Генезис. Том 2.

4 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Вечер. В номер они ввалились молча, за час до заката. Серая хмарь за окном уже набрякла темнотой, но свет включать никто не стал. Артур с порога задвинул щеколду — металл лязгнул глухо, по-подвальному. Сразу запахло дешёвым шампунем из настенного дозатора, сырыми простынями и застарелым табачным дымом, который въелся в синтетические занавески так, что не вытравить. Макс рухнул на край продавленной кровати и уронил голову в ладони. Пружины под ним скрипнули с протяжным стоном. Он не проронил ни слова — просто сидел, пропуская сквозь пальцы спутанные волосы. Эмма вжалась спиной в холодную стену, закрыла глаза и принялась машинально теребить пустую пачку из-под сигарет. Картон хрустел под пальцами, и звук этот был сейчас единственным, что хоть как-то возвращал в реальность. Дженни опустилась на корточки у батареи — та едва дышала теплом. Она всё разглядывала свои ладони: сожмёт — разожмёт, сожмёт — разожмёт, будто проверяя, не исчезло ли что-то внутри, под кожей. Артур, не снимая куртки, привалился к подоконнику и выложил на облезлую краску ключ от фабрики. Железо было ледяным, как кусок речного льда, — даже спустя час оно не приняло тепло ладони. Лиза молча расстелила на полу три листа, склеенных обрывками скотча: план цеха, траектория движения Пустоты и тот круг, что она вычерчивала мелом на бетонном крошеве. Углы листов загибались, она придавила их коленом и замерла. — Что это было? — выдавил наконец Макс; голос прозвучал глухо, из-под ладоней. — То, за чем мы приехали. — Артур оттянул ворот свитера. — Пустота. Пожиратель воспоминаний. — Она забирает не только воспоминания. — Дженни подняла голову; в полутьме глаза её казались совсем тёмными. — Она забирает кусок тебя. Я не помню его лица. Вообще. Как будто его никогда не существовало. — Может, и не существовало, — буркнул Макс. Дженни резко выпрямилась, и он, поймав её взгляд, тут же отвёл глаза. — Извини. Я не это хотел сказать. — Вкус, — негромко произнесла Эмма, не открывая глаз. — Маркус говорил, вкус пропадает. Она забирает не только лица. Она забирает чувства. Всё, что делает человека человеком. — Не всё. — Лиза плотнее прижала листы коленом. — Мы здесь. Мы помним, зачем пришли. — Пока помним, — сказал Артур. Он повернулся к окну. За грязным стеклом Детройт зажигал редкие жёлтые квадраты. Фонари не горели, только окна — и от этого казалось, что город болен и лежит в лихорадке. — Она не напала. Могла, но не стала. — Мы стояли в круге, — напомнила Лиза. — Не только. — Дженни покачала головой и медленно поднялась; колени хрустнули после долгой неподвижности. — Она ждала. Она сыта. Маркус говорил: Пустота питается воспоминаниями, но не голодна постоянно. Она терпеливая. Как паук — плетёт паутину и ждёт, пока жертва сама дёрнется. — Мы не жертвы, — отрезал Макс и наконец поднял голову; лицо было серым, под глазами залегли тени. — Она так не думает. Эмма вытащила из мятой пачки сигарету, повертела в пальцах, но прикуривать не стала — просто зажала фильтр зубами, чтобы чем-то занять рот. — Что мы вообще узнали? Кроме того, что рисунки её держат. — Она не выходит за пределы фабрики, — Артур постучал пальцем по подоконнику, и звук получился глухой, как в могилу. — Входная дверь — граница. Порог не пересекает. — Как Кроули в особняке. Тоже не выходил, только приглашал. — Значит, у каждого Пожирателя своя территория. Особняк, фабрика, театр. Они привязаны к месту. — Или место привязано к ним, — тихо добавила Дженни. Она подошла к столу, взяла рисунок с кругом, провела пальцем по меловой линии. Белая пыльца осыпалась на бумагу тончайшим слоем, как мука. — Лиза, твой круг держал её. Но мел сотрётся. Он не навсегда. — А что навсегда? — спросил Макс. Дженни перевернула руки ладонями вверх. Надрез от вчерашнего ножа ещё не затянулся — тонкая красная ниточка, которая слабо пульсировала в такт ударам сердца. — Моя кровь. В комнате разом смолкло всё. Даже вода в трубах перестала гудеть. Эмма замерла с сигаретой у губ. Макс уставился на Дженни, приоткрыв рот. Лиза перестала теребить край листа. Артур медленно развернулся на стуле; дерево протестующе скрипнуло. — Что ты сказала? — Моя кровь. — Дженни говорила негромко, но