Генезис. Том 2.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Улицы Манхэттена. День. Эмма не хотела никуда идти. Она стояла у выхода с базы, засунув руки в карманы куртки, и смотрела на серое октябрьское небо. Где-то там, за тучами, пряталось солнце — неяркое, но упрямое, как она сама. После утренней тренировки Артура, после разговора с Лиамом на лестнице, после бессонной ночи ей хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Но Лиам сказал: «Ты не видела Нью-Йорк. А Нью-Йорк не видел тебя. Это непорядок». И вот она стояла у дверей, а он уже ждал её на тротуаре — в той же серой футболке и армейских штанах, с неизменной улыбкой, которая почему-то не раздражала. — Я выгляжу как пугало, — сказала Эмма. — Пугало в Нью-Йорке — это нормально. Здесь все пугала. Она хмыкнула и вышла на улицу. В лицо ударил ветер — холодный, с привкусом реки и выхлопных газов. Лиам, не спрашивая, снял свою лёгкую ветровку и накинул ей на плечи. Ткань была прохладной снаружи, но внутри ещё хранила тепло его тела. — Замёрзнешь, — сказала Эмма. — Я из Бостона. Там зима длится с октября по апрель. Не замёрзну. Они пошли к метро, и Эмма поймала себя на том, что не возражает. Не спорит. Не пытается уйти. Запах ветровки — слабый, порошковый, как после стирки дешёвым мылом — почему-то успокаивал. Она поправила воротник и молча шагнула на эскалатор. Манхэттен встретил их шумом. Этот шум был другим, не таким, как в Бруклине или Квинсе, — громче, нахальнее, словно город специально кричал в уши каждому, кто осмелился в него войти. Такси сигналили, уличные торговцы выкрикивали цены на хот-доги, из открытых дверей баров доносилась музыка — джазовая, ленивая, но всё равно громкая. Лиам взял Эмму за локоть и повёл через поток людей — уверенно, как человек, который знает этот город, хотя не рос в нём. — Ты ориентируешься лучше, чем я думала, — заметила она. — Это просто сетка. Авеню — вверх-вниз, стриты — поперёк. Невозможно заблудиться. — Ты удивишься, на что я способна. Он засмеялся, и она опять чуть не улыбнулась. Они вышли у Центрального парка. Деревья стояли полуголые — жёлтые и красные листья ещё цеплялись за ветки, но ветер уже срывал их, бросая под ноги шуршащими охапками. Пахло прелой листвой и влажной землёй. Людей было много: бегуны с мокрыми от пота висками, мамы с колясками, старики, кормящие голубей. Обычная жизнь. Та жизнь, которую Эмма почти забыла, пока гонялась за тенями. — Здесь спокойно, — сказала она. — Да. Это мой любимый маршрут. Когда я только попал в «Круг», после операций я приезжал сюда. Сидел на скамейке и смотрел на деревья. Помогало вспомнить, что мир всё ещё существует. — А ты забывал? — Иногда. После плохих вылазок. — Он помолчал. — После той, где погибла моя сестра, я не выходил из базы две недели. Такер вытащил меня силой. Привёз сюда, посадил на эту самую скамейку и сказал: «Смотри. Листья падают каждый год. И каждый год вырастают новые. Если они могут — ты тоже сможешь». Банально, но помогло. Эмма слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Она не привыкла к таким разговорам: в их группе все держали боль при себе. Артур — потому что должен был вести. Дженни — потому что несла наследие. Макс — потому что прятался за ножом. Лиза — потому что рисовала её, вместо того чтобы говорить. А она сама? Она пряталась за сигаретами, за колкостями, за фразами «я в порядке». Она никогда не говорила о том, что чувствует, потому что боялась: если начнёшь — не остановишься. Но с Лиамом было иначе. Может, потому что он не давил. Просто шёл рядом и время от времени показывал на что-то — белку на дереве, смешную вывеску, старую карусель, — и в его голосе не было ни жалости, ни попытки «спасти». Они дошли до скамейки у пруда и сели. Вода была серой, как небо, и по ней плыли опавшие листья — красные, жёлтые, бурые. — Расскажи мне о Брукфилде, — попросил Лиам. — Зачем? — Хочу понять, откуда ты. Эмма вздохнула. Она не любила говорить о Брукфилде. Но что-то в его тоне — простое, без подтекста — заставило её начать. — Это маленький город. Все друг друга знают. Если ты чихнул на одном конце города, на другом тебе