Se vāedar hen Ānogar

      Тирейдис рассекал раскалённый воздух над крышами и шпилями Тирии, позволяя своему всаднику вдоволь насладиться видом родного города — с высоты он казался искусно сотканным гобеленом из мрамора, изумрудной зелени и расплавленного золота. Дэйкарион скользил взглядом по бесчисленным храмам, чьи острые шпили пронзали небесную синь, по магическим башням, увенчанным мерцающими кристаллами, по торговым площадям, где пестрели сотни шатров и навесов, и по домам удовольствий, которыми так славился их древний город. Он видел и Тирийскую библиотеку, внушающую благоговейный трепет своими исполинскими куполами и стройными аркадами, но не задерживал на ней взгляда. Дэйкарион никогда не был ценителем пыльных фолиантов и магических свитков, что томились там в прохладном сумраке. Ему, как и любому мальчишке, избравшему стезю воина, претило корпеть над книгами, предпочитая оставить это занятие более дотошным и, как он считал, менее отважным тирийцам.       Однако это не значило, что он был глуп. Напротив, природа щедро одарила его смекалкой, остротой ума, дерзостью и внимательностью — качествами, что вытаскивали его живым из самых отчаянных передряг на полях сражений. К тому же он с лёгкостью поддерживал долгие, порой изнурительные дискуссии в кругу гостей и сослуживцев, неизменно оставаясь в центре внимания. Но, как справедливо замечала Циссения, а он и сам чувствовал это, существовала область, где его таланты решительно проседали — область политики и хитросплетения интриг.       Никогда не считая себя способным к плетению паутины заговоров, Дэйкарион предпочитал поле боя, там всё было проще и честнее. Ложь была ему глубоко чужда. Мэйрион, его брат, вечно корил его за то, что Дэйкарион без колебаний признавался отцу в любом проступке, не пытаясь увильнуть или переложить вину на другого. Он не умел иначе в отличие от Мэйриона, а теперь и Циссении, его полноправной наследницы, для которой интриги стали второй натурой. Честность, эта черта, столь ценимая в простых мирах, в их пропитанном ядом обществе считалась досадным недостатком, если не пороком. Но Дэйкарион, несмотря на все бури и испытания, которые обрушила на него жизнь, не изменял себе. Однако… он понимал, что не сможет сохранить эту чистоту, если согласится бороться за архонтское место. Придётся переступить через самого себя, похоронить своё истинное «Я» глубоко под слоем масок, тяжелых церемониальных одежд и фальшивых улыбок, под гнётом этикета и притворного радушия. И всё это — только чтобы выжить, только чтобы выбраться целым из того клубка кровожадных змей, что вьются вокруг Сенатского зала.       Осознавала ли Циссения, через какие мучительные изменения ей предстоит провести его, чтобы он занял это проклятое место? Понимала ли, как придётся исковеркать себя, изломать собственную суть ради… Ради чего, собственно? Ради призрачной власти? Ради мести?       Массивное тело под ним вдруг загудело и завибрировало, и из пасти Тирейдиса вырвались всполохи золотого пламени, с грозным шипением опалившие воздух. Дракон перенял состояние всадника — хаос и смятение, что царили сейчас в душе Дэйкариона, передались по незримой нити их магической связи, и теперь зверь метался в поднебесье, чувствуя тревогу господина. Дэйкарион провёл рукой в тяжёлой перчатке по жаркой бирюзовой чешуе, невольно залюбовавшись тем, как она переливается под палящим солнцем Тирии, вспыхивая искрами изумруда и золота. Хотя бы его верный друг мог разделить с ним негодование и растерянность.       Ради чего он шёл на столь отчаянный риск? Ради мести за брата? Ради Циссении? Ради того, чтобы не позволить мальчишке Ниренны заполучить титул главы их древнего рода? Пожалуй, в жизни он не был настолько смятен собственными мыслями и тем, в каком колоссальном, вселенском спектакле ему предстояло принять участие.       Он мог быть решителен, мог быть беспощаден и жесток, но для этого ему нужно было видеть врага, понимать, на кого направить свою ярость и месть. А пока у них с Циссенией не было ни улик, ни даже подозреваемых. А ему, легионеру, главнокомандующему, уже вслепую указывали, куда смотреть и что делать. Нет, определённо стоило ещё раз переговорить с Циссенией об архонтстве… Так ли оно им нужно? Другие драконовластные семьи Тирии жили припеваючи и даже не помышляли о том, чтобы взять бразды правления городом в свои руки. Почему же он должен жертвовать собой ради призрачной власти, когда сама мысль об этом вызывала у него лишь отторжение? Он готов был принять титул главы рода — это было понятно, естественно, в конце концов, это его право по крови. Но Архонт…       Всё его существо протестовало. Однако Циссения… Ох, эта девочка, знающая все лазейки закона, все подпольные игры и искусство шпионажа, не даст ему просто отмахнуться от участия в Сенате. Для неё это было важно. Получить то кровавое место. Точнее, сделать так, чтобы его получил он, а она просто управляла бы им, говорила с другими Архонтами его устами, дергая за невидимые ниточки, как кукловод дергает марионетку.       Ненормальная, безумная, хладнокровная, опасная. Циссения!       Внезапно вокруг потемнело, словно солнечный свет заволокли грозовые тучи, готовые разразиться самым настоящим штормом. Дэйкарион поднял взгляд, уже зная, кого увидит. Тирейдис тревожно заурчал и рыкнул, отклоняясь в сторону с беспокойным взмахом крыльев, чувствуя надвигающуюся угрозу. И был почти прав в своих опасениях. Любое разумное существо побоялось бы ужасающего в своих размерах Геракса — дракона, прозванного Кровавым за его алые, точно запёкшаяся кровь, рога, гребни и причудливые вкрапления-узоры на серебряной чешуе. Он был настолько огромен, что его тень с лёгкостью накрывала едва ли не половину Тирии, которая и сама по себе не была мала.       И наездником этого летающего исполина был никто иной, как старый друг детства — Э́ймион Дальдэ́рис. Мужчина отважный, надёжный, неизменно весёлый и вместе с тем рассудительный, как и подобает истинному сыну Тирии.       — Кого я вижу? Дэйкарион, брат! Ты ли это?! — голос Эймиона, усиленный магическими кристаллами, гулко разнёсся над площадями. Если бы не артефакт, Дэйкарион бы ничего не услышал из-за размеров Геракса, что занимал добрую половину небосвода. Тирейдис на его фоне казался не более чем птенцом.       — Эймион! Приветствую, старый друг! — откликнулся Дэйкарион с искренней, мальчишеской радостью, которую не смог бы подделать даже самый искусный актёр, и коснулся небольшого белого кристалла на седле.       Их драконы приветствовали друг друга утробным урчанием и странным, тонким писком, насколько это было вообще возможно услышать от такого гиганта как Геракс.       — Как смотришь на то, чтобы пропустить по кубку-другому за встречу после долгой разлуки? — сразу же прилетело предложение Эймиона, и Дэйкарион, не колеблясь ни секунды, согласился, с глубочайшим облегчением понимая, что его друг нисколько не изменился за эти долгие годы.       Через полчаса, оставив драконов у подножия скал в так называемых Драконьих Домах, мужчины двинулись вдоль залитых солнцем улиц к ближайшей таверне, которую старались выцепить взглядом из пёстрой, шумной массы тирийцев и построек. Крылатых ящеров, особенно столь огромных, как Геракс, невозможно было посадить в самом городе, поэтому для таких случаев были введены законы, позволяющие всадникам оставлять своих драконов в специальных стойлах, вырубленных прямо в скальной породе на окраине.       День был в самом разгаре, и люди заполонили улочки и площади — кто-то желал приобрести диковинки или обычные продукты у торговцев, что прятались под навесами и в шатрах; кто-то прогуливался по садам и аллеям, дышащим спасительной прохладой в знойный полдень; кто-то спешил послушать свежие новости на площади Ораторов. Дэйкарион заметил группу студентов, старающихся держаться вместе в пестрой толпе, пока они пробивались к Тирийской библиотеке, чья громада виднелась из каждого уголка города. Тирийцы классом пониже работали в душных кузнях, где воздух дрожал от жара, в алхимических мастерских с их едкими, удушающими запахами, торговали на рынках или зазывали прохожих в свои таверны, бордели и прочие заведения, обещавшие развлечение для простого люда.       Город жил, дышал, гудел и спешил — многоголосый, пряный, ослепительный. Дэйкарион давно не бывал в такой гуще событий, проведя три года на фронте. По сравнению с Тирией, Волантис был не более чем захолустным городком; да и обычно у мужчины не было времени искать развлечений на улицах одной из валирийских колоний. Там вовсю назревала война, постоянные конфликты и стычки с Сароем не утихали ни на день.       Поэтому сейчас Дэйкарион чувствовал себя немного растерянным, оказавшись в этом бурлящем водовороте родного города после долгих лет размеренной, пусть и опасной, лагерной жизни. Но ему нравилось это буйство жизни и красок. Оно пьянило, напоминало о том, за что он сражался, возвращало смысл. Как и то, что Эймион был рядом, и направлялись они в таверну, чтобы отпраздновать их долгожданную встречу.       Мимо проплывали паланкины, внутри которых, восседали напыщенные аристократы и аристократки в развевающихся шелках, направляющиеся в храмы или к порогам своих дворцов. На улицах сновали даже юные драконы — патрульные, несущие службу, и те, что заменяли своим господам и паланкины, и лошадей. Их размеры были невелики, поэтому они почти не тревожили жителей. Разве что какой-нибудь проказливый ящер, поддавшись искушению, утаскивал с прилавка кусок мяса или рыбы, вызывая шумную, но короткую брань торговца и одобрительный смех зевак.       Ни Эймион, ни Дэйкарион не утруждали себя разговором, ибо оба понимали, как нелегко будет услышать друг друга в этом многоголосом шуме. Но едва их ноги в лёгких сандалиях пересекли порог одной из престижных таверн на площади Муз, как Эймион тут же разразился радостными восклицаниями, зорко выискивая свободное место среди шумной толпы. Их вовремя заметил пожилой тириец — хозяин этого людного, пропахшего специями заведения, — и с учтивостью проводил на второй этаж, предназначенный для господ более высокого положения. Впрочем, и Эймион, и Дэйкарион были не прочь посидеть среди простого люда, вдохнуть запах пота и дешёвого вина, послушать грубые шутки, а не чинные перешёптывания.       — Давно ты вернулся? — начал разговор Дэйкарион, желая опередить друга и задать вопрос первым. Судя по благодушному и открытому виду Эймиона, тот ещё не знал о случившемся с Мэйрионом. Это нисколько не удивило легионера, ведь до его друга слухи и новости доходили ужасно долго, он был из тех, кто узнавал о событиях последним, когда они уже успевали обрасти пылью и домыслами. Не мудрено, ведь по должности Эймион был посланником и дипломатом в те времена, когда Республика иной раз не нуждалась ни в тех, ни в других, — и вообще редко появлялся в Тирии, предпочитая бесконечные странствия.       — Неделю назад, — Эймион с наслаждением вытянул ноги под столом и размял затёкшую шею, перебрасывая длинную, тугую косу со спины на плечо. Его движения были полны той расслабленной уверенности, что даётся лишь человеку, привыкшему к свободе передвижения.       — Вот это ты себе волосы отпустил! Как девка! — по-доброму усмехнулся Дэйкарион, разглядывая смугловатое, овальное лицо друга, обрамлённое густой гривой.       — Сам-то! — воскликнул Эймион, с усмешкой окидывая взглядом отросшие до плеч белесые пряди легионера, который когда-то клялся, что никогда не отпустит волосы ниже ушей. У мужчин в Республике длинные волосы не считались чем-то неприличным, напротив, зачастую у знатных господ они были длиннее, чем у собственных жён, просто ни Эймион, ни Дэйкарион раньше и предположить не могли, что сами поддадутся капризам моды.       — Я сегодня же вечером откромсаю себе эти патлы, — решительно заявил Дэйкарион, опираясь локтями о грубо отёсанную столешницу и принимая такой вид, будто вызывает друга на поединок чести.       — Я слишком ценю то, что сумел отрастить такую копну, — с достоинством ответил Эймион. — Даже не надейся, что на этот раз удастся поспорить на бритье налысо. В прошлый раз меня собственная мать не признала! — Он рассмеялся, и в гулком и искреннем смехе слышались отголоски их общей юности, полной безрассудных проказ.       