каждое слово звенело, как натянутая струна. — Когда я порезала ладонь вчера ночью, я почувствовала тепло. Не боль — тепло. Как будто внутри что-то проснулось. А сегодня, когда Пустота приблизилась, нитка нагрелась, а кровь… она закипела. Я чувствовала, что могу призвать её. Или отогнать. Понимаешь? — Ты хочешь использовать себя как приманку. — Артур не спрашивал. Дженни кивнула. Кадык дёрнулся, но голос остался ровным. — Я пойду в центр цеха. Одна или с вами, но в центре. Надрежу ладонь. Пустота учует запах. Пока она будет отвлекаться на меня, вы окружите её рисунками. Лизиными кругами. Или… — она на мгновение запнулась, сглотнула. — Или я попробую договориться. — Договориться? — Макс вскочил с кровати так резко, что пружины взвизгнули. — С этой тварью, которая жрёт память?! — Маркус договаривался. Он не лез в драку, он предложил сделку. Не вышло, но он хотя бы попробовал. — Маркус потерял три дня жизни! До сих пор не помнит, что было. — Но он жив. — Дженни повысила голос; с ней такое редко случалось, и в тишине номера это прозвучало почти как крик. — Он жив, он помнит мать, он ходит, говорит, дышит. Если бы он сунулся туда с ножом, его бы уже не было. — У нас есть кинжал, — упрямо буркнул Макс, но уже тише. — Кинжал в Нью-Йорке. Мы не поедем за ним, пока не закончим здесь. Или ты предлагаешь бросить Маркуса и его мать? Макс сел обратно. Кровать скрипнула уже жалобно, почти по-человечески. Он опустил плечи, стиснул зубы. Артур встал, подошёл к окну, прижался лбом к ледяному стеклу. Холод пробирался под кожу, помогал думать. — Если ты пойдёшь первой, Пустота может забрать у тебя больше, чем просто поцелуй. — Я знаю. — Ты можешь забыть нас. Или себя. — Я уже забыла лицо того парня. И имя. И голос. — Дженни усмехнулась, но усмешка вышла кривая, горькая. — Знаешь, что самое паршивое? Я не расстроилась. Я подумала: ну и ладно. Это был просто поцелуй. Не любовь. Не друг. Не брат. А если она заберёт что-то важное — я расстроюсь. И значит, я ещё живая. Расстроюсь — значит, вспомню, что потеряла. А если не вспомню… — она пожала плечами, ладони сжались в кулаки, — значит, нечего было терять. — Плохая логика, — бросила Эмма, наконец раскурив сигарету. Зажигалка чиркнула с третьей попытки, выбросила дрожащий язычок пламени. — Другая нет. Лиза подняла голову. Глаза у неё блестели, но не от слёз — от сосредоточенности. — Я могу рисовать круги вокруг тебя. Не один слой — несколько. Если мел сотрётся, под ним будет ещё один. И ещё. Я нарисую столько, на сколько хватит мела. — А если не хватит? — Макс глянул исподлобья. — Хватит. Я возьму два куска. И блокнот. И карандаши. Если мел кончится — буду рисовать карандашом. — Карандаш сотрётся быстрее. — Но не сразу. — Лиза вскинула подбородок почти с вызовом. — Не сразу. Артур оторвал лоб от стекла, повернулся к Дженни. Взгляд тяжёлый. — Ты уверена? — Нет. — Она покачала головой, и волосы мазнули по плечам. — Но я не хочу сидеть в мотеле, пока вы рискуете. Моя кровь — это не просто так. Бабушка говорила, Бруксы были Хранителями. Кроули сказал: «Берегите Дженни». Элиас повторил. В этом есть смысл. Я должна его найти. Артур молчал долго — так долго, что Эмма выпустила струйку дыма и уже открыла рот, но он заговорил первым. — Хорошо. Завтра идём снова. Лиза, готовь круги. Макс, Эмма — прикрываете Дженни с флангов. Я в центре, рядом с ней. Если что-то пойдёт не так — уходим все. Сразу. — А если не получится уйти? — спросил Макс; пальцы его нащупали в кармане холодную рукоять ножа. — Получится. — Артур взял с подоконника ключ, сжал в кулаке так, что побелели костяшки. — У нас нет выбора. Он сунул ключ в карман куртки и первым двинулся к двери. Разошлись по комнатам. Лиза унесла рисунки, прижала к груди, как живое. Мел и карандаши торчали из карманов её джинсов. Дженни села на кровать, стащила с руки нитку, повертела в пальцах, потом завязала обратно — потуже. Надрез на ладони саднил, но боль была почти приятной, как напоминание, что она ещё здесь. — Ты правда хочешь это сделать? — Эмма закрыла дверь в номер и привалилась к косяку. — Не хочу. Но надо. — Глупо. — Эмма глубоко затянулась, выпустила дым в потолок и добавила, почти не разжимая зубов: — Но я бы сделала то же самое. Легла на кровать, отвернулась