Se vāedar hen Ānogar

«Завидней жертвою убийства пасть,

Чем покупать убийством жизнь и власть.»

Уильям Шекспир, «Макбет».

       — Белеза-а-ар… — словно звонкий колокольчик, прозвучал над самым его ухом нежный, мелодичный голос. Сквозь дремоту он ощутил исходящий жар другого тела — удивительно мягкого и податливого — и медленно приоткрыл один глаз, встречаясь с насмешливым, игривым взглядом. Голубые, миндалевидные глаза были прищурены и обрамлены светлыми, прямыми ресницами. — Я бы с величайшей радостью осталась… но меня ждут иные дела, требующие присутствия, — с лёгкой театральной грустью произнесла девушка, расставляя руки по обеим сторонам от его головы и приподнимаясь, чтобы нависнуть над ним. Золотистые волны её волос заструились вниз, и этот живой шелковый полог на мгновение окутал обоих, отгородив от всего остального мира тонкой, зыбкой завесой.              Мужчина медленно, с усилием моргнул, пытаясь стряхнуть оковы сна. Давало о себе знать излишнее злоупотребление вином вчерашним вечером — в висках тяжело стучало, а мысли, сбитые в беспорядочный клубок, никак не желали укладываться в стройный порядок. Но он ясно помнил её — Клаэда́ль. Её гибкий стан, едва прикрытый лоскутами нежно-розовой ткани, волосы, переливающиеся в тусклом свете ночных светильников самоцветным золотом, и яркие, пронзительные глаза, манившие его своим безмолвным вызовом. Своим видом она вполне могла сойти за дитя древней валирийской крови, хотя тайну своего происхождения не открывала, видимо, никому. Лишь смутные, ничем не подтверждённые слухи ходили о том, что она — незаконнорождённая дочь одного из драконьих владык Тирии.              Сама Клаэдаль никогда ничего не опровергала и не вступала в споры, искусно оставаясь в пленительном полумраке загадочности. И Белезару, признаться, льстила мысль, что в его объятиях оказывается не простая рабыня-танцовщица, но, возможно, отпрыск драконьей крови, пусть и самого что ни на есть скромного статуса. Несколько недель назад его друзья закатили пышный пир, с танцами, вином и, разумеется, оргией. Клаэдаль была там почётной гостьей, удостоившейся титула самой очаровательной и неотразимой из всех собравшихся красавиц. Она умела приковывать к себе восхищённые взгляды, владела искусством тонкого соблазна, легко участвовала в беседе и, казалось, без усилий царила в любой компании. Именно в тот вечер и произошла их встреча. И с той самой поры они почти не расставались.              Он провёл ладонями вдоль её гибкой спины, ощущая под бархатистой кожей упругие, натренированные мышцы танцовщицы, и с тихим вздохом притянул её к себе, заставляя Клаэдаль ответить сговорчивым, довольно-ленивым поцелуем.              Вчера он позвал её именно потому, что не хотел оставаться в одиночестве. С того рокового утра, когда не стало отца, в его покоях не появлялся никто, кроме безмолвных рабов. С матерью, Ниренной, он виделся за эти дни лишь единожды — и тот короткий, холодный разговор ясно дал понять: его намерены возвести в статус главы рода. На отцовское место. А после — оставили наедине с тяжкими думами, предоставив самому разбираться в случившемся и гадать, что же произойдёт дальше. Пусть Белезар и был неопытен, а в чём-то даже наивен, он отлично понимал, какие угрозы и интриги повлечёт за собой смерть отца. И догадывался, кто первым попытается оспорить его право на это кресло.              Благодаря Клаэдаль ему удалось забыться в вихре страсти, однако теперь наступило утро. Солнце сияло с прежней, издевательской яркостью, мир не перевернулся — просто закончился один тягостный день и начался новый.              Будь его воля, он бы и дальше проводил дни в беззаботном веселье с друзьями, в состязаниях — кто больше выпьет или кому достанется прекраснейшая из дев. И, в сущности, ничто не мешало ему продолжать эту жизнь. Кто мог его остановить? Мать? Она, конечно, прикрикнет, метнёт на него гневный, разочарованный взгляд, махнёт рукой и удалится, не став утруждаться перевоспитанием непутёвого сына, — у неё найдётся множество иных, куда более важных козней и хитросплетённых планов.              — Тебя что-то тревожит, мой драгоценный, ты хмуришься, — прошептала, вернее, промурлыкала Клаэдаль, глядя на него с высоты, и в её взгляде сквозила не только привычная игривость, но и нежная тень участия. Она знала о смерти его отца. Разве мог кто-то в городе остаться в неведении, когда умирает драконий владыка? Клаэдаль узнала об этом едва ли не первой: именно к ней Белезар тогда примчался и, потерянный, уткнулся лицом в тёплую шею, не в силах ни осмыслить случившееся, ни решить, что же делать дальше. Растерянный мальчик, лишившийся отца и наставника, оставшийся на попечении холодной и расчётливой матери.              Он, конечно, мог бы действовать самостоятельно, не плясать под дудку Ниренны, следовать собственным идеям. Но были ли они у него? Какие мысли могут быть у того, за кого другие принимали решения все двадцать лет его жизни? Белезар всегда ощущал себя беспомощным и не по годам глупым. Его старательно заставляли чувствовать себя именно так.              — Меня тревожит всё, что находится за этими дверями, — мрачно пробурчал он, отводя взгляд, будто её сияющая красота могла ослепить. — Весь этот мир, что требует от меня решений, которых у меня нет.              Клаэдаль открыто улыбнулась, и её ладонь легла на его щеку, прохладная и невесомая.               — И что же в этом такого страшного? Выйти за дверь — дело нехитрое. Встретить новый день — и того проще. Главное — сделать первый шаг, — она пожала плечами с обезоруживающей лёгкостью и, наклонившись, чмокнула его в губы. Её грудь скользнула по его груди, а затем она отстранилась, позволяя ему насладиться видом своего гибкого тела.              — На словах всё — проще простого… Но как я могу позволить тебе уйти? — в его голосе прозвучала неподдельная тоска. Он потянул её за плечи, сомкнул руки на её спине, заставляя вновь рухнуть на него, и нашёл её губы в страстном, требовательном поцелуе.              — Я буду скучать по тебе, — вырвалось у неё пылким шёпотом, когда она запустила пальцы в его пышные волосы. — Я скучаю каждый раз, когда нам приходится расставаться.              — Неужели? — язвительно усмехнулся Белезар, и в его тоне зазвучала угрюмая, едва сдерживаемая нотка. — А я-то полагал, ты будешь слишком занята… развлечением прочих тирийских лордов.              Клаэдаль рассмеялась — открыто, вызывающе.              — О, Боги! — воскликнула она, закатывая глаза с комичным отчаянием. — Ты прямо как ревнивая девица с базара! Неужели мой прекрасный Белезар Вальтарис, наследник драконьей крови, ревнует танцовщицу к своим почтенным собратьям?              — Перестань смеяться! — вспыхнул он, и его пальцы рефлекторно сжались на её шее, заставляя Клаэдаль поднять взгляд. В её глазах не было страха — лишь любопытство и та же насмешливая нежность. Видя его обиду, она постаралась сдержать смех, но широкая, довольная улыбка так и не сошла с её губ. — Я хочу, чтобы ты стала моей, Клаэдаль, — прошептал он, вглядываясь в её лицо.              Она выдержала его взгляд без тени страха. Когда-то такие слова могли бы оскорбить её, но десять лет жизни во Дворце Танца примирили Клаэдаль с её положением. Она не была рабыней, но и до звания свободной гражданки Тирии ей было как до неприступных вершин Ороса.              — Я принадлежу тебе, пока нахожусь в твоих покоях, Белезар, — её голос звучал успокаивающе. — Но мне нужно на что-то жить. Вернее, мне нужно приносить доход госпоже Вренн, иначе меня просто выставят на мостовую.              Дворец Танца, где она обитала, был предприятием супруги Рэгеймара Энтариона, известного своими гладиаторами. И законы этого заведения были нерушимы, словно там тренировались гладиаторов, а не танцовщиц.              — Я освобожу тебя от её покровительства, — с внезапной горячностью заявил Белезар, сам до конца не понимая, как совершит это. — Ты больше не будешь никому обязана.              — Ты знаешь, что это невозможно, — её голос дрогнул, и в нём впервые прозвучала неподдельная грусть. Она обвила его руками, прижимаясь к нему. — Не иди против законов города ради меня. Я не имею права существовать здесь самостоятельно. Это запрещено.              Вспышка беспомощной ярости заставила его пальцы впиться в её ухоженную кожу, всегда умащенную дорогими маслами и благовониями — приманкой для вожделения. Она вздрогнула и тихо зашипела от боли, но в тот же миг её сердце учащённо забилось от ликования. Эта боль была доказательством — доказательством того, что она для него не просто мимолётная забава.              