17 секунд

      Запах антисептика переплетается с призрачной гарью жженой резины. Яркий свет ламп бьет по глазам так же, как и в ту секунду, когда Катару только вытащили из машины. Белые стены палаты неприятно давят на нее, не хуже ремней безопасности, сильнее обычного затянутых в последнюю поездку. Катара морщится от неприятной боли во всем теле, ставшей сильнее с момента аварии. Единственное, что не изменилось после произошедшего - странно сжавшееся зрение.       Сначала Катара думает, что это из-за столкновения или усталости, вес которой неподъемным грузом свалился на плечи. И она просто хочет оставить все, как есть, не паникуя по лишним поводам. Ведь пока врач не скажет свое последнее слово, было бы глупо беспокоиться по пустякам. Но ладошки все равно потели. Катара прикрыла глаза.       - Семнадцать секунд, - срывается с губ тихий шепот.       Потребовалось так мало времени на то, чтобы разрушить ее давнюю мечту. Это казалось таким странным и нереальным. Словно все те мелкие шаги, которые предпринимала Катара, ничего не значили. Самое обычное ничего. И именно это пугало. Вызывало неподдельное чувство страха то, с какой легкостью можно перечеркнуть чью-то мечту. Тонкие пальцы Катары болезненно сжимаются в кулаки.       Этот сезон провален, но будет следующий. Она приведет в порядок свою машину совместно с механиками, как только врачи дадут добро. Вернется к тренировкам и с началом новых гонок предпримет новую попытку. Еще не все закончено. Еще есть шанс.       - Самые долгие в моей жизни.       Мужской голос врывается в сознание, заставляя Катару слабо вздрогнуть и посмотреть в сторону говорившего. Сокка сидел в своей темной форме на стуле, стоящем в паре метров от ее больничной койки. Девушка уже успела забыть о его присутствии. Катара вглядывается нечитаемое лицо брата, подмечая каждую напряженную мышцу. В голове сразу вспыхнуло воспоминание с аварии. Его тихий голос, зовущий по имени и просящий подать хоть какой-то признак жизни.       - А я уж думала, ты там уснул и храпишь, а я даже пожаловаться не могу, — Катара чуть приподнимает уголок губ, и улыбка выходит кривой, но настоящей.       Не для того, чтобы скрыть боль, а чтобы показать: она все еще умеет шутить. Даже если сейчас это дается тяжелее, чем держать апекс на сто двадцать. Сокка не смеется. Не потому что не смешно, хотя и это тоже, а потому что боится спугнуть эту хрупкую легкость. Но в глазах у него мелькает то самое, старое тепло — то, что было еще в те времена, когда они вдвоем возились с первой старой машиной в гараже. И Катара пыталась доказать, что она может все сама, а Сокка только качал головой и говорил: «Ты сначала научись капот закрывать, а потом про "все сама" говори».       - Я не храплю, - поднимая глаза к потолку, выдает Сокка. - Я стратегически отдыхаю. Чтобы, если ты вдруг решишь сбежать из палаты посреди ночи, я успел тебя перехватить.       - Сбежать? - тихий смешок болью отзывает в ребрах, но Катара не обращает внимания. - Да я сейчас, если встану, скорее рухну, чем сбегу. И ты это знаешь.       - Знаю. Поэтому и сижу тут, - легко кивает брат. - Поэтому и коплю силы. На случай, если ты решишь, что "еще чуть-чуть и смогу".       Катара снова прикрывает глаза. Но теперь не от страха и не от того, что мир слишком яркий, слишком узкий. А просто чтобы насладиться на миг этой легкостью, повисшей в воздухе. Она шепчет, будто продолжает ту самую старую шутку:       - Ладно. Сегодня не сбегу. Но завтра… - она заговорчески понижает голос. - Завтра я хотя бы до туалета сама дойду. Вот тогда ты поймешь, что я снова в строю.       - До туалета... Да это уже план побега, не иначе, - он смеется, и Катара замечает, как расслабляются его плечи. - А у нас с тобой всегда все начиналось с маленьких планов.       И в этой тишине, где запах антисептика все еще перебивает гарь резины, а белые стены все еще давят, вдруг становится чуть легче. Потому что они не говорят "все будет хорошо". Они говорят: "Мы тут. И мы помним, как начинали с малого". А ведь когда-то действительно все казалось невозможным. Катара хочет ответить, хочет поддержать эту возникшую легкость, но щелчок дверной ручки останавливает.       