Se vāedar hen Ānogar

      «Такая уж судьба у отцов — разочаровывать детей.»

— Фредерик Бегбедер.

      Она снова возвышается над телом отца. Мрамор пола отдавал холодом, но он не мог сравниться с тем морозом, что царил в ее сердце. Взгляд, с присущей Циссении дотошностью и вниманием к деталям, скользил по обнаженным внутренностям, вывернутым на свет жестоким любопытством магов и алхимиков. И в этом взгляде читалось не дочернее горе, а отстраненное, преступное безразличие, жестокое и унизительное для того, кто при жизни был главой могущественного рода и казался незыблемой скалой.       Теперь же эта скала была повержена, и она, Циссения, видела его изнутри — хрупкую, бренную оболочку, лишенную былого величия. В этом зрелище была горькая, уничижительная правда: он всегда был смертен, а его сила — всего лишь мираж, тень, отбрасываемая волей и страхом окружающих. Эта истина жгла ее изнутри, рождая не скорбь, а чувство превосходства и горького прозрения.       Она и сама не могла объяснить, что влечет ее к этому зрелищу. Было в этом нечто завораживающее, даже святотатственное — созерцать существо валирийской крови, существо, в чьих жилах текла искра самого драконьего пламени, низведенное до положения простого мертвеца, объекта для исследований. Это зрелище было суровым и наглядным уроком, и она, в отличие от отца, усвоит его сполна.       Она бы никогда не допустила его оплошности. Не позволила бы яду проникнуть в свою плоть и кровь, не приняла бы столь жалкий, столь унизительный конец. Если бы уж суждено было ей покинуть этот мир, она избрала бы путь, достойный их рода — ушла бы в царство Балериона, очистив себя великим драконьим пламенем, в вихре огня и славы. Но яд… Эта трусливая, подпольная уловка была оскорблением для их крови.       Едва дверь за главой рода Бэйлигар захлопнулась, ознаменовав окончание переговоров о ее судьбе, Циссения вышла из своего укрытия. В ее движении не было ни тени опаски, ни капли страха перед возможным отцовским гневом за подслушанный разговор. Она вошла в кубикулу с тем же безмятежным высокомерием, с каким покидала его каждый раз после аудиенции с отцом.       Мэйрион восседал в своем массивном резном кресле, облаченный в роскошную пурпурную тунику, отороченную серебряной нитью. Лицо его, с резкими, словно высеченными из камня чертами, хранило маску спокойствия, но в фиалковой глубине глаз плясали отсветы триумфа и едва сдерживаемого превосходства. Он наконец-то сумел пристроить свою строптивую дочь, найдя ей мужа, и в этом был сладкий вкус победы над ее упрямым нравом.       Циссения совершила формальный поклон, отдала дань уважения к титулу главы рода, но не к самому человеку.       — Тебе повезло, дочь моя, — голос Мэйриона прозвучал властно, заполняя пространство комнаты. Его изучающий взгляд вперился в нее, рассматривая черты, выискивая в них — и находя — отражение своих собственных. Он сделал широкий, гостеприимный жест в сторону кресла напротив. — Ты войдешь в семью второго по могуществу драконьего лорда в Тирии. Это больше, чем могла бы мечтать любая другая девушка твоего положения.       Циссения не двинулась с места, оставляя его приглашение без внимания. Она смотрела на него сверху вниз, отказываясь опуститься до его уровня, а руки ее, сложенные за спиной, повторяли его любимый, неосознанно перенятый в детстве жест.       — Точно ли это везение? — ее голос сочился едкостью. Она не считала нужным скрывать от отца недовольство, особенно после его обмана и подпольной игры. — Мне казалось, я стала свидетельницей плодов твоих долгих и, должно быть, унизительных поклонений перед Айегаром. Теперь он возомнит себя благодетелем всего нашего рода, раз дочь Мэйриона Вальтариса снизошла до его никудышного отпрыска.       Она отвернулась и медленно прошлась вдоль полок, уставленных древними фолиантами, которые раньше она с упоением читала, сидя подле отца и слушая просьбы его подданных. Пальцы ее скользнули по сверткам, но взгляд оставался отсутствующим.       — Мы с Айегаром знакомы давно, дочь моя, — отозвался Мэйрион, следя за ее плавной, хищной походкой. — Между нами царит взаимное уважение, выкованное в былых кампаниях. Ни я, ни он не считаем этот брак снисхождением. Ваш союз с Андейрисом принесет стабильность, силу и выгоду обеим сторонам.       — Выгоду? — Циссения обернулась, и в ее сиреневых глазах вспыхнул гнев, недостойный младшей дочери рода. Дети должны подчиняться воле старших, воле родителей. Но Циссения не хотела становиться куклой в умелых руках отца. — Какую именно выгоду, позволь узнать, ты планируешь извлечь из Андейриса? Я видела его всего дважды, и мне этого хватило, чтобы понять: он — тень своего отца. Мягкотелый, слабовольный мальчишка, предпочитающий пыльные фолианты настоящей власти. От этого брака выигрывают лишь Бэйлигары, прицепившиеся к нашему влиянию.       — Не притворяйся простушкой, Циссения, — Мэйрион укоризненно покачал головой, ожидая от дочери большего хладнокровия и расчета. Он знал, на что способна его дочь. В уголках губ заплясала усмешка, полная скрытого смысла. — Я тебя знаю. Знаю, какой цепкий ум и талант манипулятора скрывается за этой маской презрения. Тебе не составит труда очаровать этого мальчика, влюбить в себя до безумия и превратить в послушное орудие в твоих руках. Ты заставишь его жить по твоим правилам, исполнять твои приказы и прочее, прочее, прочее, что может сотворить умелая женщина со слабовольным мужчиной. — Мэйрион никогда не питал иллюзий по поводу Циссении. Он знал, что она не унаследовала ни капли мягкости, нежности, чувственности и эмпатии от своей матери. Он знал всё потому, что она была на него похожа. Очень похожа. И порой, это сходство его даже пугало. Но, благодаря их схожести, Мэйрион понимал, на что стоит давить. — Этот брак — не цепи, а ключ. Ключ к владениям Бэйлигаров, их связям, их драконам. Мы возьмем их под свой контроль, даже не обнажив мечей.       — О, я не сомневаюсь, что Андейрис быстро станет марионеткой, — Циссения вернулась к столу, опершись о него длинными пальцами. Наконец в ее позе появился жестокий, жадный интерес, точно удовлетворивший Мэйриона. Но сесть она по-прежнему не спешила. — Но я спрашиваю иначе, отец. Чего хочешь добиться ты? Каков твой выигрыш в этой партии, где меня передвигают, как пешку?       — Неверный вопрос, — снова укоризненно покачал головой Мэйрион, и коварная улыбка заиграла на устах. Он наслаждался этим поединком. — Не я становлюсь женой этого мальчика, а ты. Спроси лучше: чего сможешь добиться ты, став госпожой Бэйлигар? Какие двери откроются лично для тебя?       — Неужели ты хочешь сказать, будто думал о моей выгоде? — ее брови изящно изогнулись, а на лице застыло выражение недоверия, которое в ее исполнении иногда выглядело как одобрение. — Эта ложь даже для тебя слишком очевидна, отец.       — Именно так я смог переиграть твое упрямство, — Мэйрион расправил плечи, и в его позе читалась непоколебимая уверенность полководца, только что взявшего неприступную крепость. — Только указав тебе на личную выгоду, я мог пресечь твои попытки расстроить женитьбу в очередной раз.       — Бедный отец... — Циссения издала короткий, скупой звук, похожий на смех. — Так из кожи вон лезешь, лишь бы поскорее сбыть меня с рук. Неужели я настолько обременительна? Настолько... омерзительна тебе?       Мэйрион вдруг устало вздохнул, а тихий щелчок языком означал отчетливый укор.       — Будь ты мне противна, я бы не тратил на тебя ни сил, ни времени. Все с точностью до наоборот, Циссения... — он замолчал, задумчиво проводя пальцем по линии идеально выбритого подбородка, раздумывая над последующими, очень важными словами. Легкие шторы у стрельчатого окна взволнованно взметнулись от порыва ветра, и, когда они успокоились, исчезла и тень суровости на его лице. — Должен признать, из всех моих детей ты... мне дороже всего, — произнес он неожиданно тихо. Отец отчего-то сделался печальным, глаза устремились к рукам, сложенным перед собой. — Потому что в тебе — самая суть Вальтарисов. Расчетливая, опасная, безжалостная. Характер твоей матери, к счастью, проявился лишь в Эйринии, и тебя миновала ее участь... Хотя порой, — он встретил ее уничтожающий взгляд и снова тяжко вздохнул, будто вспоминая те года, проведенные с Геммой, — порой я все же жалею, что в тебе не осталось ни капли ее тепла.       Поймав ее молчаливый, но красноречивый упрёк, он быстро сменил тему. Никогда ей не нравилось, когда он упоминал мать.       — Но даже став женой Андейриса, ты останешься Вальтарис. Моей кровью. Моим наследием. Ты, возможно, не осознаешь этого сейчас, но именно ты — будущее и сердце нашего рода. Его истинное ядро.       Эти слова обрушились на Циссению с неожиданной силой. Она почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри — странная смесь гордости, подозрительности и... триумфа, словно ей всегда хотелось услышать подтверждение собственных догадок и тайных желаний. Однако, не зная, как реагировать, она отступила в привычную крепость дерзости.       — У тебя, должно быть, помутился рассудок, отец. Ты забыл о Белезаре. Именно он унаследует твое кресло и твой титул, когда ты... отойдешь во владения Балериона. — Лишь она одна могла говорить с ним о его смерти с такой пугающей прямотой.       Мэйрион внимательно посмотрел на нее, будто видя впервые. Что-то болезненно кольнуло его в груди, но лицо его осталось непроницаемым. В такие моменты... Он, наверное, сожалел, что не был к ней добрее и терпеливее, когда она была совсем дитём. Может, это изменило бы ее в лучшую сторону, может...       — Белезар получит титул и формальную власть, да. Но именно ты, девочка моя, станешь той осью, вокруг которой будет вращаться судьба нашего рода. В этом я не сомневаюсь даже перед ликами самих богов.       Он намеренно назвал ее «девочкой», зная, как она ненавидит это слово, как отчаянно рвется из детства, которое он ей когда-то подарил, а теперь жестоко отнимал. Циссения резко повернула голову к двери, всем видом показывая, что разговор окончен. Но что-то заставило ее замедлиться, какое-то новое осознание, прорвавшееся сквозь толщу обид и амбиций.       Она вспомнила, как он, всегда занятый и суровый, лично учил ее читать валирийские иероглифы. Как впервые подвел к дракону, которого она выбрала и намеревалась приручить. Как внушал ей, что она — не просто девушка на выданье, а плоть от плоти древней и могучей крови. Он, хоть и был холоден и подчас жесток, всегда видел в ней не слабость, а потенциал. Он выковал ее такой, какая она есть, и в этом признании скрывалась странная, извращенная благодарность.       В тот миг она увидела не Мэйриона-архонта, не главу рода, а отца. Отца, который в своей суровой манере пытался проявить заботу. Отца, который видел в ней продолжение себя.       И тот день стал для них обоих странным перемирием, сотканным из едкости и скрытой нежности. Они не обнялись, не сказали теплых слов. Они просто стояли друг напротив друга — два хищника, два Вальтариса, связанные кровью и честолюбием, и Циссения понимала: скоро она покинет этот дом, но будет нести в себе знание своей ценности, высеченное в ее сердце не любовью, но беспощадной правдой отца, который видел в ней свое величайшее творение и свою самую опасную угрозу.       Подавив внезапную усмешку, горькую и отчего-то злую, Циссения медленно обернулась, наконец удостоив вниманием молчаливого свидетеля. Икир стоял в тени, и вся его напряженная, застывшая фигура выдавала смятение. Он наблюдал за ней с ожиданием в глазах, не в силах постичь, как дочь может с таким пугающим спокойствием взирать на то, что осталось от ее родителя. За всю его долгую жизнь Циссения оказалась первой драконьей госпожой, которая находила странное, тревожное любопытство в столь мрачных зрелищах.       — Говорите, Икир, — прозвучал ее голос, не терпящий возражений.       Больше ни единого слова не сорвалось с ее уст, но главный целитель прекрасно понимал, что от него ждут полного отчета. Ему надлежало поведать и о прибывшем из Дракониса маге, сведущем в ядах, и о новых данных, вытянутых ценой немыслимых манипуляций из бездыханной плоти Мэйриона, и, конечно, о своих собственных догадках, которые могли бы пролить свет на то, как смертоносный яд нашел дорогу в организм повелителя.       Спеша поскорее покинуть это зловещее место и оставить общество этой особы, чья красота могла сравниться разве что с ее ледяной, отталкивающей сущностью, Икир торопливо кивнул и жестом велел помощникам накрыть простыней тело Мэйриона, изможденное бесчисленными опытами.       — Из Дракониса прибыл знаток тамошних ядов, маг Бэймион, — заговорил он, торопливо подбирая слова. — Он провел с телом вашего отца день и ночь, и его вердикт таков: господин Мэйрион был отравлен «Пепельником».       Циссения молча кивнула, требя продолжения и объяснений. Целитель поспешно продолжил:       — Как я уже говорил, кровь вашего отца поражена спорами гриба. Именно они и являются основой для создания этого коварного яда. Он искусно маскируется под естественный недуг, и обнаружить его следы можно, лишь добавив в кровь особые реагенты, что и было проделано.       — Как выглядит этот яд? В виде жидкости? — поинтересовалась Циссения, раздумывая над тем, могли ли ее отцу налить отраву в бокал. Или, может, это вовсе был порошок, который присыпали любимые им фрукты?       — Верно. Пары капель достаточно, чтобы умертвить человека за пару дней. Но Бэймион заметил одну важную странность... Споры не успели прорасти глубоко, не начали свою разрушительную работу. И это говорит об одном: ваш отец умер не от «Пепельника».       — Не от него? — прошептала Циссения, и на мгновение ее сердце сжала странная, нелепая тревога. Словно новость о том, что отец мог скончаться от простой остановки сердца, казалась ей более чудовищной, чем преднамеренное убийство. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы причиной оказался именно яд, чтобы за его смерть был кто-то в ответе, чтобы появилось конкретное лицо, на которое можно было бы направить всю накопившуюся злость.       Целитель Икир замешкался, его взгляд метнулся к бездыханному телу, которое он изучил вдоль и поперек.       — Помимо «Пепельника»... — он запнулся, и слова, сорвавшиеся с его губ, повисли в воздухе, превратив комнату в пространство давящей, звенящей тишины. — Бэймион обнаружил следы еще одного ядовитого компонента.       Циссения застыла, будто изваяние, пытаясь осмыслить услышанное. Ее разум метался в паутине новых вопросов, с ужасом осознавая, что клубок становится лишь туже. Если отравитель не один... Боги, это не просто усложняло задачу. Это означало, что расследование растянется на месяцы, превратившись в изматывающую битву с невидимыми врагами. А врагов у Мэйриона нельзя было и по пальцам пересчитать — в этом Циссения не сомневалась.       — Удалось ли выяснить, что это был за яд?       — Разумеется, — ответил Икир с легкой укоризной в тоне, будто вопрос задел его профессиональную гордость. — Это был яд василиска. Раздобыть его — не проблема, это весьма распространенный ингредиент. Его используют и в смертоносных зельях, и, как это ни парадоксально, в целебных снадобьях, где важна точная дозировка.       — И от него умирают сразу?       — Смерть не мгновенна, — пояснил целитель. — Может наступить и через день, и через несколько минут — все зависит от количества принятого яда. Ваш отец... он принял значительную дозу. Полагаю, конец настиг его очень быстро.       — Думаю, он умер меньше, чем за час.       Покидая башню целителей, Циссения была мрачнее грозовой тучи. Взобравшись на спину своего верного Кетракса, она взмыла в небо. Под ней поплыли остроконечные шпили, величественные храмы, теснящиеся друг к другу инсулы и роскошные особняки родной Тирии. Город всегда казался ей одновременно тесным, шумным, но до невозможности прекрасным. Будучи культурным сердцем Республики, он манил к себе всех и вся, и здесь процветало всё — от возвышенных искусств, заставляющих душу трепетать, до самых мрачных и жутких ритуалов, что проходили в храмах и на площадях.       Небо над Тирией всегда принадлежало драконам — самым быстрым и удобным средствам передвижения для элиты. Вспомнилось, как в детстве она, совсем еще малышка, придя с отцом и сестрой на главную площадь послушать пламенных ораторов, постоянно задирала голову вверх, в ожидании промелькнувшей тени исполинских крылатых созданий. Как завороженно следила за ними, пока те накрывали своим величием целые кварталы.       И вот теперь она сама оказалась на месте тех небесных владык, на которых когда-то смотрела снизу вверх. Она рассекала воздух на спине Кетракса, а далеко внизу копошились люди, толпящиеся у лавок заклинателей, палатках с танцовщицами или в душных помещениях работорговцев. В такие мгновения она парила над миром, словно древнее божество, и ее охватывало чувство всемогущества. А каждый раз, прикасаясь к горячей, живой чешуе своего дракона, она ощущала легкое покалывание в кончиках пальцев — словно между ними протекала незримая связь, нечто гораздо большее, чем просто союз всадника и зверя.       Она решила не возвращаться сразу в домус Бэйлигаров, что располагался среди гор. Там ее ждали Дэйкарион, её дядя, и Андейрис, с кем видеть сейчас не было никакого желания. Они принесут ей лишь новые заботы и дела, с которыми она пока не готова разбираться. Ей требовалось уединение, чтобы обдумать услышанное, не отвлекаясь на любезности мужа или наставления одного, до безобразия красивого, легионера.       Если отравителей было двое, и действовали они в разное время, значит, между ними не было сговора. Это наводило на мысль, что они, вероятно, не были знакомы, но их объединяло одно — оба видели в Мэйрионе Вальтарисе препятствие, которое нужно было устранить любой ценой. Два разных клинка, нацеленных в одно сердце, двумя разными руками. И это делало игру смертельно опасной, однако в то же время интригующей.       Но что же такого страшного натворил ее отец, что его сочли помехой, которую необходимо убрать с дороги? Чьи честолюбивые замыслы и тайные планы он перечеркнул одним своим существованием? Впрочем, спрашивать, для чего в Валирийской Республике совершается убийство, все равно что вопрошать, для чего в Тирии торгуют. Это было самой основой, из которой соткана их реальность. Каждый день в их славном и жестоком городе жизнь покидала примерно пятьсот человек, и далеко не все из них были рабами, чья судьба никого не интересовала. Убийство здесь было привычным инструментом в руках работорговцев, устранявших конкурентов, и рабовладельцев, усмирявших непокорных. Обычные граждане, не поделив клочок земли или раба, могли решить спор на кровавой арене, а состоятельные тирийцы не задумываясь покушались на жизни собственных родственников, если те своим поведением бросали тень на безупречную репутацию драконовластного рода. Циссения могла бы привести еще с десяток примеров, ибо не раз становилась невольной свидетельницей подобных разборок — знать обожала публичные и зрелищные расправы над теми, кто осмелился переступить черту.       Неужели Мэйрион, ее умный и проницательный отец, был настолько ослеплен властью и статусом, что потерял бдительность? Как этот видавший виды интриган позволил поднести себе отравленную чашу? Рычание Кетракса, низкое и вибрирующее, вырвалось из его глотки, словно эхо ее собственных горьких мыслей; дракон, чувствуя смятение хозяйки, разделял ее негодование.       