Они замерли в молчаливых объятиях, и с каждой минутой это тихое взаимное утешение становилось всё ценнее и горше. Беспощадное время неумолимо приближало разлуку, и с каждым солнечным лучом, пробивавшимся в опочивальню, оба чувствовали, как неизбежное расставание нависает над ними тягостной тенью.              — Сколько монет ты возьмешь с меня на этот раз? — тихо прозвучал его вопрос, разрывая хрупкую нить возникшей между ними близости.              Он почувствовал, как её тело внезапно застыло в его объятиях, дыхание прервалось, а аккуратные ноготки непроизвольно впились в его плечи, оставляя на коже жгучие полумесяцы.              Клаэдаль отстранилась, подняв на него широко раскрытые глаза, в которых читалось недоумение, смешанное с внезапной болью. Она замотала головой, и золотистые волны её волос заколыхались вокруг побледневшего лица.              — Нет, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Нет, только не это. — Она уперлась ладонями в его грудь, словно отталкивая не только его, но и саму возможность такого предложения, затем стремительно скатилась с ложа и отвернулась, ссутулив плечи. В её позе читалась такая беззащитность, что у Белезара сжалось сердце.              Он нахмурился, с искренним недоумением пытаясь понять, что же вызвало такую реакцию. Он всегда давал ей деньги — щедро, не считая. Это была привычная, никого не унижающая дань правилам их мира. Но сейчас что-то переломилось.              Перевернувшись на бок и подперев голову рукой, он протянул ладонь и медленно провел ею вдоль её напряжённой спины, безмолвно вопрошая о причине её внезапной обиды.              — Я… не могу, Белезар. Не сейчас.              — Но ты всегда брала, — настойчиво напомнил он. — Ты сама сказала, что должна приносить Вренн доход.              Она обернулась к нему, и он увидел, что её голубые глаза, всегда такие насмешливые и яркие, блестят от непролитых слёз. В этом взгляде была ранимая, обнажённая правда, которую она так тщательно скрывала под маской легкомысленной танцовщицы.              — Это было до… до того, как всё изменилось. До того, как ты стал для меня не просто щедрым покровителем. Брать деньги сейчас… это будет значить, что для тебя ничего не изменилось. Что для тебя я всё так же… куплена.              Слова Клаэдаль зазвучали в его сознании болезненным, но очищающим эхом. Он накрыл её маленькую руку своей ладонью, и слова, которые последовали за этим жестом, шли от самой глубины его потревоженной души.              — Ради тебя, — произнёс он тихо, но с непоколебимой твёрдостью, глядя прямо в её сияющие глаза, — я готов принять бремя главы рода. Нет, не только. Я готов стать Архонтом. Чтобы тебе больше никогда не приходилось танцевать для чужих жадных взоров. Чтобы ты никогда не трепетала от страха перед гневом Вренн. Заняв архонтский трон, я смогу изменить законы. Я освобожу тебя…              — Ах, Белезар! — воскликнула она, и голос её дрогнул от переполнявших чувств. Она прижала его руку к своей щеке, осыпая ладонь лёгкими, словно пушинки, поцелуями. — Ты так добр ко мне, так щедр душой!              — Это не пустые слова, Клаэдаль, — он следил за движением её губ, чувствуя, как его собственная решимость крепнет с каждым её прикосновением. — Ради этого я брошу вызов собственной сестре. Я одержу победу в этой схватке и подарю тебе не просто свободу от Вренн. Я подарю тебе право самой выбирать свою судьбу.              — Благодарю тебя, мой милый, — её шёпот был полон благоговения и лёгкого недоверия. — Я… я не знаю, что сказать. Твой дар безмерен, а цена за него… слишком высока. Я боюсь потерять тебя в этой неминуемой борьбе, которая обещает быть кровавой. Я не переживу, если с тобой что-то случится! — Она снова приникла к нему, и её сладкий, цветочный аромат окутал его. Её ладони мягко обхватили его лицо. — Весь город замер в ожидании первого шага Вальтарисов. Все только и говорят, что Циссения питает к тебе лютую ненависть. Скажи, это правда? Неужели между вами, родными по крови, действительно разгорится жестокая война?              