечи соприкоснулись — не специально, просто не хватило места. Но Макс заметил, что ни один из них не отодвинулся. Лиза закрыла блокнот и потянулась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она не спала нормально с тех пор, как они приехали в Нью-Йорк. Может, с тех пор, как они вообще начали эту охоту. — Давайте вернёмся, — сказала она. — Я хочу проверить карту. — Карту? — переспросил Лиам. — Она рисует карту, — пояснил Макс. — С точками. Где мы были, где Пожиратели, где нити. У неё уже целая коллекция. — Это не коллекция, — сказала Лиза. — Это... не знаю. Сеть. Лиам посмотрел на неё с любопытством, но не стал расспрашивать. Он вообще не лез с расспросами, и за это Макс был ему благодарен. В их жизни было слишком много людей, которые задавали вопросы, и слишком мало тех, кто просто молча сидел рядом. Они расплатились — Артур бросил на стол смятые купюры, не считая, — и вышли под дождь. Зонта у них не было, и они побежали через дорогу, перепрыгивая лужи и толкая друг друга. Макс бежал последним. Его нож оттягивал карман, и он придерживал его рукой, чтобы не вывалился. В хостеле пахло сыростью и чужим табаком. Они поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж, и Лиза сразу направилась к столу у окна. Её карта — большой лист бумаги, пришпиленный кнопками к стене, — ждала её. Она работала над ней каждый вечер. Начинала с контуров Брукфилда, потом добавила Детройт, потом Нью-Йорк. Очертания городов были выведены чёрной тушью, а поверх них — красные линии, соединяющие точки: особняк «Генезис», фабрика «Форд-Парк», цирк Барнума. Там, где они уже побывали, линии были жирными, уверенными. Там, где им ещё предстояло побывать, — пунктирными, дрожащими. Но сегодня Лиза делала что-то новое. Она взяла карандаш — мягкий, 3B, — и начала заштриховывать участок вокруг одного из зданий. Макс подошёл ближе и увидел, что она закрашивает не просто так — это было здание театра «Маджестик», где они проходили сегодня днём. — Что ты делаешь? — спросил он. — Не знаю, — ответила Лиза. Её рука двигалась сама. Карандаш ложился на бумагу боком, оставляя не штрихи, а сплошной чёрный слой — густой, жирный, как будто она заливала бумагу тушью. Но это был не просто чёрный цвет. Бумага под карандашом словно промокала насквозь, становясь маслянистой, почти влажной. От листа пахнуло чем-то сладковатым — не чернилами, а гнилью. — Лиза, хватит, — сказала Дженни. — Я не могу остановиться. — Почему? — Потому что оно само. — Лиза наконец оторвала карандаш от бумаги и подняла руку. Пальцы у неё дрожали, под ногтями был чёрный графит. — Я не хотела это рисовать. Я просто... почувствовала. Макс посмотрел на карту. Вокруг «Маджестика» расползлось чёрное пятно — не ровное, а с неровными, рваными краями, похожими на щупальца. Оно затекало на соседние улицы, подбиралось к Центральному парку, тянулось тонкими нитями к их хостелу. — Это он, — сказала Эмма. Её голос был глухим. — Маэстро. Он был там. В театре. Или... он до сих пор там. Ждёт. — Мы же проходили мимо, — сказал Макс. — Я ничего не почувствовал. — А я почувствовала. — Эмма коснулась жетона на шее. — Запах. Духи. Как у моей матери. Я думала, это просто воспоминание, но... — Это был он, — закончила Дженни. Она сидела на кровати и нервно кусала губы — Макс видел, что нижняя уже потрескалась до крови. — Он знает, что мы здесь. Он тянется к нам. — Или к тебе, — сказал Артур. Он не смотрел на карту. Он смотрел на Дженни. — Ты — Брукс. Если он связан с твоей семьёй, он может чувствовать твою кровь. — Тогда почему мы всё ещё живы? — Потому что он играет. — Артур отложил солонку, которую всё ещё крутил в пальцах. — Как Кроули в особняке. Как Пустота на фабрике. Они не убивают сразу. Они выжидают, пока жертва созреет. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как капает вода в кране ванной — мерно, как метроном. Лиза отложила карандаш и вытерла пальцы о джинсы, оставляя чёрные полосы. Она больше не смотрела на карту. — Это не просто карта, — сказала она тихо. — Она меняется. Я не рисую новые линии — я просто провожу карандашом по старым, и они... расширяются. Как будто он растёт. — Кто «он»? — спросил Макс, хотя уже знал ответ. — Маэстро. Его пятно. — Лиза обвела взглядом комнату. — Я не знаю, может, это я схожу с ума. Может, это всё просто чернила и бумага. Но оно тёплое. Я чувствую его через карандаш. Макс подошёл к столу и осторожно прикоснулся к чёрному пятну на карте. Бумага была холодной. Никакой магии, никакого тепла. Просто бумага. Но когда он отдёрнул пальцы, кончики были серыми — то ли от графита, то ли от чего-то ещё. — Это как нитки, — сказал он. — Мы все связаны. И эта карта — та же сеть. Только видимая. — И она чернеет, — добавила Эмма. Дженни встала с кровати, подошла к карте и долго смотрела на неё. Потом прикоснулась к пятну — как Макс, одними пальцами, — но в отличие от него, не отдёрнула руку. Она закрыла глаза. — Я чувствую его, — прошептала она. — Не здесь. Там. В Чикаго. Он ждёт и... смеётся. Он знает, что мы придём. — Как он может знать? — спросил Макс. — Потому что мы — маяк. Саша сказала. Мы светимся на их картах так же, как они — на нашей. Макс посмотрел на чёрное пятно. Оно больше не казалось просто чернилами. Он видел в нём очертания — сцену, кресла партера, фигуру в плаще, которая стояла в центре, раскинув руки. Иллюзия, конечно. Но от этой иллюзии у него похолодели руки. — Мы победим его, — сказал Артур. — Как победили Кроули. Как победили Пустоту. — Мы не победили Кроули, — возразила Эмма. — Мы заперли его ценой Джека. — Мы остановили его. Это главное. — А если цена в Чикаго будет выше? — спросила Дженни. — Если мы потеряем не одного, а... — Не говори так. — Лиза резко повернулась к ней. Её глаза блестели — не от слёз, а от гнева. — Мы не потеряем никого. Слышишь? Никого. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Потому что я нарисую круги. Много кругов. Столько, сколько нужно. И никто не умрёт. Макс хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто смотрел на Лизу — худенькую, бледную, с чёрными полосами от карандаша на джинсах, — и думал о том, что она всегда так делала. Рисовала, чтобы защитить. Рисовала, чтобы не забыть. Рисовала, чтобы не сойти с ума. — Сегодня все спят, — сказал Артур, нарушая молчание. — Завтра поезд. Утром собираемся и выезжаем. Кто хочет — может не спать, но тогда пусть сидит тихо. — Я подежурю, — сказал Макс. — Ты дежурил вчера. — Я всё равно не усну. Артур посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Ладно. Только не сиди с ножом. Ты вчера чуть не порезался. — Я не порезался. Я точил. — В три часа ночи? — В три часа ночи самое время точить ножи. Все маньяки это знают. Кто-то фыркнул — кажется, Эмма. Напряжение, висевшее в комнате, чуть ослабло, как растянутая резинка, которую наконец отпустили. Лиза закрыла блокнот. Дженни задула свечу на столе. Лиам тихо вышел в коридор — Макс слышал, как скрипнула дверь его комнаты. Макс остался сидеть у стола, глядя на карту. Чёрное пятно не двигалось. Но ему казалось — только казалось? — что оно пульсирует. Медленно, ритмично, как сердце. «Чикаго, — подумал он. — Завтра Чикаго». Он достал блокнот, пролистал до чистой страницы и написал: «Карта чернеет вокруг Маджестика. Лиза говорит, что карандаш двигается сам. Дженни чувствует Маэстро. Я не чувствую ничего. Может, со мной что-то не так?» Он перечитал написанное и добавил внизу: «Эмма и Лиам стоят под дождём, как будто война — это где-то в другой вселенной. Я им завидую. Это стыдно, но это правда». Закрыл блокнот, сунул в карман. В коридоре было тихо. Где-то далеко, внизу, портье включил радио, и сквозь стены доносилась приглушённая музыка — старый джаз, который Макс не знал, но который почему-то казался знакомым. Он положил голову на руки и закрыл глаза. Спать не хотелось. Но он всё равно заснул — провалился в темноту без снов, как в холодную воду. Когда он проснулся, карта всё ещё была на стене. Чёрное пятно не исчезло. Но ему показалось, что оно стало чуть больше.