Генезис. Том 2.

5 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Глубокая ночь. Макс проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал это чужое дыхание — тёплое, влажное, с запахом табака и старой кожи. Не Артур. Не отец. Не мать. Совсем чужое, и оттого мороз продрал по хребту. Он не шевелился. Не открывал глаза. Сжал в кулаке край простыни — ткань была жёсткая, накрахмаленная, скрипнула под пальцами. Ждал. Сердце колотилось в ушах. Дыхание не исчезало. Оно обдавало загривок, и каждый выдох был чуть холоднее предыдущего, словно лёд таял где-то совсем рядом. Макс медленно, на пределе слышимости, повернул голову. Никого. Темнота, влажный спёртый воздух и лунный свет, пробивающийся сквозь грязное окно — он лежал на полу бледными косыми квадратами. Занавеска чуть колыхалась от щели в раме, и по комнате плыл запах мокрого асфальта. Он сел на кровати, стараясь не скрипнуть пружинами. Артур спал на соседней кровати, свернувшись калачиком, — не храпел, но дышал тяжело, с присвистом, как человек, застрявший в дурном сне. Часы на тумбочке показывали половину третьего. Он не помнил, чтобы они вообще шли, но сейчас они тикали — мерно, глухо, и звук этот разносился по комнате, как удары маленького молоточка по жести. Макс уже хотел лечь обратно, но заметил полоску света под дверью. Не из коридора — из-под двери в номер, но свет был не электрический. Жёлтый, дрожащий, словно кто-то стоял с керосиновой лампой или фонариком. Он встал. Половицы под босыми ногами были ледяными. На цыпочках подошёл к двери, прижался глазом к холодному металлическому глазку. Коридор пуст. Только полоска света под дверью — и вдруг она исчезла, как будто кто-то задул свечу. Тишина. Потом где-то далеко скрипнула половица, и всё стихло. Макс отодвинул задвижку — металл лязгнул, слишком громко в этой тишине, — и приоткрыл дверь. На полу лежал конверт. Старый, мятый, без марок и обратного адреса. Бумага шершавая, желтоватая, будто пролежала в чьём-то кармане полвека. Макс поднял его — конверт был холодным и чуть влажным, как от ночного тумана. Зашёл в номер, закрыл дверь, снова задвинул задвижку. Включил настольную лампу. Та зажглась не сразу — мигнула, потрескивая, и выбросила тусклый жёлтый свет, который едва доставал до края кровати. — Артур, — позвал он шёпотом. Никакой реакции. Только тяжёлое дыхание. — Артур! Тот вздрогнул, сел, моргая спросонья. Волосы торчали в разные стороны, на щеке краснел отпечаток подушки. — Что? Что случилось? — Тихо. Смотри. Макс протянул конверт. Артур взял его, повертел в пальцах, потрогал край — бумага была ломкая, с волокнами, как старый пергамент. — Откуда? — На полу лежал. За дверью. Кто-то подсунул. Артур вскрыл конверт, стараясь не порвать. Внутри оказалась фотография — чёрно-белая, картонная, с загнутыми уголками, как те, что печатали в начале века. От неё пахло пылью и чем-то сладковатым, как от старых книг. На снимке — мужчина в рабочем комбинезоне, с грубыми, мозолистыми руками, сложенными на коленях. Рядом женщина в длинной тёмной юбке, на руках — мальчик лет пяти. Деревянный дом за спиной, плетень, голое дерево. Семья. Обычная, бедная. На обороте карандашом, почти стёршимся: «Томас К. до цирка. 1919». Макс потёр глаза, вгляделся. — Кузнец. Тот самый. Которого Лиза рисовала. Которого Джек показывал на стекле. Артур перевернул фотографию, посмотрел на лица. Мужчина не улыбался — только желваки на скулах. Женщина тоже. Мальчик глядел в объектив широко открытыми глазами — без страха, без улыбки, просто смотрел, как будто видел что-то за спиной фотографа. — Томас Кроули, — тихо сказал Артур. — До того, как стал клоуном. До того, как в него вселилась эта сущность. — Кто её подбросил? — Не знаю. Макс заглянул в конверт — там лежало кое-что ещё. Маленький клочок бумаги, вырванный из блокнота. На нём печатными буквами, чёрной ручкой, с сильным нажимом: «ВЫ НЕ ОДНИ. НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛЮДЯМ В ФОРМЕ». — Людям в форме, — прочитал Макс, и пальцы его сжали бумажку сильнее, чем нужно. — Полиция? — Или военные. Или те, кто называют себя охотниками. — Это не Саша? — Саша не носила форму. И она не стала бы подбрасывать записки. Она пришла бы сама. — Артур взял клочок, поднёс к лампе, словно надеялся разглядеть водяные знаки. Бумага была самая обыкновенная, дешёвая. Макс опустился на край кровати. — Кто-то следит за нами. Знает, где мы остановились. Знает, кто мы. — И хочет, чтобы мы не доверяли полиции. — Ты и так не доверяешь. — Теперь буду ещё меньше. Артур положил фотографию на стол, рядом с ключом от фабрики. Жёлтый свет лампы падал на лицо кузнеца — тот смотрел прямо перед собой, и в его глазах читалось что-то вроде угрюмого спокойствия, как у человека, который знает больше, чем говорит. — Надо показать остальным, — сказал Макс. — Утром. Сейчас пусть спят. Им завтра в цех. Макс кивнул. Лёг обратно, натянул одеяло до подбородка. Шерсть кололась. Он лежал и слушал, как за стеной капает вода — мерно, через ровные промежутки. Кап-кап-кап. Как метроном, который зачем-то завели посреди ночи. Артур выключил лампу. Темнота навалилась плотная, вязкая. Через минуту Макс снова сел. — Я не усну. — Я тоже. — Откуда тот, кто подсунул конверт, знает про Томаса Кроули? Это было в особняке. В подвале. Только мы там были. И Джек. — И Кроули. — Кроули не мог. Он запечатан. — Запечатан, — согласился Артур и повернулся на бок, скрипнув пружинами. — Но не уничтожен. Может, нашёл способ передать весточку. Через Джека. — Джек в подвале. Он не ходит по мотелям. — Не ходит. Но кто-то ходит. Помолчали. Где-то в коридоре скрипнула дверь — соседний номер. Шлёпанцы зашаркали по линолеуму: шарк-шарк-шарк. Потом стихли. — Может, это Лондон, — сказал Макс, глядя в потолок, где трещины складывались в карту несуществующей страны. — Те, про кого говорила Саша. Хранители. Они следят. — Или Кейн. Элиас сказал, он опасен. — Или сам Элиас. — Ты не доверяешь Элиасу? Макс перевернулся на бок, подпёр голову рукой. — Я никому не доверяю. После того, что мы видели, доверять можно только тем, кто прошёл через то же самое. — Им, — Артур кивнул на стену, за которой спали Дженни, Лиза и Эмма. Оттуда не доносилось ни звука. — Им — да. Остальным — нет. Макс снова лёг. Закрыл глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором стояли лица с фотографии — мужчина, женщина, мальчик. Мальчик смотрел на него не мигая. «Ты вырастешь, — подумал Макс. — Ты станешь клоуном. Ты станешь монстром. И я должен буду тебя остановить». Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Она пахла чужим шампунем — дешёвым, приторным, с отдушкой, которая только подчёркивала затхлость. Под утро он всё-таки провалился в сон — тяжёлый, как вязкое болото. Ему приснилась фабрика. Не та, куда они ходили днём, а другая — станки горели ровным оранжевым огнём, без дыма, и между ними бродили люди без лиц, без рук, одни силуэты. В центре стоял кузнец — Томас Кроули — и бил молотом по наковальне. Каждый удар отдавался в груди, как второй пульс, глубокий, сотрясающий всё тело. — Ты придёшь ко мне, — сказал кузнец, не поднимая головы, и голос его был как скрежет металла о металл. — Все вы придёте. Макс хотел ответить, но язык прилип к нёбу, и в горле стоял ком. Он проснулся в холодном поту. Футболка прилипла к спине. За окном серело — то самое время, когда ночь уже ушла, а день ещё не наступил. Часы на тумбочке показывали шесть утра. Макс сел, потёр лицо ладонями. Кожа была липкой. Артур уже не спал — сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и сжимал в руке фотографию кузнеца. — Доброе утро, — сказал Артур. Голос хриплый со сна. — Доброе. — Ты храпел. — Не храпел. — Храпел. Но тихо. Как щенок. Макс хотел огрызнуться, но передумал. Взял фотографию, ещё раз посмотрел на мальчика. Пять лет. Он сидел на руках у матери и не знал