Генезис. Том 2.

7 октября 1986 года. Нью-Йорк. Порт-Аторити. Вечер. Эмма вышла из автобуса последней. Она задержалась в проходе нарочно — дала остальным высыпаться наружу, вдохнуть чужого воздуха, осмотреться, а сама возилась с лямкой рюкзака, перетягивала ремешок, который и так сидел плотно. Просто тянула время. Ей требовалось подготовиться — собрать мысли в кулак, притушить ту дрожь, что поднималась откуда-то из живота. Ладони вспотели ещё в салоне, и она вытерла их о джинсы, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу. Нью-Йорк не походил ни на Брукфилд, ни на Детройт, ни на сонный Кливленд. Он гудел. Гул этот шёл отовсюду сразу — от машин, которые ревели в пробках, от подземки, которая ухала где-то под ногами, от толпы, от неона, уже загоравшегося над крышами, хотя солнце только начало оседать за Гудзон. Гул пробирался в грудную клетку и вибрировал там, как бас-гитара, которую перегрузили. У Эммы заложило уши. — Оглохнуть можно, — бросила она, спускаясь по железным ступенькам на асфальт. Подошвы кроссовок чавкнули в какой-то луже — то ли вода, то ли что похуже. — Это ты ещё на Таймс-сквер не была, — усмехнулся Макс. Он уже стоял в стороне, привалившись к ржавому ограждению, и выглядел паршиво: глаза красные, волосы всклокочены, а руку он держал в кармане, где лежал нож. — Мы туда не пойдём, — отрезал Артур. — Пойдём, если цирк рядом. — Цирк в Бруклине. Другой конец города. — Значит, увидим его завтра. Они постояли немного, переваривая пространство. Порт-Аторити был огромным, грязным, и вонял он бензином, мочой и жареным луком. Стены серые, в потеках, кое-где заклеенные афишами с облезлыми краями. Люди текли сплошным потоком: бизнесмены с портфелями, матери с орущими детьми, подростки с бумбоксами на плечах, бомжи, толкающие тележки с горой тряпья. Никто ни на кого не смотрел. Никто не останавливался. — Детройт хотя бы замечал нас, — сказала Дженни, щурясь от яркого света. — Здесь мы просто... пятна. — Здесь все пятна, — Эмма вытащила из кармана мятую пачку сигарет, повертела в пальцах. Пачка хрустнула. Курить хотелось до зубного скрежета, но она смяла её и сунула обратно. Сейчас нужна ясная голова. — Где хостел? — спросил Макс, переминаясь с ноги на ногу. Артур выудил из рюкзака карту, которую им дала Клэр — потёртую, сложенную вчетверо, с пометками красной ручкой. Кончик её был обкусан. — Два квартала пешком. Гранд-стрит. — Тогда идём. Они двинулись к выходу. У самых дверей стоял коп — молодой, с усами, в тёмно-синей форме, и лениво провожал глазами прохожих. Его взгляд скользнул по Лизе, задержался на Дженни, потом на Эмме, и он отвернулся. — Люди в форме, — прошептал Макс. — Я помню, — сказал Артур. Эмма тоже помнила. Конверт с фото кузнеца и записка: «НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛЮДЯМ В ФОРМЕ». Относилось ли это к нью-йоркским копам? Проверять не хотелось. Она невольно коснулась своего запястья с красной ниткой. Они вышли на улицу. Нью-Йорк ударил в лицо. Даже не светом — звуком. Гудки такси, крики уличных торговцев, музыка из открытых дверей баров, шарканье сотен ног по асфальту. Запахи смешались в тошнотворный коктейль: жареные каштаны, бензин, гнилые овощи из мусорных баков, чей-то приторный парфюм. У Эммы закружилась голова. Она принялась считать шаги — раз, два, три, — это помогало не отвлекаться. — Ты как? — Лиза догнала её и пошла рядом, почти вплотную. — Нормально. — Врёшь. — Привыкай. Лиза не обиделась. Она вообще редко обижалась — просто кивала и принимала то, что ей говорили. Это и бесило Эмму, и восхищало. Лиза достала на ходу блокнот и принялась что-то чиркать, поглядывая на верхние этажи домов. Они свернули на Гранд-стрит. Здесь стало тише — не как в Брукфилде, но хотя бы можно было расслышать собственные мысли. Хостел