Белезар тяжело вздохнул, откинув голову на подушку и прикрыв глаза. Ему страстно хотелось, чтобы слова, слетевшие с её прекрасных губ, были ложью. Но реальность была беспощадна и горька.              — Всё так и есть, — признался он устало. В памяти чётко вспыхнул образ старшей сестры — её пронзительный взгляд, полный безграничного презрения. — Будет нелегко. С Циссенией ничего не бывает просто. Война уже началась, хоть тело нашего отца ещё и не предано забвению.              — Какая она? — с искренним любопытством спросила Клаэдаль. О младшей дочери Мэйриона ходило множество слухов. Не потому, что она была причиной скандалов, а именно потому, что оставалась фигурой загадочной и замкнутой. Люди всегда тянутся к тайнам, и загадка Циссении Вальтарис не была исключением. Клаэдаль же двигало простое человеческое любопытство — узнать её истинное лицо.              — Откровенно? Лицемерная и до тошноты эгоистичная особа, — почти выплюнул Белезар, открывая глаза, в которых плясали тёмные искры гнева. — Она никого не уважает, мнит себя неприкосновенной Богиней. Весь мир должен вращаться по её правилам, её прихотям. Судьбы других людей для неё — лишь прах под ногами. — Циссения никогда не вызывала в нём ничего, кроме неприязни, которую не могла затмить даже ее утончённая красота. В детстве он, бывало, смотрел на неё с подобострастием, видя в ней воплощение валирийского идеала: гордая, суровая, умная, властная… Но с годами пришло горькое прозрение, и он стал видеть в ней лишь чудовище в человеческом облике. Он до сих пор не мог понять, как Андейрис решился взять её в жёны…              — Она безжалостна, — продолжил Белезар, пока Клаэдаль, затаив дыхание, рисовала в воображении портрет этой женщины. — Она та, что, не моргнув глазом, омоет свои бледные руки в крови брата, если это приблизит её к цели.              — Именно поэтому тебе следует упражнять ум и закалять тело для грядущей игры, а не предаваться праздным беседам с недостойной девкой, сын мой.              Суровый голос прозвучал за спиной Клаэдаль. Девушка вздрогнула, инстинктивно прикрыв наготу, и стремительно, но с присущей ей грацией, подобрала с пола разбросанные одеяния.              — Матушка! — воскликнул Белезар, резко приподнимаясь на локте и бросая на женщину в арочном проёме гневный взгляд.              Ниренна Аррагос, облачённая в траурные одежды, стояла неподвижно, словно воплощение самой судьбы. Лишь густая коса серебряно-седых волос, уложенная с безупречной строгостью, резко контрастировала с тёмной тканью. Она снова, с привычным ей бесцеремонным пренебрежением, ворвалась в его покои, без спроса переступив порог его личного пространства и разрушив хрупкое уединение.              — С глаз долой, — бросила она Клаэдаль, и её взгляд, укоризненный и надменный, будто прожёг насквозь лёгкое платье танцовщицы. Как её сын мог так легкомысленно растрачивать себя в такое время?              Белезар встретился взглядом с Клаэдаль, и в его глазах промелькнули немое извинение и досада. Кажется, она прочла это в них, потому что лишь молча, с почтительным и быстрым поклоном, поспешила к выходу, на ходу поправляя наряд.              — Кто она? — озвучила свой вопрос Ниренна, приблизившись к ложу. Её движения были резки и полны скрытого напряжения. Она подошла к одному из высоких окон, обрамленных тяжелым бархатом, и с силой распахнула занавеси, впуская в полутёмную опочивальню поток ослепительного утреннего света.              — Обычная танцовщица… — пробормотал Белезар, зажмуриваясь от внезапно хлынувших солнечных лучей, которые теперь заливали всё пространство его покоев, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и делая его уязвимым и обнажённым перед пронзительным взором матери.              — Ты уверен? — она медленно обернулась к нему, уперев руки в бёдра, и её взгляд будто пригвоздил его к роскошным подушкам. — Стал бы разумный мужчина, претендующий на звание главы великого рода, обсуждать свои стратегические планы и семейные тайны с простой танцовщицей? — Она сделала паузу, позволяя сыну обдумать свою глупость. — У тебя не должно остаться ни единой слабости, ни единой уязвимой нити, за которую можно было бы потянуть. Ты понимаешь это? — прошептала она уже не грозно, а с каким-то леденящим душу спокойствием. — Ты должен быть безупречен в каждом своём действии, в каждом произнесённом слове. Любая твоя оплошность, любой неверный шаг станет козырем в руках Циссении и может привести тебя к краху.              