Они плавно облетели величественный купол Тирийской библиотеки — самого знаменитого и потрясающего воображение сооружения во всем городе, здания, которое казалось высеченным из лунного света и звездной пыли. Циссения перевела взгляд вниз, на тенистые берега пруда, где неторопливо прогуливались философы и мыслители, искавшие вдохновения в тени хранилища мудрости, собранной их предками за долгие века. Она знала каждый потаенный уголок, каждый зал этой библиотеки, будто собственную душу, ведь провела в ее стенах едва ли не половину своей юности. Под маской суровой и сдержанной девушки скрывался пытливый ум, алчущий знаний; она с равным рвением погружалась в древние хроники, изучала основы магии, историю и постигала сложные механизмы власти, стремясь стать не просто наследницей великого имени, но и образованнейшей женщиной своего времени.       Кетракс, взмахивая мощными крыльями, пересек сияющий квартал ювелиров, где на прилавках переливались самоцветы, добытые в самых отдаленных рудниках Республики, и направился к храму Тессарион. Судя по тому, как солнце стояло в зените, заливая город ослепительным золотом, как раз проходила полуденная служба во славу Богини Знания и Тайн. Службы здесь свершались неукоснительно дважды в сутки — в час наивысшего сияния солнца и в полночь, когда, как верили, мощь Тессарион достигала своего апогея. Циссения была почти уверена, что ее подруга, Адэнеана, принимает в сегодняшнем ритуале самое деятельное участие, ведь находилась на финальном этапе ученического пути и вскоре должна была пройти через главное испытание — ритуал жертвоприношения, который предстояло совершить уже под ее личным руководством.       Дракон плавно опустился на роскошную посадочную площадку неподалеку от храма, выложенную узором из черного и изумрудного мрамора, и с почтительным поклоном склонил свою чешуйчатую шею, позволяя Циссении спуститься на землю с подобающими ее статусу удобством и достоинством. Присутствие драконьей владычицы не осталось незамеченным: жрицы, мирно беседующие в тенистом саду в ожидании службы, юные адептки с горящими глазами и даже рабыни, снующие по храмовому двору с ритуальными принадлежностями, — все обратили к ней вопрошающие, полные любопытства взоры. Они не понимали, что забыла здесь Циссения Вальтарис в этот скорбный для ее семьи час. О, ее знали в лицо многие, а теперь, когда весть о смерти Мэйриона облетела весь город, ее появление и вовсе не могло быть случайным. И величественный Кетракс служил красноречивым опознавательным знаком своей госпожи.       Пройдя по прохладной, укрытой узорчатыми тенями аллее, где воздух полнился ароматами фиалок и ирисов, Циссения остановилась у подножия длинной и широкой лестницы, высеченной из белого, сияющего камня. Ступени вели ввысь, к алебастровым порталам, к высоченным, резным дверям, распахнутым настежь, словно приглашая всех страждущих войти в прохладное, таинственное лоно богини Тессарион.       Зачем она прилетела сюда? Циссения и сама не могла дать себе однозначный ответ. Ее вера в Тессарион никогда не была фанатичной, ограничиваясь уважением, которое полагалось выказывать столь влиятельному божеству. Храм, безусловно, был воплощением безмятежности и величия, но эта иллюзорная гармония резко контрастировала с жестокой практикой жертвоприношений, фундаментальной для каждого культа Валирии. Возможно, именно эта натянутая, хрупкая умиротворенность, этот побег от грохота реального мира в тишину мраморных залов и привлек ее сейчас, когда собственные мысли метались в порочном кругу сомнений и негодования.       Внутри царил прохладный полумрак, пропитанный ароматом ладана, иссопа и влажного камня. Лампады, заправленные особыми маслами, отбрасывали на стены трепещущие потусторонние отсветы — неземные изумрудные тени, которые плясали и извивались, словно живые существа. Свежий ветерок с улицы шевелил стены из струящихся белых занавесей, скрывающих боковые галереи, и их шепот сливался с тихим, мерным гулом ритуального пения. Один из коридоров вел к сердцу святилища, где в солнечном сиянии, льющимся сквозь прозрачный купол, возвышалась колоссальная статуя Тессарион. Богиня была высечена из цельного молочно-белого агата, а ее длинные, ниспадающие складками одеяния, инкрустированы тысячами зеленых сапфиров, которые в этом ярком свете вспыхивали холодными искрами, подобно глазам пробуждающегося дракона.       Центральный зал был полон народа — неудивительно, многие тирийцы, от знатных драконовластных до простых торговцев, искали благосклонности Провидицы Грядущего. Циссения, словно тень, скользила вдоль стены, облицованной резными барельефами с изображениями пророческих снов, ее слух улавливал гипнотизирующее, монотонное пение главной жрицы, застывшей в экстатическом оцепенении у подножия своей повелительницы. Зеленоватые отблески играли на застывших лицах людей, а мощное эхо, усиленное акустикой купола, заполняло собою малейшую щель, окутывая всех обволакивающим звуком. Люди стояли, завороженные, превратившись в мраморные изваяния. Лишь одна Циссения двигалась сквозь этот окаменевший лес, ее черное одеяние резко выделялось на фоне светлых туник и светящегося камня.       Из каждого из шести лучевых проходов, сходящихся к центру, появилось по адептке. Их лица скрывали изысканные маски, сплетенные из золотых пластинок, напоминающих змеиную чешую или драконью броню. Туники из струящегося, невесомого шелка мягко обрисовывали юные тела, а в вытянутых руках каждая несла небольшую чашу из матового черного обсидиана.       Под одной из этих позолоченных личин скрывалась Адэнеана. Циссения узнала ее мгновенно — не по чертам лица, а по неповторимой пластике движений, по мягкому изгибу бедер, по той скрытой силе и игривости, что струилась в каждом жесте. Она двигалась с отточенной грацией, исполненной горделивого осознания собственной значимости. И как бы цинично Адэнеана ни относилась к этой показной мистерии, здесь, в гуще ритуала, под давлением сотен замерших вздохов, она чувствовала головокружительный трепет. Ее охватывало возбуждение от причастности к чему-то большему, от власти, что исходила от нее самой в этот миг.       Она прошла буквально в паре футов от Циссении, не заметив ее, целиком поглощенная нарастающим внутри напряжением. Приблизившись к главной жрице, воздевшей руки к сияющему куполу, Адэнеана, одновременно с другими адептками, поднесла чашу к губам и сделала один небольшой глоток. Пение в это мгновение достигло новой, пронзительной высоты, заполнив собой все ее существо. Отняв сосуд, она рефлекторно заглянула в его дно. И тут знакомое тепло разлилось по жилам, сменившись эфемерной легкостью, будто земное притяжение на миг утратило над ней власть. Так бывало всегда — в воду для адепток добавляли слабый отвар галлюциногенных грибов и кореньев, чтобы, как говорили жрицы, «открыть врата восприятия» и сделать разум податливым для вещих снов. Сначала видения посещали ее часто, но с окончанием ученичества этот ритуал станет редкостью, уделом особых случаев.       