оказался четырёхэтажным зданием с облезлым фасадом и мигающей вывеской: «GRAND HOTEL — ROOMS BY NIGHT OR WEEK». Буква «G» в слове «NIGHT» не горела, и получалось «NIHT» — бессмысленное слово, похожее на имя древнего бога. У входа, привалившись спиной к грязной стене, сидел бомж. Старый, с седой, свалявшейся бородой, в рваном пальто, накинутом поверх нескольких свитеров, которые, казалось, никогда не снимали. Он держал картонный стаканчик с мелочью и раскачивался вперёд-назад — мерно, как маятник. От него разило кислятиной и немытым телом. Когда группа проходила мимо, бомж прошелестел: — Кукловод... Кукловод смотрит. Эмма замерла на месте. Её подошвы приклеились к асфальту. — Что вы сказали? — Кукловод смотрит. — Бомж не поднял головы, только качнулся сильнее. — Дёргает за нитки. Все танцуют, никто не хочет. Но танцуют. — Какие нитки? Он поднял руку. На его запястье, грязном, в язвах и струпьях, болталась тонкая красная нитка. Завязанная бантиком. У Эммы перехватило дыхание. Она почувствовала, как её собственная нитка на руке стала тёплой — отчётливо, словно кто-то приложил к коже нагретый камешек. — Откуда у вас это? — Кукловод дал. Всем дал. Ты тоже танцуешь, девочка. Просто ещё не знаешь. — Он засмеялся — сухо, скрипуче, как несмазанная дверь. — Идём. — Артур потянул её за рукав. Эмма не двинулась. — Кто такой Кукловод? Бомж перестал смеяться. Медленно поднял голову. Глаза у него были разного цвета — один карий, другой голубой. Как у Джека. — Тот, кто дёргает. Не клоун. Не тень. Не дирижёр. Тот, кто за ними. Тот, кто ПЕРВЫЙ. — Где он? — Везде. Нигде. Спит. — Бомж прижал грязный палец к губам, отчего на потрескавшейся коже остался тёмный след. — Тсс. Не буди. Он опустил голову и снова закачался, как сломанная игрушка. Эмма почувствовала, как на её плечо легла рука. Дженни. Ладонь была холодной, но хватка крепкой. — Пойдём. Он больше не скажет. — Откуда ты знаешь? — Потому что он уже сказал всё, что мог. Остальное — бред. — Бред здесь — единственная правда, — пробормотал Макс, и его голос прозвучал глухо из-под воротника. Они вошли в холл хостела. Внутри пахло сыростью, дешёвым чистящим средством и застарелым потом. Пол — линолеум с вытертым рисунком, под которым угадывались доски, стены — жёлтые, в подтёках. Стойка регистрации была деревянной, старой, с допотопным телефоном и ключами на крючках. Где-то наверху играло радио — приглушённо, сквозь шум воды в трубах. За стойкой сидел портье — худой, с залысиной и тонкими, бескровными губами. Он листал журнал, облизывая палец перед каждой страницей. Даже не поднял головы, пока Артур не кашлянул. — Нам нужны две комнаты. Портье поднял глаза. Медленно осмотрел группу — пять подростков, рюкзаки, усталые, серые лица, красные нитки на запястьях. Хмыкнул. — Две комнаты — сорок долларов за ночь. Деньги вперёд. Артур полез в бумажник. Деньги, которые Эмма копила всё лето, подходили к концу. Он отсчитал купюры, положил на стойку. Портье сгрёб их в ящик, звякнув монетами, и выдал два ключа с деревянными брелоками — цифры «307» и «308» были вырезаны ножом и залиты чёрной краской. — Третий этаж. Туалет в конце коридора. После десяти не шуметь. — Мы будем тихими, — пообещала Лиза. — Все так говорят. — Портье помолчал, потом добавил совсем буднично: — И ещё. Не выходите после полуночи. — Почему? — Эмма подалась вперёд. — Потому что в этом районе по ночам находят людей. Без лиц. — Без лиц? — переспросил Макс. — Как яйцо. Чисто. Гладко. — Портье произнёс это таким тоном, каким говорят о погоде. — Полиция говорит — банда. Но банды оставляют кровь. А здесь — ни капли. Просто люди засыпают с лицами, а просыпаются без. — И часто? — Дженни прищурилась. — Раз в месяц. Иногда чаще. Не советую проверять. Он снова уткнулся в журнал, и страница, перевёрнутая