Они были зелёными и неразлучными юнцами, вместе бегавшими за девчонками на званых вечерах, летавшими наперегонки на драконах до самых границ Валирии, напивавшимися до беспамятства и танцевавшими до потери пульса. Вот было веселье! У Эймиона оно и сейчас продолжалось, а вот Дэйкариону он мог только позавидовать, зная, какова участь легионера, которую тот избрал по собственной воле — тяжкую и кровавую.       — Ты выглядел как яйцо, — безжалостно продолжил Дэйкарион, смакуя воспоминание. — А когда волосы начали отрастать, помнишь, тебя Армон называл одуванчиком?       — Боги! Не вспоминай! Тот год стоил мне мужского достоинства и эго. От меня девушки разбегались во все стороны! — Тонкие светлые брови Эймиона сошлись к переносице, выдавая искреннее желание оставить этот постыдный момент в прошлом, но в глазах его всё равно плясали смешинки.       — Ну, сейчас-то они, наверное, к тебе липнут, как мухи на… мёд, — Дэйкарион обратил внимание на старый шрам, пролегающий через левую бровь друга, и довольно заухмылялся, вспоминая, что именно он оставил это напоминание на лице Эймиона. Их шуточный спарринг на Арене закончился небольшим несчастным случаем. Дэйкарион тогда испугался, что друг потеряет глаз, но, к счастью, удар клинка пришёлся вскользь, разрубив лишь бровь; кровь хлынула, залила лицо, и травма выглядела куда страшнее, чем была на самом деле.       — А знаешь, ты прав, — закивал Эймион, обхватывая ладонью кружку с элем, которую принес им слуга, и подаваясь вперёд. — Ты когда-нибудь видел и-тийских девушек? Нет? Ты многое упускаешь, друг мой. Такая экзотика! — Он отхлебнул пенистую жидкость, и его лицо озарила мечтательная, чуть насмешливая улыбка, когда он припомнил светлоглазых красавиц с гагатовыми волосами — жриц любви, облачённых в объёмные халаты, под которыми не носили ничего, кроме искусных татуировок, каждая из которых, как говорили, несла скрытый смысл.       — Полагаю, ты их покорил не только своими косами… — знающе ухмыльнулся Дэйкарион, подражая жесту собеседника и делая глоток.       Эймион постоянно летал по континенту, туда и обратно, даже если не выполнял обязанности дипломата или посланника. Он любил путешествовать, впитывать другие культуры, другие нравы. Он был сыном Валирии и свою родину, безусловно, любил, но в конце концов ему надоело вечно сидеть в Тирии и летать только в близлежащие Толос, Элирию, Велос, Гозай да другие города, принадлежащие Республике. Хотелось разнообразия — вот он его себе и устроил.       — О, поверь мне на слово, они были в восторге, — Эймион многозначительно поиграл бровями, вызывая у Дэйкариона одобрительный смешок. — А Геракс произвёл там настоящий фурор! Драконов они нечасто видят, а таких огромных и в помине не бывало. Даже негде было оставить моего гиганта — приходилось постоянно держать его за пределами города. Но как девушки радовались, когда я приглашал их прокатиться… — почти что промурлыкал Эймион, и за его довольной улыбкой, казалось, скрывалось куда больше, чем он готов был рассказать. Впрочем, о подробностях Дэйкарион слышать не особо хотел — ему хватало собственной фантазии.       За разговорами о странствиях Эймиона прошёл добрый час, если не больше. Стол постепенно наполнялся пустыми кружками и тарелками с разнообразными закусками — оливками, сырами, поджаренным мясом, источавшими дразнящие, пряные ароматы. Дэйкарион пил меньше друга, держась за мысль, что вечером, скорее всего, придётся встретиться с Циссенией. А она не потерпит, если от него будет разить алкоголем, а сам он не вымолвит ни слова связно.       Разговор неизбежно свернул в иное русло, которое Дэйкариону не хотелось затрагивать вовсе. Но другу врать он не станет — всё равно тот рано или поздно узнает, что брат его мёртв и теперь ему предстоит бороться за власть с собственным племянником.       — Мэйрион погиб, — произнёс он после недолгой, тягучей паузы, когда в очередной раз повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом таверны.       Эймион перестал жевать, едва не поперхнувшись куском мяса. Его глаза цвета лазури, широко распахнутые, впились в легионера, который сохранял на лице обманчивое спокойствие. Тишина между ними повисла плотная и неловкая.       — И ты всё это время позволял мне трепаться про мои похождения? Ты серьёзно? — воскликнул Эймион, стараясь не привлекать внимания других посетителей, пришедших отобедать в таверну, но в его голосе звенело неподдельное возмущение и потрясение. Он видел, как промелькнули во взгляде друга смятение и горечь, которые Дэйкарион так тщательно прятал за маской невозмутимости.       Дэйкарион отвернулся, устремив взгляд в окно, откуда открывался вид на площадь Муз. Она получила своё название за представления бродячих трупп актёров и музыкантов; их мелодии и крики долетали даже сюда, смешиваясь с гулом таверны и звоном посуды, создавая неизменную симфонию жизни, которую он так любил. Он не хотел говорить о Мэйрионе. Совсем не хотел. И сам не знал, почему. Сама мысль о почившем брате причиняла боль — не острую, не вызывающую слёз, а боль, сжимающую сердце, не позволяющую говорить. И он, пожалуй, просто хотел отвлечься на так вовремя подвернувшегося старого друга, которого давно не видел.       — Ты не хочешь это обсуждать, верно? — уточнил Эймион, понимающе и сочувственно улыбаясь. По помрачневшему виду товарища он безошибочно угадал глубину его скорби. Он знал, кем был Мэйрион — одним из Архонтов, умелым управителем их города, человеком, чьё слово имело вес в Сенате. А те, кто заседал в Совете… они редко умирали своей смертью. Да вообще никогда! Все, кто достигал той вершины, были довольно молодыми мужчинами, в расцвете сил и… ума. Хотя на счёт последнего Эймион иногда позволял себе сомневаться, но сейчас не время было для подобных мыслей.       — Верно, — горько вздохнул Дэйкарион, возвращая взгляд другу. В этом коротком слове уместилась вся тяжесть утраты, которую он не позволял себе выразить полностью.       — Прими мои соболезнования, — произнёс Эймион, искренне сожалея о потере друга.       — Спасибо.       Между ними повисло молчание. На них начали коситься другие посетители таверны, только что бывшие свидетелями их продолжительного и весёлого разговора, что внезапно стих, оборвавшись на полуслове.       Дэйкарион мысленно возблагодарил Богов за такого понимающего товарища, как Эймион. Тот без лишних расспросов понял, что лучше пока не тормошить эту щепетильную тему, не бередить свежую рану. Эймион отложил приборы, отодвинул кружку и просто сидел, изучая обстановку таверны, где они провели уже второй, а то и третий час — время текло незаметно за их живой, как в былые годы, беседой.       — Тебе что, сломали нос?.. — спросил вдруг Дэйкарион, всматриваясь в профиль друга. Нос Эймиона, некогда прямой и острый, теперь украшала заметная горбинка, но он всё ещё сохранял свою характерную форму.       — Ага, — откликнулся Эймион, и его лицо озарилось улыбкой во все тридцать два зуба, словно это повреждение было для него не увечьем, а самым настоящим поводом для гордости.       — Выкладывай.       — Я ввязался в уличный бой в Кварте, — заявил Эймион, оживляясь, и в его глазах зажглись знакомые озорные огоньки. — Вызвался добровольцем из толпы и получил, — он указал неестественно длинным пальцем, чья изящность всегда удивляла Дэйкариона, на нос, чьей прямотой так бахвальствовался в юности. — Подарок на память. Впрочем, я не жалею, было весело. Скажи, я выгляжу мужественнее и опаснее? — Эймион специально напряг руки, чтобы продемонстрировать крепкие мышцы, открытые благодаря отсутствию рукавов у его туники, и его движения были полны наигранной бравады, что так хорошо знакома старым друзьям.       Дэйкарион открыто, от души прыснул со смеху, забыв на миг обо всех тяготах и недавней горечи. Зрелище перед ним было до ужаса нелепым: его друг, всегда мечтавший казаться грозным воином, сейчас походил скорее на расстроенного павлина, который случайно уронил перо.       — Видимо, нет… — огорчённо вздохнул Эймион, с горя припав к кружке с элем, и Дэйкарион сумел услышать давнюю, почти забытую обиду на собственную судьбу.       Для его друга с подростковых лет было вызовом быть мужественнее и казаться сильнее. Сам по себе Эймион был довольно сухопарым, жилистым и высоким, а на фоне крупного, плечистого Дэйкариона и вовсе выглядел иной раз как девчонка, только чересчур высокая, — особенно когда одевался в длинный хитон. И всегда его это беспокоило, точило изнутри. Хотя с возрастом к нему пришла резкость черт, а долгие тренировки с мечом и занятия атлетикой помогли обрести красивое, поджарое тело. Сейчас он, кажется, почти смирился со своей участью, да к тому же и волосы такие отрастил, чтобы хоть как-то отвлечь внимание от тощей фигуры… но старые обиды, как старые раны, иногда всё ещё ныли.       — Прости, Эймион, но на комплимент ты напрашиваешься, как… — Дэйкарион не договорил специально, чтобы подразнить друга, и его уловка удалась.       Длинноволосый уставился на него на грани возмущения, негодующе стреляя лазурными глазами, что в окружении светлых ресниц казались ещё ярче и пронзительнее.       — Ну давай, договаривай, — дерзко бросил Эймион, скрещивая руки на узкой груди, говоря с хорошо знакомой Дэйкариону смесью вызова и обиды.       — …как девчонка, — произнёс Дэйкарион на выдохе, смакуя каждое слово.       В тот же миг ему точно в лоб прилетела оливка — небольшой, но метко брошенный снаряд, причинивший удивительно много неприятных ощущений. Она звонко щелкнула о лоб и отскочила на стол, оставив после себя влажный след. Дэйкарион нахмурился, не ожидавший такой дерзкой атаки; он поднял упавший плод и внимательно его рассмотрел, словно это была не оливка, а какое-то диковинное метательное оружие.       — Да ты настоящий храбрец, — произнёс он с уважением, разглядывая наглеца.       Над их столом раздался обоюдный смех, лёгкий и беззаботный, который, казалось, мог слышать весь мир. Разговор потек дальше — легко, свободно, как в былые времена. Говорили про женщин, про дальние путешествия, вспоминали приключения юности и некоторые шалости, о которых теперь можно было рассказывать только за кружкой доброго эля, в кругу старых друзей. А потом, как это неизбежно бывает, разговор свернул к политике. К безутешной ситуации в Сарое, к вечным распрям и тому, что Республика никак не могла найти покой.       — Что они хотят, чтобы ты сделал? — поинтересовался Эймион, хотя уже подозревал, какой ответ прозвучит, и легче от этого не становилось. Его голос стал серьёзнее, из глаз исчезла прежняя игривость.       — Последним отданным приказом начальства было прямое нападение, — ответил Дэйкарион негромко, даже несколько обреченно, словно говорил о чём-то неизбежном, но всё ещё чуждом ему самому. — Вряд ли что-то изменилось… Признаюсь, меня даже радует, что племянница призвала меня домой. Я не стану участником столь радикальных действий. — Он знал, что Эймион не осудит его за это решение. Любой другой вояка, воспитанный в традициях их драконьего, воинственного и непобедимого рода, назвал бы легионера предателем, приказав сложить плащ и уйти с поля боя. Но Эймион всегда был другим — он видел мир не только в цветах крови и стали.       — Спрашивается, на что им дипломаты? — недоумевающе вопрошал Эймион, укоризненно качая головой, его длинные волосы качнулись в такт движению. Лицо друга выразило столько горечи, сколько не выразить словами. Сколько бы лет ни проходило, сколько бы войн ни случалось, сколько бы людей ни гибло и городов ни разрушалось — валирийцы будут резки и беспощадны в своих решениях, словно сама их кровь требовала крови других. — Надеюсь, они благоразумно отказались хотя бы от идеи идти войной на И-Ти. Страшно представить, чем бы это закончилось…       — Республике для начала стоит уладить конфликты с Ройнарами, а потом уже обращать взор на другие земли, — рассуждал вслух Дэйкарион, досадливо прицокивая языком.       — Ты что! Мы хотим всё и сразу, — сказал Эймион специально напыщенным тоном, пародируя какого-то оратора с площади, что ежедневно и ежечасно трубил по округе о новостях и достижениях Республики. Он выпрямился, придал лицу важное выражение и заговорил с притворным пафосом: — Таков путь нашего беспощадного народа. Извечная жажда власти… Помяни моё слово, ни к чему хорошему и путному это не приведёт.       