Перед ее взором замелькали обрывки недавних дней: насмешливый взгляд Циссении, печальное лицо Андейриса, свист ветра в ушах и ощущение головокружительной свободы во время полета на Ноктюракс, пьянящий восторг от прикосновений красивого незнакомца прошлой ночью, ее же собственное отражение в зеркале, пока рабыни облачали ее в ритуальные одежды... А затем — все поглотила абсолютная тьма. Такого не было никогда, и Адэнеана внезапно ощутила тревогу, крадущуюся по спине. Обычно за хаосом воспоминаний следовало короткое, но ясное прозрение о грядущем дне или действиях близких ей людей. Но сейчас лишь черная, бархатная пустота, длившаяся несколько вечных секунд.       И внезапно из этой пустоты вырвался, взметнувшись к сводам ее сознания, одинокий огненный язык. Он был ослепительно-ярким, почти белым в своей сердцевине, и холодным, как лед. Одновременно с этим она ощутила во рту привкус пепла и меди, а в ушах — далекий драконий рев, слившийся с искаженным криком, в котором невозможно было разобрать ни слова, лишь чистую, обреченную агонию. Ее пальцы сами разжались, и черная обсидиановая чаша дрогнула, едва не выскользнув из рук. Видение исчезло так же мгновенно, как и появилось, не оставив ничего, кроме недоумения и смутного, необъяснимого ужаса, притаившегося глубоко в подкорке сознания. Никаких образов, никаких имен — лишь всесокрушающий огонь и бездонная тьма.       Открыв глаза, Адэнеана украдкой, сквозь щели прорезей в золотой маске, окинула взглядом своих сестер по ритуалу. Ни одна из них не шевельнулась, ни в одной позе не читалось ни малейшего намека на смятение или испуг. Их плечи были расслаблены, дыхание ровным, а руки, сложенные на уровне груди, оставались неподвижными. Ясность пришла мгновенно: видение, это обжигающее мраком и пламенем вторжение, было даровано лишь ей одной. И теперь только ей предстояло нести его тяжкий груз и гадать над его скрытым смыслом, как над зашифрованным свитком, которые часто получал ее отец. А смысл, она чувствовала это каждой дрожащей клеточкой своего тела, непременно был. И был зловещим.       Девушка сжала пальцы, впиваясь ногтями в стенки чаши, и сделала медленный, глубокий вдох, заставляя мышцы спины и плеч расслабиться, приняв безупречное, отрепетированное годами положение. Выдать внутреннюю бурю сейчас было равносильно самоубийству. Последнее, чего ей хотелось, — это пристального внимания Нэйлис с ее докучливой заботой или, упаси Тессарион, самой главной Воктис. Та как раз завершила свою протяжную песнь и теперь стояла недвижно, воздев лицо к гигантскому агатовому лику богини. Ее взгляд, пугающий и невидящий, был прикован к мертвым сапфировым глазам статуи, словно она читала в них тайное послание, недоступное простым смертным. Прошла минута, наполненная гулкой тишиной, и затем жрица внезапно, с неестественной резкостью, опустила голову. Ее бледно-зеленые, почти фосфоресцирующие глаза, лишенные всякой теплоты, устремились прямо на Адэнеану, словно пронзая золотую маску насквозь. По спине девушки пробежала внезапная дрожь, но она лишь чуть выше подняла подбородок, не позволяя ни единой мышце дрогнуть. Зачем? Зачем она смотрит именно на нее?       Главная жрица огласила окончание службы, ее повелевающий голос призвал присутствующих пройти в смежный зал для получения благословения и наставлений. Адэнеана позволила себе тихо выдохнуть, лишь сейчас осознав, что затаила дыхание. Ее взгляд на мгновение встретился с глазами Виалейны, адептки, с которой они вместе росли в стенах храма, и в этом мгновенном контакте мелькнуло что-то знакомое, кажется, девушке тоже что-то привиделось... Затем она плавно развернулась, ее легкие сандалии зашуршали по отполированному мрамору, устремляясь прочь из центрального зала, подальше от всевидящих глаз статуи и главной жрицы. Виалейна же поспешила скрыться вслед за ней, чтобы обсудить произошедшее.       Циссения, остававшаяся все это время в тени колоннады, проводила уходящую фигуру подруги долгим взором. Ни малейшего порыва броситься вслед, окликнуть ее, обменяться приветствиями, как поступил бы на ее месте любой нормальный человек, увидевший знакомое лицо. Вместо этого Вальтарис, сама покинув зал, направилась в глубь храма, свернув в один из узких, полутемных коридоров, куда редко ступала нога посторонних. Она шла, почти не глядя по сторонам, слепо доверяя мышечной памяти и интуитивному знанию этих мест. Здесь, в царстве уединения, где воздух был густ от запахов старых свитков, воска, сушеных трав, влажного камня и даже крови, ее мысли, наконец, сбросили с себя оковы суеты. Они текли плавно и ей казалось, что это умиротворение исходит не от нее самой, а является лишь последствием от запаха специальных трав.       Ее отец мог переступить через что угодно, и за эту дерзкую отвагу жестоко поплатиться. Возможно, он невольно стал свидетелем чужих коварных замыслов, созревших в покоях других Архонтов. Или осмелился бросить вызов мнению большинства на Совете, обнажив свой клинок в словесной баталии. А может, сам плел тончайшие нити заговора за спинами могущественного архонтского круга, рискуя быть уличенным в предательстве. Но Циссении, если прислушаться к голосу разума, следовало сосредоточить усилия не на том, какую именно роковую ошибку совершил Мэйрион — в конце концов, для устранения влиятельной персоны в их мире порой не требовалось вообще никакой причины, кроме прихоти, — а на том, чья именно рука поднесла отравленную чашу к его устам. Была ли это та самая танцовщица? Или один из многочисленных рабов, к кому отец в порыве гнева проявил неоправданную жестокость и тем самым посеял семена мести? Дэйкарион ведь говорил о бунтах... А может, в покои Вальтарисов проник наемный убийца, призрак без лица и прошлого, нанятый для расправы над главой могущественного рода?       Выходило, что любая ее попытка занять опустевшее место отца или продвинуть на эту позицию Дэйкариона грозила гибелью для нее самой, ее дяди и, возможно, остальных членов семьи? Вероятнее всего, этот исход был неизбежен, но никто из них, за исключением, пожалуй, мягкотелого Андейриса и добродушной Эйринии, не стал бы покорно склонять голову перед волей других Архонтов, а значит, осторожность должна была стать их главным щитом и постоянной спутницей в непростой битве, что им предстоит.       