влажным пальцем, шлёпнула по столу. Эмма переглянулась с Артуром. Тот кивнул — обсудим позже. Они поднялись по скрипучей лестнице. Ступени были вытерты тысячами ног до впадин, перила шатались. Коридор третьего этажа оказался узким, с тусклой лампочкой под потолком и ковровой дорожкой, протёртой до дыр. Пахло пылью и сырой штукатуркой. Две комнаты рядом — 307 и 308. Артур отпер первую, заглянул внутрь. — Ну... не «Ритц». — Мы и не в «Ритце», — сказала Эмма, протискиваясь следом. Комнаты были маленькими, с железными кроватями, тонкими матрацами и окнами, выходящими на глухую кирпичную стену. На тумбочках — лампы без абажуров, в углу — умывальник с ржавым краном, из которого капала вода, оставляя на эмали бурый след. Обои местами отклеились, открывая серую штукатурку. Эмма провела пальцем по подоконнику — осталась тонкая полоса сажи. — Лучше, чем в Детройте, — сказал Макс, заходя следом и оглядывая обстановку. — Там хотя бы кровати не скрипели. — Здесь скрипят, — Дженни надавила на матрас, и тот отозвался жалобным скрежетом пружин. — Ну... почти. Эмма бросила рюкзак на кровать у окна, села, стащила куртку. Тело ныло после четырнадцати часов в автобусе — спина затекла, ноги гудели, а в висках пульсировала тупая боль. Она хотела спать, есть, курить — в любом порядке. Но сначала — разговор. Артур закрыл дверь, запер на задвижку. Металл лязгнул. — Люди без лиц. Как в Детройте. Как на фабрике. — Это не Пустота. — Дженни села на край кровати, принялась распускать бинт на ладони, чтобы проверить рану. — Пустота запечатана. Часы у нас. — Значит, здесь другой. — Маэстро? — Лиза подняла глаза от блокнота, который уже снова был у неё в руках. — Он в Чикаго. — Может быть, и здесь тоже. Или что-то новое. — Или старое, — сказал Макс и потёр переносицу. — Очень старое. Эмма молчала. Она смотрела на красную нитку на своём запястье. Та была тёплой — не горячей, но ощутимо тёплой, как кожа только что выключенного утюга. Предупреждала. — Бомж говорил о Кукловоде, — произнесла она наконец. — «Тот, кто за ними. Тот, кто первый. Спит». Это не Маэстро. Это что-то... больше. — Что-то, чем нас не пугали, — добавила Дженни, морщась, когда бинт потянул за краешек раны. — Может, пугали, но мы не слушали. Элиас упоминал Спящего. — Спящий — миф. Даже в «Круге» многие не верят. — После того, что мы видели, — Артур присел на корточки перед рюкзаком, проверяя, на месте ли часы с Пустотой, — я верю во всё. Эмма встала, подошла к окну. За стеклом — кирпичная стена, мокрая, в подтёках, с ржавой пожарной лестницей. Где-то далеко взвыла сирена, но звук быстро утонул в общем шуме. Здесь, в колодце двора, было тихо. Слишком тихо. Стекло холодило лоб. — Мы не можем останавливаться. Завтра цирк. Нужно найти кинжал. Всё остальное — потом. — А если Кукловод реален? — Лиза перестала рисовать и подняла голову. Её карандаш застыл над бумагой. — Тогда мы будем иметь дело и с ним. Но сначала — кинжал. Артур кивнул. — Разумно. — Я всегда разумна. — Эмма отвернулась от окна. — Поэтому и курю. Никто не засмеялся. Только Макс тихонько фыркнул. Они распределили комнаты: девушки — в 307, парни — в 308. Макс перед уходом проверил замок в их двери, покачал головой, подпёр ручку стулом — ножки протестующе скрипнули по полу. — Если что — кричите. — Если что — мы не будем кричать. — Эмма встретила его взгляд. — Мы будем драться. Макс усмехнулся — коротко, без веселья, — и вышел. Девушки остались одни. Дженни села на кровать, стянула ботинки, принялась растирать ступни — на пятках вздулись водяные мозоли. Лиза устроилась по-турецки на своей койке, раскрыла блокнот и сразу начала рисовать бомжа у входа: его разноглазое лицо, грязное пальто, красную нитку на запястье. Грифель скрипел, и звук этот был сейчас почти убаюкивающим. — Ты веришь