скажут «будь здоров». Там есть школа, библиотека, кафе «У Розы» и особняк, в котором живёт древнее зло. Обычный набор. — А Джек? Она помолчала. Имя Джека всё ещё отдавалось тупой болью под рёбрами. — Джек был одним из нас. В смысле — он и сейчас жив, но... он не помнит. Ни себя, ни нас, ничего. Мы запечатали Пожирателя в особняке, и Джек остался внутри как якорь. Он пожертвовал собой, чтобы эта тварь не вышла. Теперь он сидит в подвале и забывает по одному дню за раз. — Ты скучаешь по нему? — Я скучаю по тому, кем он был. Тот Джек, который сейчас в особняке, — это не он. Это... кукла. Живая, дышащая, но пустая. — Она сжала кулак, чувствуя, как нитка на запястье нагревается. — Иногда мне кажется, что мы потеряли его зря. Что мы не победили, а просто отсрочили неизбежное. А потом я смотрю на Артура, на Лизу, на Дженни — и понимаю, что они до сих пор сражаются. И я не могу сдаться. — Ты не сдаёшься, — тихо сказал Лиам. — Ты всё ещё здесь. — Пока да. Они замолчали. Ветер трепал воду, гнал рябь от берега к берегу. Где-то вдалеке играла скрипка — уличный музыкант, наверное, — и мелодия была грустной, но не безнадёжной. — Мою сестру звали Кейт, — вдруг сказал Лиам. — Она была младше меня на два года. У неё были рыжие волосы и веснушки — знаешь, такие, которые не исчезают даже зимой. Она мечтала стать врачом. Педиатром. Говорила: «Я хочу, чтобы дети не боялись врачей». — Что случилось? — Мы были в Бостоне. Я тогда ещё не знал о Пожирателях. Мы возвращались из кино, и вдруг она застыла. Просто замерла посреди тротуара. А потом начала кричать. Она кричала и кричала, и я не мог её остановить. — Его голос дрогнул. — Её забрали. Не тело — разум. Когда её нашли через два дня, она была пустой. Как твой Джек. Только она не была Хранителем. Она просто... погасла. Эмма не знала, что сказать. Она могла бы сказать «мне жаль», но это было бы глупо. Вместо этого она достала из кармана жетон — тот самый, с гравировкой «Кросс. Круг», — и протянула Лиаму. — Ты дал мне его на удачу. Но, кажется, удача нужна тебе не меньше. Лиам посмотрел на жетон, потом на неё. — Я дал его тебе не на удачу, Эмма. Я дал его, чтобы ты помнила: есть кто-то, кто ждёт тебя. — Я не умею ждать. — Я тоже. Поэтому я иду с тобой в Брукфилд. Она хотела возразить, но опять не смогла. Пальцы сжали жетон. Металл нагрелся от её ладони, и она почувствовала биение — чужое, ровное, как сердце. Или это ей только казалось. — Ты слишком добрый, — сказала она наконец. — Таким, как ты, долго не живут. — Я знаю. Но пока живу. Он встал и протянул ей руку. Эмма посмотрела на его ладонь — ту самую, на которой белел шрам, перечёркивающий линию жизни. Потом взяла её и поднялась. Рука Лиама была тёплой, шершавой, надёжной. Она не хотела её отпускать — и не отпустила. Они пошли дальше по аллее, теперь держась за руки. Листья падали под ноги, и Эмма думала, что если бы можно было остановить время, она остановила бы его здесь — в этом парке, с этим человеком, который почему-то не боится её проклятия. На углу парка они заметили старый театр. Здание было обшарпанным, с облупившейся лепниной и тёмными окнами. Над входом висела выцветшая вывеска: «Маджестик». Вокруг театра стояли строительные леса — видимо, его ремонтировали, но в этот день никто не работал. У входа трепыхался на ветру обрывок афиши, приклеенный к доске. Эмма остановилась. Что-то было не так. Не с театром — с ней. Воздух вдруг стал гуще, тяжелее, наполнился запахом. Не уличным — другим. Пыль. Духи. Старая ткань. Так пахло в гардеробе её матери, когда она была маленькой. Ландыш и что-то сладкое, почти приторное. — Что это? — прошептала она. — Что? — Лиам непонимающе оглянулся. — Запах. Ты чувствуешь? — Ничего особенного. Бензин, наверное, или... — Нет. — Эмма отпустила его руку и подошла ближе к афише. Обрывок колыхался на ветру, открывая фрагмент изображения: мужчина в шёлковом плаще, с дирижёрской палочкой в руке. Лицо было размыто, но плащ — плащ она видела отчётливо. Именно таким, каким она его представляла, когда думала о Маэстро. И от афиши шёл тот самый запах. Духи. Пыль. Ландыш. Голова закружилась. Эмма пошатнулась, и