ещё, кем станет. — Ему было пять, — сказал Макс. — Он не знал. — Никто не знает. Мы тоже не знали. Макс положил фотографию на стол, рядом с ключом. Железо ключа всё ещё было холодным, и от него шёл слабый металлический запах. — Пора будить остальных. — Пора, — Артур встал, потянулся так, что хрустнули плечи. Он подошёл к двери, выглянул в коридор. Пусто. Только половицы скрипели под чьими-то далёкими шагами, и в воздухе плавал запах кофе и дешёвого мыла. Мотель просыпался — хлопали двери, шумела вода в трубах, где-то кашлял тот самый ребёнок. — Идём. Сегодня последний день. — Или первый, — сказал Макс, натягивая свитер. — Первый чего? — Первый день, когда мы перестанем бояться. Артур посмотрел на него — долго, пристально, — потом кивнул. Ничего не сказал, но кивнул. Они вышли в коридор. Под ногами — истёртый линолеум, местами протёртый до дыр, под ним угадывались доски. Макс постучал в дверь девушек — три коротких удара. Эмма открыла сразу. Не спала — сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в окно. В комнате пахло сигаретами и холодом от открытой форточки. — Ты чего не спишь? — спросил Макс. — Думала. — О чём? — О том, как не потерять себя. Она спрыгнула с подоконника, взяла куртку. За её спиной Лиза уже запихивала в рюкзак блокнот, два куска мела и горсть остро заточенных карандашей. Движения были быстрыми, точными — она явно продумала каждое. — Завтрак? — без особой надежды спросил Макс. — Потом. Сначала фабрика. Дженни вышла последней. Лицо бледное, почти серое, но глаза горели — сухие, сосредоточенные. На ладони свежий порез, который она сделала ночью, чтобы проверить, работает ли ещё кровь. Работала. Нитка на запястье потеплела, едва она переступила порог номера, и тепло это разлилось по всей руке, до локтя. — Пошли, — сказала она, и в голосе не было ни страха, ни сомнения. Они вышли на улицу. Детройт встречал их туманом — густым, молочным, он лежал в низинах и цеплялся за ржавые остовы машин. Воздух был холодный и влажный, пах гарью и прелой листвой, и откуда-то издалека тянуло кисловатым заводским дымом. Солнце ещё не поднялось, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной. Артур шёл первым, сжимая в кармане ключ. Рядом — Макс, то и дело поправляющий нож в кармане. За ними — Лиза с блокнотом, прижатым к груди. Дженни и Эмма замыкали. — Сегодня, — сказал Артур, не оборачиваясь, и слова его вылетали облачками пара. — Сегодня мы либо закончим, либо нет. — Не говори так, — резко сказала Лиза. — Почему? — Потому что мы закончим. — Она ускорила шаг, поравнялась с ним. — У нас нет выбора. Я нарисую круги. Двенадцать штук. И буду рисовать, пока не кончится мел. А потом — карандашом. А потом — пальцем. — Пальцем по бетону? — Пальцем по своей крови. Они дошли до фабрики. Здание вырастало из тумана — серое, мрачное, с пустыми глазницами окон. Тень от него падала длинная, холодная, и воздух здесь был градуса на два ниже, чем за квартал до этого. От стен тянуло ледяным сквозняком — тем особым холодом, который идёт не с улицы, а изнутри, из самого бетонного нутра. Артур достал ключ. Железо обожгло пальцы холодом. Вставил в ржавую скважину. — Идём? — Макс стоял, переминаясь с ноги на ногу; изо рта у него вырывался пар. — Идём. Пока светло. Он повернул ключ. Замок щёлкнул — глухо, тяжело, как захлопнувшаяся крышка колодца. Дверь подалась с мерзким, режущим уши визгом. Изнутри пахнуло сладковатым запахом — знакомым, приторным, с нотками горелого дерева и старой гнили. Дженни шагнула первой. Нитка на её запястье стала горячей — так горячо, что она отдёрнула рукав и посмотрела: нитка пульсировала красным, как уголёк под золой. Фабрика ждала. Внутри было темно, тихо, и только откуда-то из глубины цеха доносился звук — низкий, вибрирующий, как далёкое гудение трансформатора. Или дыхание. Огромное, медленное дыхание, которое раз в несколько секунд поднимало и опускало воздух в бетонном чреве.