Генезис. Том 2.

6 октября 1986 года. Детройт — Нью-Йорк. Автобус. Утро. Макс сел у окна. Место досталось по жребию — Артур вытащил короткую спичку, Лиза длинную, Эмма просто сказала «я сзади» и, едва зайдя, легла на два сиденья, поджав ноги. Дженни опустилась через проход, прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза ещё до того, как водитель захлопнул дверь. Все молчали. После фабрики слова ощущались лишними — мелкими, как битое стекло, которое только зря ранит язык. Что нужно было сказать, сказали в мотеле. Что нужно было сделать — сделали. Теперь оставалось просто ехать, и это «просто» давалось тяжелее всего. Автобус вырулил с автовокзала Детройта в семь двадцать три. Двигатель гудел низко и надсадно, пол под ногами вибрировал. Макс глянул на свои новые часы — дешёвку с пластиковым ремешком, которую купил в ларьке перед отъездом. Старые часы с Пустотой Артур упрятал в рюкзак, завернув в свитер. И всё равно Макс слышал их тиканье — даже сквозь ткань, даже через разделявшее их расстояние. Или это ему только казалось. — Ты их чувствуешь? — спросил он, кивнув на рюкзак. Артур сидел рядом. Пожал плечами, но как-то неубедительно. — Иногда. Как второй пульс. Как будто внутри запястья завёлся ещё один будильник. — Это нормально? — Ничего из того, что с нами происходит, не нормально. — Он отвернулся к окну. Макс тоже уставился в стекло. Детройт исчезал за спиной — серые дома с облупившейся краской, ржавые заводские трубы, заколоченные витрины с выцветшими вывесками. Город, который они оставили с облегчением. Не потому, что он был плох. Потому что он был мёртв и не хотел оживать, и находиться в нём значило чувствовать эту мёртвость кожей. За окном потянулись поля — мокрые, серые, с редкими перелесками, где голые ветки чернели на фоне низкого неба. Дождь начался через час после выезда. Мелкий, противный, он барабанил по крыше, и звук был как дробь тысячи крошечных пальцев. Дворники скрипели, размазывая воду по стеклу, и этот скрип действовал на нервы. — Ты боишься Нью-Йорка? — Лиза перегнулась через спинку сиденья, и её волосы мазнули Макса по плечу. — Нет. — Врёшь. — Боюсь, — сказал он тише. Лиза кивнула, будто этот ответ её устраивал. Села обратно, достала блокнот, начала рисовать. Макс не видел что именно, но слышал, как карандаш чиркает по бумаге — быстро, зло, с нажимом. Грифель иногда крошился, и она сдувала крошки на пол. Он закрыл глаза. Толидо. Остановка. Автобус затормозил у автовокзала в половине одиннадцатого, дернувшись так, что Макс чуть не приложился лбом о переднее сиденье. Водитель объявил двадцать минут. Макс выбрался первым — нужно было размять затёкшие ноги, вдохнуть воздух, который не пах бы бензином и чужим потом. На улице было сыро и зябко, пахло мокрым асфальтом и жареным луком из закусочной. Автовокзал оказался маленьким, обшарпанным — жёлтый кафель на стенах, деревянные скамьи с облезшим лаком, единственный автомат с газировкой, который гудел, как рассерженный шмель. Эмма купила кофе в бумажном стаканчике. Сделала глоток, поморщилась. — Бурда. — Зато горячая, — сказал Артур, отхлёбывая из своего. — Зато. Дженни стояла у расписания, изучала маршрут, прикусив губу. Ветер трепал её волосы и задувал под куртку. — До Нью-Йорка ещё часов девять, — сообщила она. — Будем к ночи. — Если не сломаемся, — буркнул Макс. — Ты всегда ждёшь худшего. — И оно всегда приходит. Водитель посигналил — резко, дважды, — и группа снова зашла в автобус. В салоне прибавилось пассажиров: трое новых, занявших места в передней части. Двое мужчин в рабочих куртках, от которых пахло соляркой, и пожилая женщина с корзиной, прикрытой клетчатым платком. И ещё один. Макс заметил его сразу — даже не глазами, а каким-то внутренним толчком, от которого напряглись плечи. Мужчина сидел в середине салона, через два ряда от них. Лет шестьдесят — шестьдесят пять. Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Серый плащ — слишком лёгкий для октября, без подкладки, без шарфа, — но ему, кажется, было всё равно. Лицо как старая древесина, прорезанная глубокими морщинами. Глаза светлые, почти прозрачные, как вода в банке. Он не читал. Не смотрел в окно. Не спал. Просто сидел, сложив руки на коленях ладонями вниз, и смотрел прямо перед собой. — Видишь? — тихо спросил Макс. Артур проследил за его взглядом. — Вижу. — Он смотрит на нас. — На пассажиров все смотрят. Это не преступление. — Не на пассажиров. На нас. Мужчина повернул голову — медленно, плавно, как будто услышал их слова сквозь гул двигателя и шорох шин. Макс встретился с ним взглядом. Секунда. Две. Холод пошёл не по коже — внутри, под рёбрами, как ледяная вода, которая медленно заполняет пустоту. Такой же холод он чувствовал на фабрике, когда Пустота приблизилась вплотную. Только этот холод был другим — не голодным, а оценивающим. Как будто его рассматривали, взвешивали и делали выводы. Мужчина отвёл взгляд. Макс выдохнул и только сейчас заметил, что всё это время не дышал. Автобус тронулся. Дорога пошла через южный Мичиган, потом — Огайо. Поля сменялись перелесками, перелески — полями. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на стекле грязные разводы, сквозь которые мир казался размытым и нереальным. Макс смотрел в окно, но краем глаза, боковым зрением, постоянно держал мужчину в сером. Тот не двигался. Не доставал книгу. Не просил воды. Не ходил в туалет в конец салона. Только сидел, иногда поправляя манжету на правом запястье — не нервно, а машинально, как делают люди, которые носят часы и привыкли их проверять. На втором часу Макс заметил татуировку. Мужчина поднял руку поправить воротник — обычный жест, — и манжета сползла на сантиметр. Под ней мелькнуло чёрное. Змея, кусающая собственный хвост. Уроборос. Макс читал о таком в энциклопедии, которую нашёл в библиотеке Брукфилда: вечность, цикл, замкнутый круг, символ, которому тысячи лет. — Артур, — сказал он одними губами. — Вижу. — Это не случайно. — Не случайно, — эхом отозвался Артур, и рука его сама потянулась к рюкзаку, туда, где лежали часы. Макс достал блокнот, записал быстро, корявым почерком: «Толидо. Мужчина, серый плащ. Тату уроборос на правой руке. Следит за нами». Сунул блокнот обратно в карман. — Может, подойти? — спросила Лиза, которая тоже заметила; она отложила карандаш и теперь сидела прямо, напряжённая, как струна. — Не надо. — Артур покачал головой. — Если хочет что-то сказать — скажет сам. — А если не хочет? — Тогда не наше дело. Макс не был согласен, но спорить не стал. Артур прав в одном: провоцировать незнакомца, который смотрит так, будто знает их имена, — плохая идея. Он снова уставился в окно. Кливленд появился через четыре часа. Автобус въехал в город по серой развязке, мимо складов с выбитыми окнами, мимо заводов, не лучше детройтских. Макс увидел озеро — свинцовое, холодное, сливающееся с небом на горизонте так, что нельзя было понять, где кончается вода и начинаются тучи. Чайки кричали над причалами, но крика их не было слышно сквозь шум двигателя. Мужчина в сером встал. Макс напрягся так, что заныли плечи. Артур выпрямился. Лиза перестала рисовать и замерла с карандашом в воздухе. Мужчина медленно пошёл по проходу к выходу. Шаги его были почти беззвучными — только лёгкий скрип половиц под ковровой дорожкой. Проходя мимо их ряда, он остановился. Ровно на секунду. Повернул голову к Артуру. От него пахло чем-то старым — не неприятным, а именно старым: сухой бумагой, пылью, одеколоном, который вышел из моды десятилетия назад. — Передайте Элиасу, — голос был сухой, с металлическим оттенком, как старая аудиозапись, — протокол нарушен. За периметром следят. — Кто вы? — Артур подался вперёд. Мужчина не ответил. Вместо этого он приподнял манжету — медленно, давая рассмотреть. Татуировка уробороса проступила отчётливо: чёрная змея, кольцо, чешуя, глаз с вертикальным зрачком. — Вы из «Круга»? — Лиза подалась через спинку сиденья. — «Круг» не один. — Мужчина поправил манжету обратно, и ткань скрыла змею. — Запомните это. Он пошёл дальше. Дверь автобуса открылась с шипением, впустив холодный воздух и запах озера — сырой, с примесью водорослей и ржавчины. Мужчина спустился по ступенькам на тротуар, поднял воротник плаща и растворился в серости Кливленда, как капля чернил в воде — сначала был силуэт, потом тень, а потом ничего. Дверь закрылась. Автобус тронулся. — Что за хрень? — выдохнул Макс. Артур молчал, глядя на опустевший проход. — Ты записал? — спросил он через секунду. — Да. «Протокол нарушен. За периметром следят». И про «Круг» не один. — Зачем он показал тату? — Чтобы мы поверили. — Поверили во что? — Лиза всё ещё сидела, вцепившись в спинку сиденья. — В то, что он свой. — Дженни не открыла глаз, но голос прозвучал ясно. Она не спала — слушала каждое слово. — Или чужой, который притворяется своим. — Как Кейн? — спросил Макс. — Как Кейн. Артур посмотрел на рюкзак, где лежали часы с Пустотой. Тиканье их стало громче — или это кровь стучала в ушах. — Элиас говорил, что в «Круге» не все чисты. Что есть те, кто хочет использовать Пожирателей для своих целей. — Этот хотел нас предупредить, — сказала Дженни и наконец открыла глаза. — Или