Совершив над собой усилие, Ниренна натянула на лицо маску заботливой матери. Она преодолела брезгливость и присела на самый край его ложа, стараясь не думать о том, кто ещё недавно занимал это место и чем они здесь занимались. Лёгкая гримаса отвращения мелькнула на её лице, когда шёлк её траурного пеплоса коснулся смятых простыней.              — Белезар, сынок мой, пойми же… — её голос искусственно смягчился, приняв заботливые, печальные нотки. — Всё, что я делаю, я делаю ради твоего же блага. Я желаю тебе только процветания и силы. Мы должны выстроить вокруг тебя такую защиту, чтобы ни один враг, ни одна тень не смогла к тебе подобраться.              — И что же ты предлагаешь? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Запереться в этих покоях, как в позолоченной клетке? Прекратить видеться с кем бы то ни было? Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. — Он видел её истинный страх — страх не только за него, но и за себя. Ведь если Циссения восторжествует, участь Ниренны будет незавидной. Ненависть его сестры была всепоглощающей и не знала пощады.              — Нет, я не настолько наивна, чтобы пытаться удержать тебя в четырёх стенах, — отозвалась она, и в её тоне снова зазвучала привычная твёрдость. — Однако тебе следует быть крайне осмотрительным и не покидать отчий дом без острой необходимости. Не давай ей лишних поводов. Твоя сестра коварна и беспринципна, я не сомневаюсь, что она не погнушается самыми грязными методами. — Руки Ниренны неосознанно сжались в узлах траурного платья, белые костяшки пальцев выдали её внутреннее напряжение. — Я не удивлюсь, если она уже нанимает в Драконисе наёмных убийц, которые только лишь и ждут удобного момента.              В комнате повисло тяжёлое молчание. Белезар смотрел в потолок, обдумывая её слова. Внутри него боролись юношеское легкомыслие и суровая необходимость взросления, навязанная обстоятельствами.              — Разве это не означает, что мы должны опередить её? — вдруг тихо спросил он.              Его слова повисли в воздухе. Ниренна замерла, поражённая. Подобные жестокие и прямолинейные мысли редко рождались в голове её сына, предпочитавшего уклоняться от конфликтов, а не идти на них в лобовую атаку. На её лице отразилась целая гамма чувств — изумление, мимолётная надежда и тут же нахлынувшая тревога.              Уловив её реакцию, Белезар поспешил объясниться, сам ещё не до конца осознавая, что именно говорит:       — Я не призываю к слепой резне. Но чем скорее мы… нейтрализуем основных претендентов на власть, тем стабильнее будет наше положение. Очевидно, что решить всё одним ударом не получится, но и затягивать эту борьбу на месяцы, а то и годы — значит изматывать себя и давать ей ещё больше преимуществ.              Ниренна внимательно смотрела на него, в её взгляде читалась задумчивость.               — Стратегически твоя идея не лишена смысла, — наконец произнесла она обдуманно, взвешивая каждое слово. — Однако я предпочитаю, чтобы первый, причём явный для всех шаг сделала именно Циссения. Пусть она раскроет свои карты первой. Пусть она покажет своё истинное лицо Совету и простым людям, и тогда её действия обратятся против неё же.              — Но разве она способна на ошибку? — скептически хмыкнул Белезар. — Ты сама всегда говорила, что она хитра, как лиса.              — Она не Богиня, сколь бы сильно ни кичилась своим происхождением, — остраненно проговорила Ниренна. — Она смертная, как и все мы, несмотря на легенды о нашей божественной крови, — в её голосе прозвучала редкая, горькая нота сомнения. — Нас называют Драконами, потомками древней и могущественной крови. Но скажи, сын мой, разве есть в нас что-то от этих поистине величественных ящеров? Или мы всего лишь люди, рядящиеся в их шкуры, чтобы пугать друг друга? Циссения заблуждается, считая себя непогрешимой. В её самоуверенности и кроется её слабость. Мы должны дождаться, когда она сама совершит роковую оплошность. А она её обязательно совершит.             