Дэйкарион не стал ни отрицать, ни соглашаться — всё-таки опасно было вести такие разговоры в таверне, где уши могли оказаться не только у друзей. Поэтому он начал придумывать иную тему для беседы, но Эймион опередил его, каким-то непостижимым образом — Дэйкарион никогда не понимал, как именно, — почувствовав состояние товарища. И они заговорили о том, как бы среди всех дел им выделить время и встретиться вновь. Дэйкарион точно не хотел снова потерять контакт с Эймионом надолго, хватило с него и пятилетней разлуки, когда каждый шёл своей дорогой, не пересекаясь. Поэтому, несмотря на политические игры, балансирование на острие кинжала с Циссенией и прочие дела, он планировал находить время и для друга. И от этой мысли на душе становилось немного радостнее и легче.

***

      Резиденция Вальтарисов встретила её гробовой тишиной и пустотой, что не сулила ничего хорошего. Циссения кожей чувствовала: в родном доме ей не рады. Здесь, в этих стенах, где каждый камень помнил её шаги, теперь веяло холодом отчуждения, и этот холод проникал под кожу, заставляя внутренне напрягаться. Она надеялась, что Ниренне и Белезару ещё не успели доложить о её появлении, потому как хотела без лишних глаз и чужого участия переговорить с подозреваемой. Не дай Боги, если Ниренна посмеет ей противоречить. А если та вовсе успела умертвить обвиняемую до её прихода… Что ж, тогда она познает весь гнев госпожи Вальтарис, и этот гнев будет страшен.       Однако, даже признавая это с горечью, Циссения понимала: оставить танцовщицу здесь, в захваченном её врагами месте, было её упущением. Она слишком доверилась иллюзии безопасности, слишком легко поверила, что враги не посмеют тронуть то, что принадлежит ей.       Явившись в мрачную, сырую темницу, где воздух пропитался запахом плесени и старой крови, она столкнулась с неожиданным препятствием. Стражник, заступивший ей путь, преградил дорогу ей, дочери Мэйриона! Она смерила его одним из своих самых уничтожающих взглядов, тем самым, что заставлял даже опытных воинов отводить глаза, давая понять: с ней такие шутки плохи.       — Простите, драконовластная, — напряжённо вымолвил стражник, и его голос дрогнул под тяжестью её взгляда. — Госпожа Ниренна велела никого не впускать. — Будучи наслышанным от других слуг о крутом нраве младшей Вальтарис, он готовился к худшему. Понимал, что возаражать было неправильно. Его рука, лежащая на рукояти меча, крепко сжалась.       — Госпожа Ниренна? — переспросила Циссения. — Её приказы на меня не распространяются. Жаль, что вы этого не знаете. Надеюсь, впредь запомните.       Она сказала это с такой ледяной уверенностью, что стражник невольно отступил на шаг, словно пытаясь укрыться от холода, исходящего от её слов. Циссения повелевающе кивнула в сторону решётки, ведущей к мрачным и сырым камерам, где, наверное, томилась одна лишь рабыня. Своих врагов и недоброжелателей, которых отец часто называл крысами, он долго не держал в живых — не видел в этом смысла. Его валирийский клинок обрушивался на людские шеи без излишних церемоний и долгих допросов. Всё было чётко и жестоко как и подобает истинному сыну Валирийской Республики. И Циссения, может, поступала бы также, если бы не видела выгоды. Сейчас она должна была действовать осторожно, хитро, как и подобает дочери своего отца-архонта, умеющей ждать и наносить удар в самый нужный момент. Стражник поколебался ещё пару секунд, чувствуя, как под её строгим взглядом тают остатки его решимости, но в итоге всё же отступил, впуская грозную женщину. Он понимал: малейшее промедление могло стоить ему жизни. Как только она скрылась за поворотом, давящая, удушающая атмосфера, что преследовала её, испарилась. Мужчина облегчённо выдохнул, до конца не осознав, что именно в ней вызывало такую будоражащую тревогу.       Шаги Циссении гулким эхом отскакивали от сырых каменных стен, дробились и множились, словно стая невидимых спутников следовала за ней по пятам. Воздух здесь был холодным и влажным, как в любой пещере, пропитанный запахом сырости, крови, страха и безысходности. В дальней камере послышался скулёж и хныканье — прерывистые звуки, которые для Циссении стали прекрасным знаком. Девушка была жива. Теперь главное, чтобы она заговорила — мало ли, Ниренна лишила её языка в приступе своей обычной жестокости. Огонь от немногочисленных факелов плясал на стенах, отбрасывая причудливые, танцующие тени, и освещал госпоже Вальтарис путь к её жертве.       Из глубины камеры донеслось бессвязное, почти безумное бормотание и, кажется, стук зубов, после чего последовали очередные всхлипы, полные отчаяния. Циссения остановилась напротив решётки и вгляделась в мрак меж прутьев, выискивая силуэт девушки. Та, как оказалось, лежала на полу, повернувшись спиной к двери, и сотрясалась от рыданий всем телом, её тонкие плечи вздрагивали в такт судорожным вдохам. Циссения, благодаря всполоху пламени, выхватила из темноты тёмные, неровные полосы на разорванной на спине тунике — следы от плети, ещё свежие, кровоточащие. Плоть была изуродована, и это зрелище, казалось, лишь подогрело ярость в груди дочери Вальтарисов.       — Значит, до тебя уже добрались… — произнесла Циссения скорее себе, чем девушке, и её голос, лишённый всякой интонации, прозвучал в тишине темницы пугающе.       Рабыня мгновенно окаменела на полу, заслышав этот голос, вселивший в неё ничего, кроме ужаса и предчувствия беды. Все самые страшные сценарии пестрым калейдоскопом пронеслись перед глазами, заставляя взвыть, но она не смела даже пошевелиться, не то что встать. И это было неудивительно, ведь порезы на спине приносили жгучую, нестерпимую боль при каждом движении.       — Кто тебя допрашивал? — спросила Циссения. — Говори.       — Г-госпожа Н-нирен-на, — донёсся до Вальтарис слабенький голосок человека, явно старающегося сдержать рыдания. Слова вылетали с трудом, обрываясь на каждом слоге.       — И что ты ей рассказала?       Но ответом была тишина. То ли девушка не могла вспомнить, находясь в шоковом состоянии, то ли не хотела признаваться, что ничего толком не может произнести, боясь, что её снова высекут за бесполезность. Её пальцы судорожно вцепились в грязный пол, словно она искала в нём опору.       — Я ничего не знаю, — хрипло ответила она спустя долгих десять секунд — Циссения считала каждое мгновение.       — Ты понимаешь, что такой ответ меня не устроит? — произнесла Циссения вкрадчиво, угрожающе, как умела только она. И Вальтарис прекрасно понимала, какое впечатление производит. Как раз то, что заставит рабыню заговорить и вспомнить всё. — Я — дочь того, кто умер, развлекаясь с тобой. — Она планировала вразумить девчонку последними словами, хотела дать понять, что если от неё сейчас что-то скроют, её гнев будет вдвойне страшнее, чем любые всполохи Ниренны. Это была не пустая угроза. Циссения умела держать слово, и это знали все, кто имел несчастье перейти ей дорогу.       Кажется, сработало.       — Я правда, правда ничего не знаю! — воскликнула рабыня истерично, впиваясь пальцами в голову, словно стараясь вычленить любое полезное воспоминание из того тумана ужаса, что застилал её разум. Она больше не хотела терпеть боль — ни физическую, ни ту, что разрывала её изнутри. — Господин… внезапно перестал дышать. И всё! Клянусь! Меня никто не посылал, я работаю в этом доме уже несколько лет… Ваш отец… Он меня знал.       — Что? — вопрос прозвучал угрожающе.       — Господин… не первый раз приглашал меня к себе, — выдавила девушка, и голос её дрогнул. — Я не могла отказать. Но… — она запнулась, словно что-то вспомнив. Циссения уловила проблеск искренности.       Она решила дать рабыне время — лишь бы не врала. Она уже понимала, что перед ней всего лишь напуганная до жути девчонка. Циссения видела её страх, дрожащие руки, слышала сбивчивое дыхание. Будь это участница заговора или действительно убийца, она бы сбежала в ту же секунду, как отец перестал дышать, не дожидаясь, пока её схватят и приведут на допрос. Но ведь она испуганно выбежала из опочивальни, ещё и на помощь звать начала, переполошив всю резиденцию.       — Но на этот раз всё было по-другому, — продолжила девушка, обретая слабое подобие уверенности. Циссения не могла не заметить этой перемены, и это её порадовало. Кажется, девочка начала приходить в себя. — Он позволил мне… быть сверху, — она немного смутилась, говоря об этом дочери Мэйриона, но не имела права скрыть что-либо. Любая деталь могла спасти ей жизнь. — А потом я поняла, что… что он мёртв.       Циссения выслушала исповедь с каменной маской в виде лица — ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась в её глазах. Выслушивать такое было… крайне неприятно, однако стоило того. Это действительно не походило на отца — позволить женщине быть властвующей над ним, пусть даже на одно краткое мгновение. Если девушка не врала, конечно. Но Мэйрион и правда был найден в положении на спине и выглядел… расслабленно, насколько вообще это можно было судить по трупу, чьё лицо застыло в выражении безмятежности. Циссения видела его своими глазами, и это зрелище навсегда врезалось в её память.       По темнице прокатился жуткий, холодящий внутренности смех. Это Циссения смеялась. Однако не от радости — только от горькой иронии и презрения, которые она не могла сдержать. Девушка снова захныкала, напуганная внезапной переменой.       — Пожалуйста, смилуйтесь… Пожалуйста… — затараторила она под этот жуткий смех, чувствуя, будто сходит с ума, будто стены темницы смыкаются вокруг неё, готовые раздавить.       — Поверить не могу, что мой отец предпочёл своей знатной жене… тебя, — произнесла Циссения с едва заметным уважением к той дерзости, что позволила этой безродной танцовщице занять место рядом с Мэйрионом, чтобы дать девушке шанс почувствовать себя важной. Она представила реакцию Ниренны на найденное практически в объятиях рабыни тело супруга. Как же опозорена она, должно быть, себя чувствовала, когда слуги и стражники стали свидетелями её позора. Циссения не могла не позлорадствовать. Эта маленькая победа над мачехой была слаще любого плода. — Как долго продолжалась ваша связь?       — Несколько лун, — ответила без промедления рабыня, с толикой, самой малой крупицей надежды, что эта женщина с пугающим смехом, дочь её покойного господина, может оказаться её спасительницей.       — Скажи, — прозвучал властный голос, — если я подарю тебе свободу и позволю идти со мной, могу ли я рассчитывать на твою верность? На беспрекословное исполнение моих приказов?       Конечно, она рассчитывала вовлечь рабыню в свои коварные планы в качестве шпиона. Не просто же по доброте душевной она вызволит рабыню из темницы? Из танцовщицы может выйти неплохой добытчик информации: если удастся внедрить её в знатные круги, она сможет приносить хорошую пользу. Циссения уж точно не была дурой, она видела возможности там, где другие были слепцами. Тем более что Ниренна теперь вызывает у девушки ненависть — драконовластная не сомневалась в этом и готова была воспользоваться представившейся возможностью. Судьба сама посылала ей рычаги управления, и она не собиралась упускать их из рук.       — Да, госпожа! — воскликнула рабыня с отчаянной благодарностью, будто ей предлагали не просто жизнь, а саму свободу. Можно подумать, у неё был выбор. Ей готовы дать шанс выбраться отсюда — кто она такая, чтобы отказываться? Она попыталась привстать, опираясь на дрожащие руки, но сразу ахнула и заскулила, словно раненая собака. Боль от порезов на спине пронзила её тело ослепительной, невыносимой вспышкой.       — За что тебя высекла Ниренна? — спросила Циссения, словно и не слышала болезненных стонов из камеры.       — Не знаю! За то, что я делала, и за то, чего не делала! — воскликнула девушка на грани плача. — Она заставила всех смотреть, — захныкала она, вспоминая пережитое недавно унижение, которое невозможно забыть. — Всех слуг, стражников… Они стояли и смотрели, как меня порют, как я кричу и умоляю о пощаде. А она била меня и улыбалась.       — Хотела запугать, — холодно констатировала Циссения, удовлетворенно отмечая необдуманный шаг мачехи. — Интересно, добилась ли своего или только разожгла ненависть? — Она размышляла вслух, уже строя в голове новые планы, новые хитросплетения интриг. Она надеялась, что ошибается в первом и собственные рабы как-нибудь ночью избавят её от надоедливой мачехи, чья жестокость была известна далеко за пределами резиденции. Тогда останется только сынок. Но и он вряд ли дождётся милости от разгневанных и жаждущих отмщения рабов. Слишком много боли причинила им его мать.       Сама Циссения относилась к остаткам порабощённых Валирией народов с безразличием: не жалела их, как Эйриния и Андейрис, но и не изводила, подобно Ниренне и многим другим господам республики. Она не видела смысла в жестокости ради жестокости — это было неэффективно, глупо, недостойно настоящего стратега. Ей не нужны дополнительные проблемы в виде восстания слуг. Уж лучше она будет владеть кнутом и пряником, чем выберет только одно. Баланс — вот что всегда было залогом власти. И Циссения знала это лучше других.       — Госпожа, молю, помогите… — слабо молвила рабыня, чувствуя, как продрогли конечности, отсырело некогда нарядное платье и нещадно жгло изуродованную спину,. Каждая рана пульсировала в такт её сбивчивому дыханию. — Я клянусь вам в верности. Клянусь!       Она этого не видела, но Циссения ядовито улыбнулась в полумраке темницы. Она получила удовлетворительный результат от этой встречи. Хорошо, что время не было потрачено зря. Очень хорошо. Теперь у неё был не только свидетель, но и союзник — преданный, запуганный, готовый на всё, лишь бы избежать новой боли. А такие союзники, как знала Циссения, часто оказывались самыми полезными.       — Как тебя зовут?       — Нула, госпожа.       — Забудь его. Позже дам тебе новое. А теперь поднимайся, — приказала она, сосредоточенно наблюдая за хрупкой фигурой за решёткой.       — Я… Я не… — попыталась возразить девушка, понимая, что придётся терпеть ужасную боль. Она даже повернуться не могла, не то что подняться на ноги. Зачем госпожа делала это с ней? Зачем испытывала её, когда она и так сломлена, избита и унижена?       Но ответ был прост. Циссения желала знать, насколько стойкой может быть девчонка и насколько строптивой. Готова ли она выдержать боль, если придётся? Последует ли её приказу, как и поклялась? Это была грубая, жестокая, но необходимая проверка. Только тот, кто готов превозмочь себя, достоин служить Вальтарисам.       — Ты слышала приказ, — произнесла Циссения, напоминая Нуле о ее собственной клятве в верности. Возражений она не потерпит.       Тишина заполнила подземелье, даже всхлипы со стороны рабыни затихли, словно она собирала все остатки сил. А затем раздался полный боли стон и шипение, вырвавшиеся из самой глубины измученного тела. За решёткой задвигалась тень: девушка предприняла попытку опереться на руки, но безуспешно упала на ледяной пол, и удар вызвал новую ослепляющую вспышку боли. Циссения лишь терпеливо наблюдала, не вмешиваясь, не проявляя ни тени сочувствия. Она ждала.       Нула сделала третью попытку — в ней уже чувствовалась не столько физическая сила, сколько отчаяние, граничащее с безумием. Удержавшись на дрожащих руках, она тяжело, прерывисто задышала сквозь стиснутые зубы, и каждый вдох и выдох напоминали хриплые, вымученные стоны. Рабыня медленно начала подбирать онемевшие и окоченевшие ноги, словно каждая мышца отказывалась повиноваться. Всё её тело, каждая клеточка сотрясалась мелкой дрожью, словно при горячке, но Нула пыталась переступить через себя, победить во внутренней битве, что развернулась в измученной душе. Краем сознания она каким-то образом понимала — это своего рода испытание. Его нельзя провалить. Она должна встать ради самой себя, ради той искры жизни, что ещё теплилась в ней.       Слезы и пот стекали по лицу, хотя в камере было промозгло и холодно, с губ то и дело срывались хрипы и мучительные стоны. Опираясь рукой о шершавую стену, покрытую слизью, Нула всё-таки смогла подняться. Она сделала пару нестойких, слабеньких шагов и посмотрела в лицо… это лицо напротив. Отстранённое, властное, невозмутимое и — она понимала это с болезненной ясностью — безжалостное. Глаза тирийки не выражали ни жалости, ни насмешки.       Циссения Вальтарис кивнула, словно одобряя действия рабыни. Затем она позвала стражника и приказала открыть дверь. Мужчина, колеблясь, исполнил приказ, и Циссения, с выражением лёгкой брезгливости на лице вошла внутрь, приближаясь к девушке.       — Госпожа, не подходите, она может быть… — хотел предупредить её об опасности стражник, но был грубо перебит.       — Молчать! Ты можешь идти, — адресовала она ему, даже не глядя. Глаза её вцепились в лицо рабыни — измождённое, осоловелое, бледное даже в полумраке, с пролегшими под глазами синяками и свежими порезами на левой стороне лица. Тёмные глаза смотрели на неё неотрывно — но, скорее всего, не из-за отсутствия страха, а из-за смутного понимания происходящего.       Циссения удивительно бережно, почти ласково, что казалось диссонансом после всего, что произошло, взяла девушку за подбородок и чуть приподняла, продолжая рассматривать дрожащую заключенную, словно изучала редкий экспонат.       — С этого дня мы с тобой на одной стороне, поняла? Исполняешь приказы — получаешь вознаграждение. Как только посмеешь ослушаться… — Циссения намеренно сделала паузу и мгновенно получила слабый понимающий кивок от Нулы. Девушка всё чудесно осознавала, пускай разум её и был замутнён болью. Ради выживания та держала себя в руках, и Циссения не могла этого не оценить. — Чудно. Теперь мы тебя подлечим.       Покидая резиденцию, Циссения была преисполнена гордостью и чувством собственного достоинства. Удовлетворение и новая шпионка, которая наверняка будет ей предана, усмирили бушующего внутри дракона и на короткое время утолили его голод. Она чувствовала себя охотницей, которая только что загнала в силки ценную добычу — и эта добыча будет служить ей верой и правдой. Теперь оставалось только не наткнуться на Ниренну или Белезара на выходе. Но разве этого можно было избежать?       