лицом к стене. Через минуту послышалось её неровное дыхание — не сон, а просто усталость, которая сильнее страха. Дженни лежала без сна. Слушала, как ровно, по-детски дышит Лиза. Потолок был в рыжих подтёках — протекала крыша, а может, чья-то ванна этажом выше. Она думала о кольце с буквой «Б», которое вывела машинально днём в библиотеке. О Марте Брукс, что стояла у станка и, может, точно так же, как она сейчас, сжимала порезанную ладонь. Не смогла остановить Пустоту. Но оставила дневник. Кольцо. И кровь, которая сейчас текла по жилам Дженни — через поколения. — Я не такая, как ты, — прошептала она в темноту, и губы почти не шевелились. — Я не сдамся. Нитка на запястье отозвалась тихим, мягким теплом, будто кто-то взял её руку в свою — невидимый, но надёжный. В соседней комнате Артур не спал. Сидел на кровати, сжимая в кулаке всё тот же ледяной ключ. Макс храпел — мерно, глубоко, его молодой организм брал своё. Артур завидовал этому храпу. Перед глазами всё ещё плавала тень Пустоты, и внутри неё — лица. И Дженни, застывшая на миг, когда воспоминание выдернули, как зуб без анестезии. «Если она потеряет больше? Если забудет, зачем мы здесь?» Он лёг, повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Шерстяное, колючее, пахло чужой старостью. Сон не шёл. Эмма не спала тоже. Лежала на спине, комкая в кулаке пустую пачку. Сомнёт — расправит, сомнёт — расправит. Картон уже пошёл трещинами. В голове билась одна мысль: «Мы же дети. Мы должны делать уроки, а не охотиться на монстров. Почему я не могу это остановить?» Повернулась на бок, посмотрела на Лизу. — Ты хотя бы спишь спокойно. Но Лиза не спала. Просто лежала с закрытыми глазами и считала круги. Двенадцать. На двенадцатый кончится мел. Потом карандаши — грифель будет крошиться на бетоне. Потом пальцы. Если придётся. За стеной, в соседнем номере, кто-то врубил древнее радио. Хриплый динамик выплюнул первые аккорды старой джазовой баллады. Артур скрипнул зубами, хотел было постучать в стену кулаком, но передумал. Пусть орёт. Хоть какой-то живой звук в этой мёртвой тишине. В последний час перед рассветом он всё-таки провалился в сон. Фабрика ему приснилась другая — не та, дневная. Станки горели ровным оранжевым огнём, без дыма. Между ними скользили фигуры без лиц, без рук, одни силуэты. В центре цеха стояла Дженни, сжимая окровавленную ладонь. Капли падали на бетон, и там, где они касались пола, вспыхивали синие искры. Она улыбалась — но не ему. Той самой Пустоте, что висела перед ней густым серым маревом. Артур проснулся в холодном поту. Футболка прилипла к спине. Будильник показывал шесть утра. Он встал, не глядя на Макса, доплёлся до раковины, пустил ледяную воду. Умывался долго, пока кожа на лице не онемела. Надел ту же куртку, пахнущую вчерашней гарью и уличной сыростью. В коридоре уже стоял Макс — молча, прислонившись плечом к обшарпанному косяку. — Идём. Постучали к девушкам. Эмма открыла сразу — глаза красные, но взгляд трезвый, собранный. — Дженни готова. За её спиной показалась Дженни, уже с забинтованной ладонью — белый бинт, виток к витку. Лиза выбралась следом, прижимая к груди блокнот и два куска мела: белый и жёлтый. От неё пахло пастелью и почему-то сырой землёй. — Завтрак? — без особой надежды спросил Макс. — Потом. — Артур натянул капюшон и первым шагнул к лестнице. — Сначала фабрика. На улице их встретило серое, тяжёлое утро. Воздух был сырой и вязкий, с привкусом железа — будто где-то рядом ржавели огромные механизмы. Детройт просыпался нехотя, со скрежетом, как больной, который знает, что день снова принесёт боль. Дженни шла впереди, сжимая и разжимая кулак — бинт на ладони уже проступил крошечным красным пятнышком. Нитка на запястье пульсировала теплом. Той самой теплотой, которую чувствуешь, когда кто-то берёт тебя за руку в полной темноте. — Сегодня, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня узнаем, кто из нас прочнее. Артур шагал следом, сжимая в кармане холодный ключ. И думал об одном: «Пожалуйста, пусть она не потеряет себя». Фабрика ждала. Её окна чернели пустыми провалами, и даже издалека казалось, что от серых стен тянет ледяным сквозняком — тем особым холодом, который идёт не с улицы, а изнутри здания, из его бетонного нутра.