***

             Поздний вечер раскинул над Тирией бархатный, усыпанный бриллиантами звёзд полог. В одном из бесчисленных открытых перистилей величественного дворца Агтигаров, утопающего в зелени и ночных ароматах, царила атмосфера изысканной, праздной беззаботности. Воздух, тёплый и влажный, был насыщен запахом цветов, дорогих масел и вина, которое рабы разливали в хрустальные килики. Мягкий свет светильников в виде раскинувших крылья драконов из позолоченной бронзы отражался в гладкой поверхности мраморного пола и темном вине.              Здесь, в окружении стройных колонн, увитых живыми розами, собрался избранный круг знати. Легкая, непринуждённая беседа текла плавно.              — Говорят, на следующей луне обещают небывалое зрелище на Великой Арене, — ленивым жестом отхлебнув вина, произнесла Медейна Агтига́р, хозяйка вечера. Её пальцы, унизанные перстнями, небрежно водили по краю килика. — Привезли какого-то дикаря с островов Василиска. Полагаю, нам ним как следует поколдовали наши маги… Говорят, он сражается с двумя клинками сразу и не знает пощады.              Её супруг, Дэ́йлиор, дородный мужчина с добродушным лицом, снисходительно улыбнулся, поправляя складки своей просторной шелковой туники. Золотые браслеты на его руках весело звякнули, вторя движениям.              — Обещают нам небывалое зрелище каждую луну, супруга, а в итоге — старая добрая резня под улюлюканье толпы. Хотя… — он многозначительно поднял бровь, — если там будут ставить нового чемпиона Гелиона против этого дикаря, я, пожалуй, сделаю на него ставку. Устал смотреть, как этот детина из Квохора всех подряд крошит.              Братья Бармаэро́н, Эйла́рис и Тэларико́р, неразлучные и почти неразличимые, как две стороны одной монеты, расположились на соседнем ложе. Эйларис, младший и более пылкий, оживился:              — А я слышал, этот дикарь ел сердца своих поверженных врагов! Представляете? Вот это зрелище! Жаль, цензоры с Арены такое никогда не пропустят. Республика есть Республика — никакого излишнего варварства для масс… — он с комичным сожалением вздохнул, откидывая длинную серебристую косу за спину.              — Твои вкусы, брат, становятся всё утонченнее, — с лёгкой насмешкой заметил Тэларикор, старший и более сдержанный. Он предпочёл вину прохладную воду с лимоном, которую раб подал в серебряном кубке. — Лично меня больше занимают новости из Валирии. Доходят слухи, что там снова бушуют страсти вокруг выборов нового Архонта. Кажется, клан Анога́риен намерен оспорить место у нынешнего правителя. Они считают, что Эгамо́н Таэнмаре́йн засиделся на своем троне.              Сиалейна Дальдэ́рис, чьи волосы были убраны в сложную причёску, усыпанную жемчугом, томно обмахивалась веером из павлиньих перьев. Она скучающим взглядом обвела присутствующих, отмечая, что была единственной одетой по последней моде. Даже Медейна, владелица особняка, не особо старалась произвести впечатление на собравшихся своей внешностью.               — О, эти вечные дрязги в Валирии! — воскликнула она с преувеличенной усталостью. — Мне кажется, они только тем и заняты, что совещаются да интригуют в своих бесконечных мраморных куриях. Иногда просто тоска берёт от их напыщенной серьёзности. Куда приятнее говорить о прекрасном. Вы были на новом выступлении труппы «Золотые пташки»? Они устроили умопомрачительное представление пару дней назад!              Её супруг, Бэймис, человек с умными, слегка усталыми глазами, положил руку ей на запястье.              — Позволь, моя радость, но политика Валирии — это не просто дрязги. От того, кто сядет в кресло Архонта, зависят и торговые пути, и цены на наши товары, — мягко возразил он, но тут же, поймав её недовольный взгляд, поспешил добавить: — Но ты, конечно, права. «Золотые пташки» — это нечто божественное. Особенно та рыжеволосая солистка…              — Бэймис, не будь занудой, — с лёгким упрёком промолвила Сиалейна, но улыбка выдавала её удовлетворение. — Лучше скажи, что думаешь о… этой печальной истории с Мэйрионом Вальтарисом. Вот уж поистине неожиданный поворот событий! — воскликнула она с улыбкой на лице.              