Внезапно тишину коридора нарушил легкий, воздушный шаг. Мимо Циссении, словно порыв ветра, промчалась девочка лет десяти. Ее белоснежные волосы, струящиеся словно живое серебро до самых колен, были переплетены мелкими мерцающими кристаллами и тончайшими золотыми цепочками. Одежда безошибочно указывала на ее принадлежность к храму: простой белый хитон и просторный черный гиматий, в тени которого юные ученицы скрывали свои лица, покидая священные стены. Девочка на мгновение обернулась, и Циссения успела заметить в ее взгляде не детское любопытство, а настороженность и недоверие. Затем незнакомка стремительно юркнула за ближайшую колонну, растворившись в ее неподвижной тени.       В памяти Циссении всплыли рассказы Адэнеаны о том, как та часто сбегала, накинув этот самый гиматий, когда всех адепток собирали в главном зале для размеренного, монотонного чтения заповедей Тессарион. С какой же яростной ненавистью, с каким противостоянием Адэнеана пыталась разорвать эти невидимые храмовые цепи... И все же она не раз признавалась, что ей повезло оказаться в услужении именно у Тессарион. На фоне остальных божеств валирийского пантеона, чьи алтари нередко омывались кровью, Провидица Грядущего была куда более снисходительна к своим последовательницам. В отличие от светлых храмов Сиракс, здесь не знали кровавых оргий, и уж тем более не приносили в жертву младенцев, как того требовал двуликий культ Шрайкос. О бесчеловечных и опасных ритуалах, что практиковались в центре Дракониса, Адэнеана и вовсе предпочитала не вспоминать, и даже ее твердый характер не выдерживал таких мрачных мыслей.       Едва Циссения подумала о подруге, как будто само это воспоминание призвало из тьмы Нэйлис — суровую наставницу Адэнеаны. Жрица выплыла из мрака бокового прохода, и на ее обычно спокойном лице застыло негодование — редкая и потому необычная эмоция для этих вечно спокойных «статуй», какими казались все настоятельницы храма. Вероятно, она думала, что в этом уединенном месте ее никто не увидит. Однако перед ней предстала Циссения Вальтарис собственной персоной.       — Госпожа Циссения. — Нэйлис, мгновенно вернув лицу привычную ледяную маску, почтительно склонила голову. — Что привело вас в наши священные стены в час службы? Возможно, вы ищете совета у Провидицы? Ваш род ныне переживает столь темные и непростые времена...       Циссения неожиданно для себя вспомнила о юной адептке, затаившейся неподалеку в тени колонны. Возможно, Нэйлис в своих поисках забрела сюда именно из-за нее.       — Сомневаюсь, что Тессарион, какова бы ни была ее мощь, снизойдет до моих нужд. — Циссения, как и любой валириец, признавала существование богов, но никогда не унижалась до просьб о помощи. Пока что ей вполне хватало собственного острого ума, выдержки и воли.       — Наша госпожа способна осветить путь даже в самой чёрной тьме, — убежденно, но без особой теплоты произнесла жрица. Однако, понимая, что спор с Циссенией Вальтарис бесполезен, она, видимо, решила поскорее отделаться от нежелательной собеседницы. — Впрочем, не видели ли вы здесь одну из наших адепток? Она вновь осмелилась ускользнуть с занятий в читальне.       Циссения вовремя поймала себя на том, что едва не бросила взгляд в сторону укрытия беглянки. Конечно, она могла бы выдать девочку Нэйлис, но... какой в этом смысл? Чужая борьба с храмовыми обычаями ее не касалась.       — Не видела, — сухо ответила она, и ложь слетела с ее языка так же естественно, как дыхание.       — Я была почти уверена, что она побежала именно сюда, — Нэйлис подозрительно сузила глаза, впиваясь взглядом в бесстрастное лицо Вальтарис, словно пытаясь прочесть в нем скрытые мысли. Но Циссения к эмоциональным людям не относилась и считала, что они зачастую сами становятся виновны в своей скорой и неестественной кончине.       — В храме столько запутанных коридоров, что вы и сами могли запросто заблудиться, — заметила Циссения. Этот неожиданный, почти благородный порыв — защитить незнакомку — был для нее в новинку.       Почти что с возмущением глянув на нее, Нэйлис, не простившись, удалилась вглубь коридора, ее шаги постепенно затихли в полумраке.       Циссения уже собралась последовать дальше, чтобы найти выход из лабиринта храмовых переходов, но ее остановил тихий детский голосок. Объект поисков Нэйлис выглянул из-за колонны и сделал смелый шаг навстречу, хотя отзвуки шагов наставницы еще доносились из соседней галереи.       — Жрицы такие глупые. Не догадались, что в черной накидке в темноте прятаться очень удобно, — без тени страха заявила девочка, глядя на Циссению широко распахнутыми глазами невероятного, яркого изумрудного цвета. Эта редкая, неестественная для валирийцев черта заставила Циссению рассмотреть ее внимательнее: бледная кожа, тонкие черты и взгляд, полный недетской серьезности.       — Необязательно выделяться умом, чтобы служить богине, — холодно заметила Циссения, глядя на недовольное, почему-то озлобленное личико.       — Я не глупая, — тут же огрызнулась адептка, приняв слова на свой счет. Циссения не стала ее поправлять — не царское это дело, тратить время на исправление непоседливых детей. Заметив, что собеседница не реагирует, девочка скрестила руки на груди, выпрямилась во весь свой небольшой рост, стараясь придать себе важности. — Почему вы меня не выдали? И что вы хотите за это получить?       — Получить от тебя? — усмехнулась Циссения. Вопрос прозвучал настолько не по-детски цинично, что это показалось забавным. Она знала, что в Валирийской республике дети взрослеют быстро, подгоняемые амбициями родителей и суровостью наставников и была одной из таких. Только помимо отца и учителей, сама гнала себя вперед, понимая, что в этом мире — мире ее отца, дяди и прочих взрослых — выживает сильнейший и умнейший.       — Люди всегда чего-то хотят, — упрямо повторила девочка, все еще ожидая ответа от знатной госпожи, которая по неизвестной причине спасла ее от гнева Нэйлис.       — Ты права. Но мне ничего от тебя не нужно, девочка, — покачала головой Циссения. Что она могла потребовать? Услуги шпиона? К чему ей знать, сколько раз на дню Нэйлис читает молитвы или отчитывает провинившихся адепток?       — Все вы так говорите, — недовольно буркнула девочка, метнув взгляд в ту сторону, где скрылась жрица. — А потом возвращаетесь и просите меня заглянуть в вашу судьбу, — в ее голосе послышались обида и усталость, которые Циссения не могла понять. Странная, очень странная девочка...       — Я свою судьбу знать не хочу, — с презрительной улыбкой ответила Циссения. Она сама была кузнецом своего будущего, независимо от того, что было начертано звездами.       — А я не хочу быть в долгу, — вдруг заявила адептка и быстрым, неожиданным движением бесцеремонно схватила женщину за руку. Ее пальцы были удивительно холодными, почти как у Циссении и, прежде чем та успела отреагировать или освободиться, девочка зашептала. Ее изумрудные глаза потемнели и утратили концентрацию, словно глядя сквозь время и пространство:       — Трижды тень упадет на род твой... Огонь в крови и смерть на языке... Тот, кто пришел под личиной друга, принесет с собой мертвые побеги... И венец из костей будет оспорен в пламени, порожденном предательством...       Она замолчала, ее окоченевшие пальцы разжались. В одно мгновение она снова превратилась просто в странную девочку из храма, смотрящую на Циссению с каменным, ничего не выражающим лицом, в глазах которой, однако, тлела искорка ожидания — жажда увидеть смятение, страх или хотя бы интерес.       — Уходи, — прозвучало одно-единственное слово, от которого девочка отшатнулась, будто от удара. Никогда еще в обмен на свои дарованные видения она не получала столь откровенного и грубого отпора. Она замерла на месте, в немом недоумении вглядываясь снизу вверх в искаженное холодной яростью лицо Циссении. Та внезапно, с молниеносной реакцией, перехватила ее тонкую руку, сжала хрупкое запястье так, что девочка издала короткий, сдавленный писк. Циссения резко наклонилась к самому ее лицу. — И чтобы я больше никогда тебя не видела. Поняла?       — Что, не понравилось то, что узрела в грядущем? — съязвила девочка, скорчив гримасу, в которой смешались боль и дерзкое неповиновение. Казалось, действия Циссении не столько напугали ее, сколько оскорбили.       Взгляд драконовластной, едкий и надменный, впился в хрупкое тельце, будто пытаясь пронзить его насквозь. Рука сама просилась сомкнуться вокруг тонкой, как тростинка, шеи, чтобы раз и навсегда припугнуть эту юную провидицу, заставить ее сожалеть о каждой произнесенной фразе. Но вместо этого Циссения с силой отшвырнула ее руку прочь.       — Всё-таки глупость — общая черта всех последовательниц Тессарион. Вы, должно быть, надеетесь, что богиня вдохнет мудрость в ваши пустые, бестолковые головы, поскольку сами обрести ее не в состоянии, — прошипела Циссения, с зловещим удовольствием наблюдая, как гневная маска на лице девочки сменяется растерянным удивлением, а затем и глубокой обидой.       — Сама ты дурная! — выкрикнула адептка, ее голос дрогнул от злости. Она развернулась на пятках, и через мгновение ее фигурка в черном гиматии уже растворилась в сумраке дальнего конца коридора.       План Циссении сработал — вывести девчонку из себя оказалось до неприятного просто. «Надо было всё-таки выдать ее Нэйлис...» — сурово отругала себя женщина, чувствуя, как гнев медленно отступает, оставляя после себя неприятный осадок. Недовольно поджав губы, она устремилась на поиски выхода, но сколь бы сильно Циссения ни пыталась заставить себя думать о расследовании смерти отца, мысли так и норовили сорваться с правильного направления и умчаться в сторону тех странных, обрывистых фраз, что зловещим шепотом слетели с бескровных губ адептки. Упрямая, непослушная, дерзкая девчонка! На секунду Циссения остановилась, прислонившись лбом к прохладной поверхности каменной стены, пытаясь перевести дыхание и вернуть себе душевное равновесие, в то время как в уме с точностью вновь и вновь звучало предсказание.       Как бы скептически Циссения ни относилась к пророчествам и гаданиям, она не могла просто отмахнуться от сказанного. В нем, как ни крути, была доля логики, пусть и сокрытой за пеленой метафор. Следовало как можно скорее запечатлеть каждое слово на пергаменте, пока память не начала стирать слова и смыслы. А значит... Значит, пора возвращаться.              

***

      Андейрис наблюдал за приближением черного силуэта дракона из окна своего кабинета, где на массивном столе из темного дерева его терпеливо поджидали кипы неразобранных бумаг и незавершенных контрактов, которые он с завидным упорством откладывал до последнего, словно надеясь, что они сами собой пропадут. Он видел, как величественный и мрачный Кетракс описывает широкие круги над зубчатыми пиками гор, окружавших их поместье, как он на мгновение замирает в вышине, поймав поток воздуха, а затем стремительно пикирует вниз, развлекая — или пытаясь развлечь — свою вечно угрюмую и сосредоточенную хозяйку.       Облокотившись плечом о резную оконную арку, Андейрис тихо и мечтательно вздохнул, пытаясь припомнить, когда они с Циссенией в последний раз летали вместе просто так. Без цели, без маршрута, повинуясь лишь капризу и чувству свободы. Кажется, это было сразу после их свадьбы, тот самый символический «брачный полет», после которого Циссения больше ни разу не пригласила его разделить с ней небо. А ведь в том полете было столько скрытой чувственности, столько эмоций, столько интимности... О, этот полет! Вот бы сейчас сорваться с места, бросить все это бумажное ярмо и помчаться к Игнитаару, его чудесному медному зверю с глазами цвета расплавленного золота...       Бросив угрюмый взгляд на груду свитков, небрежно разбросанных по столу, он на секунду прикрыл глаза, подавляя нахлынувшее желание избавиться от бремени. Но долг и обязанности — превыше всего. Андейрис давно должен был свыкнуться с этой незыблемой истиной, вбитой в него с детства. Однако... ничего он не мог с собой поделать. Порой его душа, не находившая покоя, требовала простора, отдыха или даже откровенного бегства от реальности. Что ж, сегодня это было невозможно. Циссения просила, нет, приказала заполнить все документы к ее возвращению, пока она, по ее словам, наведывалась к лекарям в башню.       Кетракс скрылся из виду, и, как с точностью предугадал Андейрис (ведь знал он свою жену до мелочей, как никто другой), дракон вскоре приземлился на одной из посадочных площадок на крыше.       Торопливо вернувшись к столу, он с отвращением взялся за изучение бумаг. Со всех уголков Республики знатные семьи слали им соболезнования — формальные, выверенные и абсолютно пустые слова. Лишь по правилам придворного этикета они желали им поскорее оправиться от страшной потери. Ничего не значащие фразы, за которыми скрывалось лицемерие. Эти люди наверняка смеются у них за спиной, злорадствуют, устраивают пиры... Им нет никакого дела до смерти Мэйриона Вальтариса или до скорби его дочерей, они лишь жаждут поскорее занять его место, как стервятники, слетающиеся на падаль. Но кто им позволит? Такой наглости Циссения не потерпит — у нее наверняка уже созрел какой-то хитроумный и беспощадный план.       