ему? — спросила она, не поднимая головы. — Не знаю. — Эмма стянула свитер через голову, бросила в ноги. — Но он знал про нитки. А про нитки знают Пожиратели. — Или те, кого они коснулись. — Или те, кто за ними следит. Она легла на кровать, не раздеваясь, только скинула кроссовки. Тело вдавилось в продавленный матрас. Закрыла глаза. Под веками всё ещё горел неон — красный, синий, жёлтый. Буквы, которых она не читала. Лица, которых не знала. Город, который не спал и не давал спать другим. — Эмма, — позвала Лиза. — М? — Ты помнишь лицо своей матери? Эмма открыла глаза. Тишина набухла. — Помню. А ты? — Сейчас — да. Но я боюсь, что однажды перестану. — Мы все боимся. Лиза кивнула, продолжая рисовать. Эмма слушала шорох карандаша, как колыбельную. Через полчаса она всё-таки встала. Половицы под босыми ногами были холодными. — Я выйду на пару минут. — Не надо. — Дженни говорила, не открывая глаз, но голос был предостерегающим. — Сейчас ночь. — Я не за сигаретами. Я проверю периметр. — Какой периметр? — Тот, о котором говорил мужик в автобусе. Она накинула куртку, сунула в карман маленький складной нож — подарок Макса после Детройта, — и вышла в коридор. Тишина давила на уши. Только половицы скрипнули где-то наверху. Эмма спустилась в холл. Портье спал, положив голову на скрещенные руки, его журнал валялся на полу, раскрытый на странице с рекламой сигарет. Она перешагнула через него и выскользнула на улицу. Бомж всё ещё сидел у входа. Не спал — смотрел в небо, где меж туч проглядывали редкие, колючие звёзды. От него всё так же пахло кислятиной, и ещё мокрой шерстью. — Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сказал про Кукловода. Что ты знаешь? Бомж покачал головой, и его седые космы мазнули по воротнику. — Ничего. Всё. Что можно знать о том, кто снится? — Снится? — Он спит. А когда спит — видит сны. И эти сны ходят по улицам. Смотрят. Ждут. — Чего? — Пробуждения. Эмма помолчала. Ветер принёс запах гари — не то из метро, не то из мусорного бака, что стоял на углу. — Как его остановить? — Никак. Можно только не будить. — Бомж повернулся к ней. Разные глаза блеснули в свете уличного фонаря. — Тот, кто ищет кинжал, должен знать: кинжал будит. Будит всё, что спит. Ты готова к этому, девочка? У Эммы пересохло во рту. Она не ответила. — Иди спать. Завтра будет долгий день. Она развернулась и зашла в холл. Портье проснулся и моргал, глядя на неё мутными глазами. — Ты выходила? — голос его был хриплым со сна. — Нет. Показалось. — Не ври. Я слышал дверь. — Вам послышалось. Эмма поднялась по лестнице, не оборачиваясь. В комнате Дженни уже спала, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Лиза всё ещё рисовала — теперь в блокноте был законченный портрет бомжа, точный до мельчайших деталей. Даже грязь под ногтями. — Я закончила, — Лиза показала рисунок. Эмма взяла блокнот, поднесла ближе к лампе. На бумаге бомж выглядел почти нормальным — только глаза были обведены красным, а нитка на запястье горела, как раскалённая проволока. — Хорошо. Сохрани. — Куда? — В нашу коллекцию страхов. Лиза слабо улыбнулась, закрыла блокнот. Эмма легла на кровать и уставилась в потолок. Трещина шла из угла в угол, напоминая карту реки, которой не существовало. «Кукловод. Спящий. Тот, кто снится». Она сжала красную нитку на запястье. Та была тёплой. Живой. За стеной, в соседней комнате, Макс проверял нож под подушкой — лезвие тускло блеснуло в свете луны. Артур сидел на кровати и смотрел на часы с Пустотой. Они тикали, ровно, монотонно, отсчитывая время, которое ещё оставалось. Тик-так. Тик-так. Спокойно, как сердце спящего. Нью-Йорк не спал. Где-то в темноте его улиц, в переплетении подземных тоннелей и обветшалых театров, прятался цирк Барнума. А в нём — кинжал. Эмма закрыла глаза. Завтра они его найдут.