запутать. Замолчали. Автобус катил дальше, и гул двигателя снова заполнил салон. Лиза открыла блокнот, нашла чистую страницу и начала рисовать по памяти. Змея, кусающая хвост. Круг, линия, чешуя — каждый штрих ложился точно, как будто рука знала сама. Глаз она заштриховала особенно тщательно, и он смотрел с бумаги — холодный, живой, оценивающий. — Оставлю для Саши, — сказала она. — Может, она знает, что это значит. — Или Элиас. — Или Элиас. Макс молча смотрел в окно. Кливленд исчез. Поля вернулись, но теперь за каждым деревом, за каждой встречной машиной, за каждым далёким силуэтом у дороги ему мерещилась тень — человек в сером плаще, или кто-то другой, кто следит за периметром, о котором они ничего не знают. — Мы не одни, — сказал он вслух. — Уже знаем. — Артур переложил рюкзак с пола на колени, поближе к себе. — Кто-то подбросил фото. Кто-то прислал записку. Кто-то сел к нам в автобус. Это не совпадения. — Это игра. — И мы в ней пешки. — Или ферзи. — Эмма свесила голову с заднего сиденья; волосы упали вниз, как водоросли. — Пешек едят первыми. Мы ещё живы. Никто не засмеялся. Поздний вечер. Пенсильвания. За окном темнело. Огни редких городков мелькали и гасли, как спички на ветру. Макс перестал смотреть в окно и уставился в спинку переднего сиденья. Кожа на ней была потрескавшаяся, кое-где порванная — кто-то ковырял пальцем, оставляя рваные дыры. Он машинально сунул палец в одну, но тут же отдёрнул — внутри было холодно и жёстко. — У тебя руки дрожат, — заметил Артур, не поворачивая головы. — Устал. — Мы все устали. — Я больше, чем все. — Почему? — Потому что я не сплю. — Макс потёр глаза тыльной стороной ладони. — Я не спал в мотеле, не спал в автобусе, не спал в Детройте, не спал в Брукфилде. Я, кажется, вообще разучился спать. Артур повернулся к нему всем корпусом. Сиденье скрипнуло. — Хочешь, я посторожу? — Ты и так сторожишь. Ты сторожишь всех. — Макс смотрел на свои руки — пальцы действительно дрожали, мелко, противно. — Это не помогает. — Что помогает? Он задумался. — Нож под подушкой. — Он у тебя есть. — Он всегда есть. Артур кивнул — просто, без лишних слов, будто это всё объясняло. — Когда вернёмся в Брукфилд, я попрошу отца записать тебя к нормальному врачу. Не к психологу. К тому, кто разбирается в бессоннице. — Думаешь, это бессонница? — Думаю, это страх. А страх не лечат таблетками. Макс хотел возразить, но не стал. Артур был прав, и от этого становилось только хуже. Он замолчал, снова уставившись на дыру в спинке сиденья. — Мне нужны сигареты, — раздался голос Эммы из заднего ряда. Она не спала — слушала их разговор, лёжа на спине и глядя в потолок. — Ты бросила, — бросил Макс. — Я не бросала. Я пытаюсь. — Не ври. — Сам не ври. Макс замолчал. Лиза, сидевшая через проход, протянула Эмме свой блокнот. — Нарисуй, — сказала она. — Что? — Что угодно. Помогает. Эмма взяла блокнот, повертела в руках, пролистнула несколько страниц с меловыми кругами и уроборосом. Потом взяла карандаш и нарисовала квадрат — ровный, с прямыми линиями, без единого наклона. Внутри квадрата — точка. — Что это? — Лиза заглянула через плечо. — Мы. Точка в квадрате. Заперты. — Или защищены, — сказала Лиза. — Одно и то же. Она вернула блокнот и снова легла, закинув руки за голову. Макс закрыл глаза. Под веками плыли круги — белые меловые линии на сером бетоне. Он видел их даже сейчас, сквозь усталость и нервную дрёму. Круги, подковы, пересекающиеся дуги. Защита. Ловушка. И то и другое сразу. «Протокол нарушен, — повторил он про себя, и слова отдались эхом в голове. — За периметром следят». Кто следит? Где этот периметр? И почему Элиас им ничего не сказал? Он открыл глаза. Артур спал, уронив голову на свёрнутый свитер, прижатый к окну. Дженни смотрела в окно на огни, бегущие мимо — жёлтые, редкие. Лиза рисовала. Эмма лежала, глядя в потолок. Автобус катил в ночь. Нью-Йорк был впереди. Где-то там, в бетонных джунглях, за мостами и тоннелями, их ждал кинжал. Кинжал, ради которого они ехали через полстраны, не зная, вернутся ли. Кинжал, который мог запечатать Маэстро. Кинжал, который давал им шанс. Маленький шанс. Но другого не было. Макс закрыл глаза и впервые за двое суток провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как обморок. Только тиканье часов в рюкзаке Артура ещё долго отдавалось где-то на грани слуха. Когда он проснулся, за окнами горел свет — целое море огней, далёких и близких, как рассыпанные угли. Нью-Йорк приближался. Запахло выхлопными газами и рекой — сыростью, машинным маслом и чем-то ещё, электрическим, как озон перед грозой.