Дверь открывается медленно, словно не хотя. Как будто с приходом еще одного человека в эту палату, испарится это теплое чувство, повисшее в воздухе. Катара замирает в ожидании, когда врач заходит в палату. Мужчина средних лет прикрывавет за собой дверь. Он оборачивается и ровным шагом направляется к своей пациентке. Доктор вскользь бросает взгляд на Сокку, но после, потеряв какой-либо интерес к ее брату, вновь возвращается к своей папке, сжатой в руках. Каждое движение врача: то, как он придерживал бумаги, то, как ровно вышагивал по палате - было пропитанно той самой серьезностью и официальностью. Катаре стало неуютно. Но одновременно с тем она еле сдерживалась от того, чтобы поторопить мужчину с вердиктом. Ведь тот факт, что, смотря прямо на врача, девушка не видела своего брата боковым зрением, напрягал куда больше всей этой отстраненности.       - Туннельное зрение, реакция на перегрузку, - произносит врач, глазами бегая по строчкам в документах. - Сейчас оно не критично, но нестабильно. Любая резкая нагрузка, любой стресс могут его усилить. Так же получен ушиб грудной клетки, ремень сработал. Дыхание в норме, но резкие движения пока под запретом.       Катара поджимает губы.       - Какие сроки? - тон Сокки спокойный.       Девушка замирает, забывая на мгновение как дышать.       - Минимум три недели без нагрузок, - начинает врач. - Ни бега, ни резких наклонов или что там вы, гонщики, еще делаете? Кстати, самое главное, никакой трассы. Ни тренировок, ни симуляций. Если вернетесь раньше, рискуете не просто не видеть по бокам, а получить стойкий сбой координации. Это не перестраховка, а физиология.       К горлу подкатывает ком, а с губ так и хочет сорваться нервный смешок. Три неделе это не страшно, если думать логически. Но все в ней вопило о том, что такие сроки это зверство. Катара кусает щеку изнутри, пытаясь привести свои мысли в порядок. Она не будет просить врача уменьшить срок. Ведь девушка понимала, если это тот самый минимум после которого ей станет лучше, то она должна придерживаться указаний врача. Это просто новые правила. Ничего больше. Через три недели, она продолжит.       - А если... - но все-таки отказаться от самой своей сути невозможно. - Если я буду просто сидеть в боксе? Смотреть телеметрию? Помогать с настройками?       Она пилот до мозга костей. Она та, кто дышит запахом резины и разгоряченным металлом. Катара жила трассой, и вывести ее из этой игры просто невозможно.       - Сидеть, можно. Смотреть, можно. Но без напряжения, - кивает врач. - Главное не вводите свой мозг в реалистичные фантазии о заездах. Если вы будете представлять, как входите в поворот, мозг может снова включить ту же защитную реакцию. И все станет только хуже.       Мужчина задумчиво посмотрел на притихшую девушку. Что-то в его взгляде смягчилось, и он добавил, немного погодя:       - Сейчас ваша задача, не помогать команде выигрывать. Ваша задача, чтобы вы сами могли снова сесть за руль, - его стал тише. - Когда-нибудь.       Катара слабо кивает. Сокка выпремляется на своем стуле. Тонкие ножки чуть скрипят по белому кафелю. Он не смотрит на сестру, все его внимание приковано к врачу.       - Когда можно будет начать восстановление? - его голос не дрогнул. - Речь не о гонках, а просто... Просто, чтобы она чувствовала себя собой.       Уголок рта девушки дернулся вверх. Сокка пытался сохранять спокойствие, пытался держать свою броню, но эта пауза говорила громче любых попыток. Ведь он все еще старший братик, который переживал за свою сестренку.       - Через неделю, - отозвался быстро доктор, словно ждал этого вопроса. - Легкая ходьба, дыхательные упражнения. Потом, работа с вниманием: не скорость, не реакция, а умение замечать детали. Без спешки. Это не подготовка к гонке. Это подготовка к тому, чтобы снова доверять своему телу.       Доктор закрывает папку с бумагами, словно ставит точку в их диалоге. Мужчина оповещает пациентку о том, что зайдет завтра утром. Говорит что-то еще ее брату, но Катара не слышит. Она ощущает, как земля вновь уходит из-под ног, совсем, как на трассе несколько часов назад. И с этим ничего нельзя было сделать, кроме как принять. Катара выдохнула, прежде чем обернуться к Сокке.       - Три недели. Это не конец твоего сезона, - брат пожимает слабо плечами, внимательно наблюдая за сестрой. - Это, как пит‑стоп. Длинный. С ремонтом, который нельзя торопить.       Катара улыбается точному сравнению. Так и есть, ей просто нужно время на ремонт. А немного позже она вновь вернется к работе. Нужно просто дать себе несколько дней передышки. В большой спорт она тоже не сразу попала, на это потребовалось не мало времени. Чувствовать трассу и машину она научилась не сразу, только спустя годы тренировок. Катара отвернулась, легко кивая. Все будет, просто позже.