Лиам подхватил её за плечи — крепко, надёжно. — Эмма! Что с тобой? — Я не знаю. — Её голос звучал глухо, как из-под воды. — Этот плащ... он напоминает мне... — Что? — Маму. — Слово вырвалось раньше, чем она успела его остановить. — Она пользовалась такими духами. И плащ... она любила театр. Мы ходили с ней в театр в Брукфилде, когда я была маленькой. Единственное, что мы делали вместе. А потом она умерла. Лиам смотрел на неё, и в его глазах была тревога — не за себя, за неё. Эмма заставила себя выпрямиться. Запах исчез. Только ветер и бензин. — Это не просто афиша, — сказала она, всё ещё глядя на обрывок. — Это он. Маэстро. Я чувствую его. — Но Чикаго далеко. Как он может... — Не знаю. Может, это эхо. Может, он тянется к нам, как мы тянемся к нему. — Она вспомнила слова Саши: «Вы светитесь на карте Пожирателей, как маяк». — Мы — маяк. И он видит нас. Уже видит. Она отступила от афиши, словно та могла ожить. Лиам не спускал с неё глаз. — Мы можем уйти отсюда, если хочешь. — Нет. — Эмма покачала головой. — Если он хочет меня напугать, пусть старается лучше. Я не боюсь запаха. Я боюсь забыть запах. — Она коснулась жетона на шее. — Теперь я знаю, на что он способен. Это просто информация. — Ты поразительная, — тихо сказал Лиам. — Я пугало из Брукфилда. — Тогда я чучело из Бостона. Пара уродов. Она вдруг коротко, нервно рассмеялась. Смех прозвучал хрипло, как будто она давно не пользовалась этой мышцей, но он был настоящим. Лиам улыбнулся. Они пошли дальше, оставив театр за спиной. Эмма больше не оглядывалась, но внутри остался холодный осадок — как воспоминание о прикосновении, которое ещё не случилось, но уже оставило след. Маэстро знал о ней. Или начинал догадываться. Это означало, что в Чикаго их ждёт не просто бой, а личная встреча. И она должна быть готова. Остаток дня они провели в маленькой закусочной на пересечении двух улиц. Внутри пахло жареным мясом и кофе, окна запотели от тепла. Ели бургеры, пили колу, говорили о пустяках. Лиам рассказывал о своей первой тренировке с Такером — как его уложили на лопатки за три секунды, — и Эмма почти смеялась. Потом они сидели у окна и смотрели, как прохожие спешат по своим делам, не подозревая о том, что в мире существуют твари, питающиеся страхом и памятью. — Когда мы вернёмся из Брукфилда, — сказал Лиам, — может, сходим куда-нибудь ещё? В кино, например. — Ты меня на свидание зовёшь? — А похоже на что? Эмма помолчала, вертя в пальцах соломинку. Та гнулась и скрипела. — Похоже на глупость. Война, Пожиратели, Спящий под Лондоном — а ты зовёшь меня в кино. — Именно поэтому. Потому что, если мы не будем ходить в кино, они победят. Не магией — скукой. Они хотят, чтобы мы забыли, ради чего живём. А я не хочу забывать. Она посмотрела ему в глаза — карие, с золотинками, — и вдруг поняла, что тоже не хочет. Может быть, впервые за год. — Ладно, — сказала она. — Но только если фильм будет хороший. Никаких ужасов. Ужасов у меня на работе хватает. Лиам улыбнулся, и от этой улыбки у неё потеплело в груди. Она не сказала «да». Но и «нет» не сказала тоже. Когда они вернулись на базу, солнце уже клонилось к закату. В коридоре их встретил Макс. Он сидел на полу, протирая нож промасленной тряпкой, но, увидев Эмму и Лиама вместе, ничего не сказал — только кивнул и отвёл взгляд. Эмма знала этот взгляд. Он означал: «Я всё понял, но лезть не буду». За это она и ценила Макса. Лиам задержался у двери её комнаты. — Я рад, что мы поехали, — сказал он. — Я тоже. — Она помялась. — Не думала, что скажу это. — Я знаю. — Он коснулся её плеча, легко, как перо, и ушёл в свою комнату. Эмма осталась в коридоре одна. Она достала из кармана пачку сигарет — и обнаружила, что та пуста. Только крошки табака на дне. Она скомкала пачку и выбросила в урну. Потом сжала жетон на груди и подумала: «Завтра Брукфилд. Особняк. Джек. Родители». А потом — Чикаго. Но сегодня она не будет думать об этом. Сегодня она просто ляжет спать и, может быть, даже уснёт. Ночью ей приснился человек в шёлковом плаще. Он стоял на сцене и дирижировал оркестром, которого не было. И пахло от него ландышами и старой пылью.