Генезис. Том 2.

4 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Поздний вечер. Артур выскользнул на улицу минут через десять после того, как они вернулись с фабрики. В номере было не продохнуть — духота стояла густая, хоть режь, и стены давили так, словно медленно сдвигались к центру комнаты. Макс так и сидел на кровати, уперев взгляд в одну точку на обоях — в бурое пятно, которое напоминало карту несуществующего континента. Лиза расстелила рисунки на полу, ползала между ними на коленях и проверяла каждый карандашный штрих, каждую меловую дугу — не стёрлись ли, не расплылись ли от сырости. Пальцы у неё были белые от мела, и она то и дело вытирала их о джинсы. Дженни сидела на скрипучей кровати, сжимала и разжимала ладонь — засохший порез натягивал кожу, и каждый раз, когда кулак смыкался, по краям ранки выступала сукровица. Эмма курила в приоткрытое окно, пуская дым наружу, в сырую октябрьскую темень; ветер иногда задувал струйку обратно, и тогда по комнате плыл горьковатый запах. — Я позвоню родителям, — Артур взял с тумбочки горсть монет. — Надо. — Скажи, что мы в музее, — буркнул Макс, не поднимая головы от пятна на обоях. — Не могу. Мать не дура. Он натянул куртку — та всё ещё пахла вчерашней гарью, хотя он её вытряхивал, — сунул монеты в карман и вышел. Телефонная будка торчала на углу, у заправки, под единственным фонарём, который не горел. Лампочка внутри будки тоже перегорела, и в тесной стеклянной коробке было темно, хоть глаз выколи. Артур нащупал холодную щель монетоприёмника, протолкнул монету. Она звякнула и куда-то провалилась. Набрал номер — диск крутился туго, с металлическим скрежетом. Длинные гудки. Один, второй, третий. В трубке что-то щёлкнуло. — Алло? Голос матери ударил прямо в грудь. Артур почувствовал, как что-то сжалось под горлом. — Мам, это я. — Артур. — София выдохнула — шумно, длинно, будто держала воздух все эти часы и только теперь решилась выпустить. — Слава богу. Вы где? — В Детройте. Всё в порядке. Мы сегодня ходили в музей. Завтра поедем на экскурсию. — В музей, — повторила она, и в голосе не было ни капли веры. — В девять вечера? Вы в музее? Артур зажмурился. Идиот. Музеи в Детройте закрывались в пять. Любой дурак знает. — У нас была длинная дорога обратно. Мы только что поужинали. — Артур, ты врёшь. Я слышу по голосу. — Она замолчала на секунду, и в этой паузе он услышал, как на заднем плане тихо работает телевизор — тот самый, который отец забывает выключить. — Я звонила матери Макса. Она сказала, что он не ходил к психологу. Что вы делаете на самом деле? Он сжал трубку так, что побелели пальцы. Металл был ледяной, и от него ныла костяшка указательного. Сказать правду? Что они весь день провели в кишках заброшенной фабрики, что Дженни потеряла память о своём первом поцелуе, а сам он силится и не может вспомнить, как звучит отцовский смех, когда тот смотрит глупые комедии? Что завтра они снова пойдут туда, и есть шанс, что кто-то из них забудет собственное имя? — Мы… помогаем одному человеку, — выдавил он. — Ему нужна помощь. Мы просто… мы не можем рассказать по телефону. — Опасная помощь? — Не знаю. Может быть. София молчала. Так долго, что он посмотрел на трубку — не оборвалась ли связь. Но она была там, он слышал её дыхание — неровное, с присвистом, как у человека, который пытается не заплакать. — Ты обещал мне, что будешь осторожен. Ты обещал, что это просто поездка. — Я знаю, мам. — Ты похож на отца. — Голос дрогнул, сорвался на полтона выше. — Он тоже в молодости лез, куда не надо. Думал, что неуязвим. Пока не сломал руку на стройке. — У меня всё будет хорошо. — Ты не можешь этого знать. — Могу. — Артур сказал это твёрже, чем чувствовал. — Я за них отвечаю. — За Лизу тоже? — За Лизу в первую очередь. Она снова замолчала. Артур слышал, как она переложила трубку к другому уху, как вздохнула — теперь спокойнее, словно решение принято. — Перезвони завтра. В любое время. Я буду ждать. — Хорошо, мам. — И, Артур… — Да? — Береги себя. Пожалуйста. Щелчок, и гудки. Он постоял ещё несколько секунд, прижимая трубку к уху, хотя там уже давно гудело. Потом положил её на рычаг — осторожно, почти нежно. Вышел из будки на холодный воздух. Эмма стояла в трёх шагах, привалившись плечом к облупившейся стене мотеля. Сигарета тлела в пальцах, и дым поднимался вверх, смешиваясь с сыростью. Свет от далёкой витрины заправки падал ей на пол-лица. — Подслушивала? — спросил Артур. — Ждала своей очереди. Телефон один на всех. Он хотел сказать что-то колкое — и осёкся. Эмма выглядела так, будто не спала несколько суток. Круги под глазами, бледные губы, и пальцы, державшие сигарету, чуть подрагивали. Он сам выглядел не лучше. — Дай закурить. Эмма перевела взгляд с тлеющего огонька на его лицо. — Ты не куришь. — А ты бросила. — Не бросала. — Она