В воздухе повисла краткая пауза. Даже в этой атмосфере легкомыслия смерть драконьего владыки была темой животрепещущей.              — Да, печальная и крайне… занятная история, — первым нарушил молчание Дэйлиор, наливая себе ещё вина. — Сильный был правитель. Жёсткий, но справедливый. Кто бы мог подумать, что его сердце просто… остановится.              — Говорят, его нашли в постели. Умер во время утех с рабыней, — вполголоса, с придыханием, добавила Медейна, не стараясь сдержать едкую улыбочку. — Бедняга. Небось даже дело завершить не успел, — произнесла она, вызывая смех у гостей. — Теперь посмотрим, что будет с его наследниками. Эта ядовитая змейка Циссения и тот… юнец Белезар… Нетрудно представить, что разразится между ними.              Тэларикор хмыкнул, отставляя свой кубок. Он был знатоком в политике и давним игроком за власть в Тирии. Не раз он соревновался с Мэйрионом за место Архонта, но победил лишь единожды — и такой результат не удовлетворил старшего сына рода Бармаэрон.              — Думаю, смотреть придётся долго и с большим интересом. Ставки в этой игре крайне высоки. Род Вальтарисов имеет огромный вес в Тирии, Мэйрион успел нажить почётный и высокоуважаемый статус. Но всё может измениться…              — Вальтарисам предстоит междоусобная война. Слышал, Дэйкарион вернулся из Волантиса, — сказал Эйларис, вспоминая недавние новости, наводнившие Тирию.              — И что? Думаешь, он будет пытаться занять место своего племянника? Его никогда не интересовала политика, а место главы рода неотъемлемо с нею связано, — Тэларикор покачал головой. Будучи лично знакомым с Дэйкарионом, он смело мог поручиться за свои слова.              — Только вот ты про Циссению забыл… — заговорила Медейна, вспоминая встречу с младшей дочерью Мэйриона на одном из роскошных бантиссиумов. — Могучий легионер вполне может стать оружием в ее руках.              — Чьих руках? Женщины? Не смеши меня! — рассмеялся Тэларикор, махнув рукой и в ответ получив недовольный взгляд от хозяйки особняка.              — Знал бы ты ее лично, не стал бы столь опрометчиво бросаться такими словами… — негромко произнесла она, довольно улыбаясь, но Бармаэрон уже не слышал ее, внимая словам брата.              — Боюсь, это будет не самое изящное зрелище, — вздохнул Эйларис, уже снова вернувшись к своей любимой теме. — На Арене всё честно: клинок против клинка, сила против силы. А тут… — он многозначительно пошевелил пальцами в воздухе, — одни только намёки, яды и кинжалы из-за угла. Скучновато.              — О, не говори так! — воскликнула Сиалейна, снова оживляясь. — Для нас, зрителей, это может стать самым захватывающим представлением сезона. Гораздо интереснее, чем любые бои! Главное — наблюдать за этим с безопасного расстояния, попивая вино, — она показательно отпила из килика, довольно щурясь. Ей плевать было на то, кто проиграет, а кому достанутся все лавры, лишь бы ее не втягивали в процесс, а предоставили плести сплетни, да передавать из уха в ухо ложные слова.              Легкий, чуть нервический смех пробежал по собравшимся, и атмосфера снова вернулась в привычное русло праздного любопытства. Рабы тем временем бесшумно подносили новые яства и напитки, а в отдалении заиграли музыканты, услаждая слух гостей нежной мелодией лиры. Трагедия одного рода уже превращалась для собравшихся в очередной повод для светской беседы — занимательный, немного пикантный сюжет на фоне их вечного, беззаботного праздника.              