***

      В боксе было шумно, но этот шум казался Аангу чужим. Обычно он любил эти непрекращающиеся звуки от лязга ключей и быстрых команд до неожиданного смешка и треска раций. Каждая такая крохотная деталь стояла за их обычной жизнь в автоспорте. Не все начинается с трассы, все начинается здесь. Но сегодня каждый звук бил по вискам.       Аанг сидел перед монитором. Он смотерл на экран, не моргая. Там снова и снова крутился тот самый заезд. Тот самый поворот. Тот самый миг, когда он дернул руль чуть раньше нужного. В тот момент Аанг решил, что сможет вытянуть ситуацию и его маневр станет спасение команды. Он нажимал кнопку воспроизведения без передышки. Снова и снова. И снова.       На десятом повторе парень уже не смотрел на траекторию своего пути. Он смотрел на Катару. На то, как ее машина дергается, как теряет сцепление, как уходит в занос, будто сама трасса вдруг перестала ее держать. Каждый раз он замечал что-то новое, и каждый раз это отзывалось болью где-то внутри него самого.       - Еще на входе... - Аанг шепчет себе под нос. - Еще на входе надо было отпустить. Не пытаться. Просто дать дистанцию. Просто держаться сзади.       Казалось, сейчас он говорил не с собой, а с тем, кто был в той гонке. Аанг не узнавал самого себя в те секунды, от того смотреть на экраны было так тяжело. Ведь, не смотря на то, что в те секунды парень не был самим собой, это все еще был он. Рядом мелькнули тени. Механики сновали между стендами, проверяли детали, перекидывались короткими фразами. Аанг не слушал. Или делал вид, что не слушает.       Но один шепот все-таки прорвался в сознание. Тихий, осторожный, будто сказанный не для него, а просто в воздух:       - Три недели, представляешь? Ее просто вычеркнули.       Аанг замер. Палец завис над кнопкой "воспроизвести", но парень так и не нажал. Три недели. Три недели, когда Катара не будет там, где должна быть — на трассе, в машине, в самом центре их общего ритма. Три недели, когда ее место будет пустовать, и никто не сможет его занять. Она не сможет разделить полученную командой победу. Ее заслуженную победу.       Он медленно закрыл глаза, откидываясь на спинку стула. Впервые за вечер на мониторе не загорелся повтор их заезда.       - Главное, чтобы она вообще смогла вернуться, - отозвался кто-то другой в ответ еле слышно. - Сам же знаешь, они говорят все путем, а потом оказывается, что это был последний заезд.       Эти слова прозвучали громче любого крика. А боль была хуже любого столкновения. Аанг резко встал, чуть не опрокинув стул. Механики замерли, посмотрели на него, тут же делая вид, что очень заняты своими делами. Аанг не стал ничего говорить. Не стал оправдываться, не стал кричать, что это не из-за него. Он просто прошел мимо них и вдоль стендов, мимо всех этих блестящих деталей, которые сегодня казались ему бессмысленными. В голове продолжали крутиться чужие голоса, говорившие про эти недели и про то, что возможно она уже никогда не вернется.       Аанг остановился у двери, ведущей к выходу. Там, где воздух бокса смешивался с вечерним холодом города. Он оперся ладонью о косяк, будто ему вдруг понадобилась эта опора. Голоса затухали в голове, но пальцы продолжали мелко дрожать. Ворот куртки душил, и Аанг резко дернул собачку вниз. Дышать стало легче. Прохладный порыв ветра скользнул по разгоряченной коже.       - Я не буду ждать, пока она вернётся, - смотря в отчаянии в даль, прошептал Аанг. - Я сделаю так, чтобы ей было куда вернуться.       Он развернулся, ощущая каждой клеточкой тела напряжение, и зашагал вглубь бокса. Парень вернулся к стенду с инструментами и молча взял в руки список текущих работ, составленный механиками совсем недавно. Аанг за последний год ни разу не притронулся к грязной работе, считая, что есть дела поважнее. Но Катара так никогда не думала. Она всегда говорила, что любит работать с машиной сама. Так она чувствует ее лучше на трассе. Да и знания, полученные еще в далеком прошлом, не давали ей отстраниться от тяжелой работы.       Беглым взглядом Аанг пробижался по перечьню в списке: проверка креплений, ревизия ремней безопасности, сверка датчиков. То, что обычно делали другие. То, что никогда не делали без Катары. То, что он раньше пропускал, думая, что его задача — быть на трассе, быть впереди.       - Ты это… не гони, - старший механник обратил внимание на пилота. - Тут спешить некуда.       Но Аанг не поднял глаз на мужчину, с досадой понимая, что даже имени его не помнит. А ведь Катара знала каждого из их команды... Голоса в голове вновь начали тихо шептаться между собой. Парень поджал губы, хмурясь.       - Мне нужно, чтобы это было сделано, - произнес парень. - Чтобы, когда она сможет сесть за руль… там не было ни одной ошибки. Ни одной.       Сейчас он не понимал, пытается ли таким образом исправить свою ошибку или заглушить собственные мысли. Все смешалось, совсем как вовремя гонки. И от этого ощущения становилось еще больнее. Механик лишь задумчиво кивнул на слова второго пилота, наблюдая за лихорадочным блеском чужих глаз.