Шествуя по длинным коридорам, где её шаги отдавались гулким, торжествующим эхом, и вслушиваясь в шаги мужчины, нёсшего вслед за ней рабыню, словно трофей, она ожидала встречи с родственниками на каждом углу. Но Ниренна, как оказалось, всё это время ждала её во дворе, неподалёку от угрожающе пускающего струи дыма и искр Кетракса, чующего врага своей всадницы. Дракон раскатисто рычал, и его глаза следили за каждым движением мачехи.       Ниренна бросилась к ней, требуя объяснений, раскрывая свою суть — нетерпеливую, властную, не терпящую, когда у неё что-то забирают, — хотя Циссения и так всё о ней знала. Года, проведенные бок о бок дали определенные плоды. Но и мачеха успела ее изучить, поэтому Циссения не расслаблялась.       — Что всё это значит? — её непонимающий взгляд метнулся к рабыне, старательно не поднимавшей на свою обидчицу мутный взор. Девушка сжалась, словно пытаясь стать невидимой. — Решила сделаться защитницей угнетённых, Циссения? — насмешка легла на пухлые губы Ниренны.       — Вовсе нет, — спокойный голос Вальтарис контрастировал с кипящей яростью мачехи. — Я забираю рабыню для личного допроса. Ты уже сделала своё дело, Ниренна, и, надеюсь, осталась довольна. Хотя, надо сказать, я ожидала от тебя большего. Пережить такой позор… — она многозначительно прицокнула язычком, смерила женщину напротив выжидающим, провокационным взглядом. Да, она провоцировала. Провоцировала, чтобы в гневе Ниренна показала своё истинное лицо и высказала всё как есть. Раньше, когда она ещё жила здесь, подле отца, она часто заигрывала с мачехой таким образом, чтобы та потом получала нагоняй от Мэйриона за нелестные слова о его дочери. И каждый раз отец вставал на её сторону, показывая, кто в семье имеет большую ценность. Циссения помнила это. И всё-таки… да, она и правда была ему дороже. Он не врал во время их личного разговора тогда, после известий о замужестве с Андейрисом. Это было… странно. Странно осознавать сейчас, когда Мэйрион уже мертв и теперь никогда больше не отчитает вторую жену за оскорбление дочери. И не посмеется над тем, как ловко Циссении удавалось выводить ту из себя.       Ниренна вытерпела атаку. Она поджала губы, явно стараясь не ответить так же дерзко, не поддаться на провокацию. Но Циссения видела, как трудно ей даётся это молчание, как дрожат её пальцы, сжатые в кулаки. Нельзя поддаваться гневу на людях, во дворе, где каждый слуга, каждый стражник может стать свидетелем её слабости. А такого она не могла допустить — уж точно не после всех событий, сделавших ее положение шатким.       — Полагаю, не стоит рассчитывать на её возвращение? — Ниренна пренебрежительно кивнула в сторону Нулы. Женщина, кажется, наслаждалась тем, сколько страха вызывает у рабыни, вжимающей голову в плечи.       — Верно. Не стоит, — подтвердила Циссения. — Понимаю, ты сама бы хотела расправиться с ней и отомстить за унижение, но, увы, этому не бывать. Придётся лишить тебя такого удовольствия.       Ниренна побледнела. Слова падчерицы оскорбляли, и на мгновение в её глазах полыхнуло то самое пламя, которое Циссения так жаждала увидеть. Но она всё ещё сдерживалась как могла.       — Ты всегда была змеёй, Циссения, — слова Ниренны сочились ядом и ненавистью, что копилась под сердцем годами. — Маленькой, скользкой, хладнокровной змеёй. Но запомни: даже змей давят. И когда-нибудь ты окажешься под каблуком. Возможно, раньше, чем рассчитываешь.       Циссения даже не моргнула.       — Благодарю за откровенность, Ниренна. Вижу, траур не смягчил твоего нрава, — произнесла Циссения довольно вежливо. — Что ж, — она обернулась к рабу, державшему Нулу, и небрежно махнула рукой, — следуй за мной. А ты, Ниренна, можешь утешиться мыслью, что твой сын всё ещё претендует на место, которое ему не принадлежит. Кстати, где он? Я думала, ты везде берёшь его с собой.       Ниренна промолчала, но Циссения напоследок увидела недобрый взгляд, устремлённый на неё — взгляд, обещающий многое. Она шагнула к Кетраксу, чувствуя, как гнев мачехи обжигает спину. Дракон издал гортанный рык, и струйка дыма вырвалась из его ноздрей, когда Циссения усаживалась в седло, приказав рабу подать ей ношу. Нула, слабая и дрожащая, была вынуждена вскарабкаться на спину крылатому чудищу, корчась от каждого движения, что давались ей с нечеловеческим трудом, и сесть позади своей спасительницы, не зная, куда деть руки.       — Держись за меня крепко, не свались, — приказала Циссении, и хотя слова были резки, Нуле почудилось в нём что-то похожее на заботу. Словно в этом холодном существе всё-таки теплилась искра человечности.       Циссения, почувствовав чужие руки на своей талии, едва не вздрогнула — и от того выругала себя за этот мимолётный проблеск слабости. Мысль о том, что кто-то касается её тела, причём кто-то грязный, пропахший сыростью и кровью, была омерзительна и не могла не раздражать. Она сжала зубы, подавляя желание сбросить чужие пальцы с себя немедленно, и дала себе слово, что по возвращении домой тут же распорядится приготовить ванну. Хотелось отскрести от себя не только вонь темницы, въевшуюся в волосы и ткань платья, но теперь ещё и память об этом прикосновении. Ни один слуга во всей Тирии, должно быть, не может похвастаться тем, что летал на драконе со своей госпожой, а эта жалкая девчонка получила такую честь, даже не прося о ней.       Отдав короткую команду, Циссения почувствовала, как под ней напряглась сильная спина Кетракса. Дракон развернулся, когтистые лапы проскрежетали по каменным плитам двора, а затем, разбежавшись несколькими тяжёлыми скачками, он воспарил. Мир качнулся и закружился, оставив где-то далеко и Ниренну, и всю резиденцию, пропитанную ложью и смертью. Сильный поток ветра обдал лицо, всколыхнул волосы, выбивая из причёски серебряные пряди, и заставил Нулу инстинктивно сильнее прижаться к своей спасительнице. Она смутно представляла, какая жизнь её ждёт, какие испытания и унижения последуют за этим чудесным избавлением, но главное, единственное, что сейчас имело значение, — в её груди всё ещё билось сердце.