вытащила из кармана смятую пачку, протянула. — Просто стараюсь реже. Артур вытянул одну сигарету, прикурил от её зажигалки. Пламя дёрнулось на ветру, он вдохнул — и тут же закашлялся, согнувшись пополам. Дым разодрал горло, и в груди засаднило. — Дурак, — сказала Эмма, но без злости, почти ласково. Они стояли рядом и молчали. Где-то далеко, за закрытой заправкой, залаяла собака, тут же поперхнулась лаем и смолкла. Телефонная будка за спиной мигнула лампочкой — раз, и погасла, теперь, кажется, навсегда. Воздух был густой от сырости, пах мокрым асфальтом и прелой листвой, и откуда-то издалека тянуло едким заводским дымом. — Как она? — спросила Эмма, не глядя на Артура. — Боится. — Правильно боится. — Она глубоко затянулась, выпустила дым уголком рта. — Мы тоже должны бояться. Мы дети. Нас должны возить на экскурсии, кормить горячим обедом и укладывать спать в девять. А мы тут… монстров ловим. — Ты жалеешь? — Нет. — Она посмотрела на сигарету, на то, как дрожит огонёк. — Но иногда хочется, чтобы кто-то взрослый пришёл и сказал: «Отойдите, я сам разберусь». — Никто не придёт. — Знаю. Эмма затушила сигарету о стену, резким движением, оставив на штукатурке серый мазок, и бросила окурок в урну. — Это слабость, — сказала она. — Курить. Прятаться за дымом, чтобы не видеть, что происходит. — Тогда брось. — Бросаю каждый день. — Она усмехнулась одними губами. — Но сейчас не время. Они вернулись в номер. Там было тихо, только вода в трубах гудела где-то в глубине здания. Лиза спала, свернувшись калачиком, блокнот прижат к груди — она так и не выпустила его из рук, и карандаш застрял между страниц. От неё пахло пастелью и немного сыростью. Дженни сидела на стуле, глядя в стену, и даже не обернулась на звук двери. Макс лежал, укрывшись одеялом с головой; из-под него торчали только носки кроссовок. — Спите, — сказал Артур. — Завтра рано вставать. — Не усну, — донеслось глухо из-под одеяла. — Попробуй. Он лёг на свою кровать, не раздеваясь. Под спиной пружины матраса продавились неравномерно — одна впивалась в лопатку. Артур уставился в потолок. Трещины, жёлтые пятна от сырости, старая лампа без плафона — на ней висела мумия мотылька. Где-то за стеной кашлял ребёнок — надсадно, с присвистом, и кашель этот долго не мог уняться. — Артур, — тихо позвал Макс. — М? — Ты веришь, что мы сможем это сделать? Завтра? — Должны. — Это не ответ. — Другого нет. Макс замолчал. Через минуту его дыхание выровнялось, сделалось глубоким и ровным. Уснул, несмотря ни на что. Артур позавидовал ему — у самого сон не шёл, хоть глаза и резало от усталости. Он лежал и слушал, как тикают часы на тумбочке. Старые, ржавые, с погнутыми стрелками — они показывали половину восьмого, хотя он точно не заводил их и не помнил, чтобы они вообще шли. Но сейчас они тикали — мерно, настойчиво, и звук этот отдавался где-то под черепом. Артур взял часы в руку, поднёс к лицу. Стекло треснутое, циферблат выцвел. Стрелки застыли. Но тиканье не прекращалось — оно, кажется, шло отовсюду сразу. Он положил часы обратно. Закрыл глаза. Перед внутренним взором встала фабрика. Серые стены, ржавые станки, тень, которая дышала жаром, и в этом жаре — чужие лица, как маски, что оплывают воском. И Дженни, застывшая на мгновение, когда из неё вынули воспоминание. Он видел её лицо в тот миг — пустое, беззащитное, как у человека, который забыл, зачем вошёл в комнату, только в тысячу раз страшнее. «Что, если завтра она потеряет не поцелуй, а нас? — подумал Артур. — Что, если проснётся и не узнает никого?» Он отогнал мысль. Она не ушла, просто притаилась, затаилась под рёбрами, как зверёк. В соседней комнате Эмма не спала. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в чёрное окно. Детройт лежал под низким небом — усталый, без снов. Фонари не горели, только в одном окне через дорогу дрожал слабый жёлтый свет. На углу, под единственным живым фонарём, стоял мужчина в сером пальто и курил. Он стоял неподвижно, только рука с сигаретой поднималась и опускалась. Эмма смотрела на него. Он смотрел на неё. Никто не отводил взгляд. Через десять минут мужчина бросил окурок в лужу, развернулся и ушёл в темноту, слившись с ней, как будто его и не было. Эмма выдохнула только тогда, когда его фигура окончательно растворилась. Легла, укрылась колючим одеялом. Рядом посапывала Лиза — тихо, ровно, по-детски причмокивая во сне. «Завтра, — подумала Эмма. — Завтра мы либо победим, либо потеряем кого-то». Она сжала в кулаке пустую сигаретную пачку — картон хрустнул и смялся. — Не сегодня, — прошептала она в темноту. — Не завтра. Никогда. И закрыла глаза. В трубах что-то загудело и стихло. Дом погрузился в ту особенную тишину, какая бывает только в дешёвых мотелях перед самым рассветом, — когда спят даже тараканы, и только стены помнят всё, что видели.