Лучи солнца медленно ползли по полированной поверхности стола, удлиняясь и окрашивая все в золотисто-оранжевые тона. Они освещали его длинные, утонченные пальцы, испачканные в нескольких местах чернилами из-за неловкости и поспешности. Погрузившись в работу, он на время забыл о возвращении Циссении, о мечтательных полетах, о тех неспокойных, опасных временах, что обрушились на их семью... Его семью. Хотя… была ли это в самом деле его семья? Семья, где его презирают за мягкость, игнорируют его мнение, не считаются с его чувствами и беспрекословно заставляют следовать приказам? Разве настоящая семья должна быть такой? Он сомневался, однако, с другой стороны, никогда в жизни не видел иных примеров (помимо Эйринии, Вейкора и их сына) — вокруг царили такие же холодные альянсы, построенные на выгоде и страхе. Андейрис отчаянно хотел создать нечто иное, но разве Циссения, плоть от плоти этого жестокого мира, когда-нибудь на это согласится?       Горькая мысль все-таки прорвалась сквозь барьер усталости и проникла в его изможденный разум. Если бы у них был ребенок... Неважно, мальчик или девочка, он был бы безмерно счастлив. Это единственное, чего он по-настоящему, до боли, желал. В своих самых сокровенных мечтах Андейрис верил, будто дитя сможет исцелить все их проблемы, стать мостом через пропасть между ними. Но трезвый рассудок шептал, что это не так. Никакой ребенок не смог бы сгладить острые углы их брака, не смог бы залатать ту пустоту, что зияла в его душе. Ведь в глубине сердца он жаждал не продолжения рода, а ответной любви, глубокой, неразрывной привязанности, простого человеческого понимания и осознания собственной важности для того, кто рядом.       Но он, вероятно, никогда этого не получит. Слишком уж сложным и несбыточным было это требование для мира, в котором ему так не повезло родиться...       Появившись в кабинете незамеченной супругом, Циссения замерла в дверном проеме, наблюдая за развернувшейся перед ней мирной, идиллической картиной, даже не подозревая о буре в душе Андейриса. Ее взгляд коснулся его волос, собранных в небрежный низкий хвост, из которого выбились пряди белого цвета и легли на красивую шею. Он пробежался по напряженному контуру плеч, проступавшему сквозь тонкую ткань черно-золотой туники, и задержался на изящной кисти руки, которой Андейрис в задумчивости отбросил со лба непослушную прядь, нечаянно испачкав ее в чернилах. Но, погруженный в бумажную волокиту, которую она на него взвалила, супруг, казалось, ничего не замечал.       И в этот миг Циссению посетила мысль: какую же роль уготовано сыграть ему в той масштабной игре, что уже началась? Причем игра эта стартовала отнюдь не пару дней назад — убийство ее отца, скорее всего, зрело в умах заговорщиков несколько лун, если не дольше. Это решение наверняка было тщательно обдумано и взвешено. А что Андейрис? Сможет ли он устоять на этом поле битвы, обдуваемом со всех сторон вражескими ветрами интриг? Или же дрогнет, опустит клинок и предпочтет склонить голову перед могущественными Архонтами, выбрав путь наименьшего сопротивления?       Дэйкарион, как они и договорились, должен был занять место Двенадцатого Архонта и с жестокой точностью наносить ответные удары тем, кто посмел поднять руку на Вальтарисов. Но Андейрис... В чем его сила? Как он может быть полезен в предстоящей схватке, где на кону стоит не просто власть, а сама жизнь их рода? Циссения знала, что он готов на многое ради нее и способен беспрекословно исполнять приказы. Однако... если потребуется устранить кого-то без колебаний и сожалений, он на такое не пойдет — не хватит духу. Кишка тонка. Следовательно, единственное, чем он может быть ей полезен, — это слепая преданность и довольно незаурядный, хоть и не блещущий дерзостью, ум. И она обязана была выжать из этого скромного источника все возможное, использовать с максимальной эффективностью.       Перечитывая очередное послание, Андейрис собрался было подняться, чтобы наконец разыскать жену, но, обернувшись, заметил движение краем глаза и едва сдержался, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. В проеме стояла Циссения. Неужели она все это время наблюдала за ним?       — Циссения, — произнес он с ноткой неподдельного удивления, прежде чем его взгляд опустился на маленький свёрток в его руках. — Я как раз собирался тебя найти. Эйриния пишет, что подготовка к прощальной церемонии уже началась. Она просит предоставить список тех, кто обязан присутствовать, — Андейрис сразу перешел к делу, зная, что его супруга не терпит пустых предисловий и пауз.       — Соберем всех архонтов, — ответила она без раздумий, приближаясь и забирая письмо прямо из его пальцев, снова отметив про себя чернильные пятна на них. Да, в этом был весь ее муж... — Пусть только посмеют не явиться. — Циссения посмотрела на изящную вязь валирийского письма, мгновенно принимая решения. — Церемония пройдет в главной резиденции Вальтарисов. Тело предадим очищающему пламени в центральном дворе, — она вернула сверток Андейрису, без лишних слов давая понять, что именно ему предстоит составить ответ.       Он всегда удивлялся тому, что Циссения почти никогда не утруждала себя личной перепиской с сестрой, словно Эйриния и ее семья не значили для нее ровным счетом ничего. И, возможно, именно поэтому Андейрис испытывал молчаливую симпатию к Эйринии и Вейкору. Он слишком хорошо понимал, каково это — быть своего рода изгоем для Циссении.       — Где Дэйкарион? — резко спросила она, в это время перебирая несколько бумаг, которые Андейрис уже успел разобрать. Внешне она лишь бросала беглый взгляд на каждый лист, но на деле успевала полностью оценить, насколько правильно супруг распорядился с тем или иным поручением. В последнее время ошибок она практически не находила — что ж, ей все-таки удалось научить его азам управления делами.       — Он сказал, что должен отправиться в легионерский штаб, чтобы доложить о своем возвращении из Волантиса. На его место должны направить другого драконьего лорда, — слово в слово передал Андейрис послание от Дэйкариона своей любимой племяннице.       Циссения лишь кивнула, уже выстраивая список дел, с которыми надо успеть разобраться до возвращения дяди. Планы, бесконечные планы... Необходимо было во что бы то ни стало навестить ту самую танцовщицу, с которой ее отец провел свои последние часы. Она не сомневалась, что Ниренна уже успела как следует «поговорить» с ней, но теперь настал черед Циссении провести собственный, основательный допрос. Главное, чтобы рабыня к ее приходу все еще оставалась среди живых и способной говорить...