Тем временем, в самой сокровенной, потаённой глубине дворца, куда не доносились отзвуки празднества, царила иная, совершенно противоположная реальность. За массивной дверью из черного дерева, украшенной лишь призрачными серебряными линиями, изображавшими паутину, находилось небольшое святилище. Воздух здесь был неподвижным и холодным, пахнущим остывшим воском, сушёными травами с горьким ароматом и чем-то ещё — едва уловимым металлическим духом засохшей крови.              В самом центре этого полумрака, перед алтарём из отполированного до зеркального блеска обсидиана, на холодном каменном полу стояла на коленях юная Эре́са Агтигар. Её изящные, точные движения были полны странной, ритуальной грации, когда она расставляла перед собой атрибуты для предстоящего обряда. Глубокая чаша из матового черного камня, пустая и бездонная; изящная колба из вулканического стекла, в которой переливалась тёмная жидкость; осколки разбитого зеркала, сложенные в подношение; и маленький огненный червь, усмирённый шёпотом заклятий и теперь лишь тихо пищащий, свернувшись в её ладонях.              Нарядный пеплос из шифона, украшенный жемчугом и рубинами, был бережно сложен у подножия невысокой лестницы, что вела в это место силы. Предстать перед ликом Урисса́т Морго́н надлежало обнажённой — беззащитной, лишённой статуса и привилегий, жалкой в своей смертной сути. Лишь такая добровольная уязвимость, это смиренное признание собственной ничтожности перед лицом вечности могли умилостивить Богиню и заставить её даровать толику своей безмерной, ужасающей силы. За смелость обнажить не только тело, но и душу.              В её привыкшей к иному руке — не к игле или кисти, а к чему-то куда более тяжёлому и смертоносному — оказался изогнутый кинжал из валирийской стали. Лезвие его, покрытое таинственными волнистыми узорами, жадно ловило отблески пламени от редких светильников, заполнявших помещение тревожным алым мерцанием, и казалось, будто оно живёт своей собственной жизнью.              Уриссат Моргон. «Та, кто несёт смерть», — так её именовали шепотом те, кто боялся произнести настоящее имя вслух. Владычица неупокоенных душ, повелительница тихих, незаметных уходов и искусных манипуляций. Соблазнительница, что ведёт к погибели сладким шёпотом и навязчивой мыслью, и в то же время — неожиданная защитница тех женщин, что отчаялись найти справедливость в мире, устроенном мужчинами. Именно её, двойственную и страшную, избрала объектом своего почитания юная Эреса.              Огненный червь в её руках взвизгнул тонко и жалобно, когда её пальцы, нежные и в то же время крепкие, сомкнулись вокруг его горячего, юркого тельца. Она бесстрашно поднесла его к своему лицу, и в её тёмно-фиолетовых, почти чернильных глазах, вспыхнувших в полумраке, отразилась крохотная, уродливая морда, отдалённо напоминающая драконью. С её уст, алых и влажных, сорвался тихий, монотонный напев — слова древнего заклинания, что она повторяла раз за разом, месяц за месяцем, приходя в это святилище, чтобы вымолить, выстрадать, вырвать у Богини крупицу её милости.              Пальцы другой руки, сжимавшие рукоять кинжала, сомкнулись ещё крепче. И тогда сталь отозвалась негромким, едва слышным гулом, словно наполняясь сгустком невидимой, могучей энергии, вибрирующей в такт её собственному учащённому сердцебиению.              Раздвинув колени чуть шире, позволив леденящему воздуху коснуться самой сокровенной плоти и дав таким образом Уриссат увидеть её всю, без утайки, Эреса возвысила голос. Звук его был чистым, звенящим и полным непоколебимой решимости, чуждой её юному возрасту:              — Я приношу тебе в жертву, о, смертоносная, дитя живого огня! — провозгласила она, и слова эхом раскатились под сводами. — Да наполнит меня его угасающее пламя! Да наделит меня силой твоей, безжалостной и всемогущей, дабы я могла вершить ради славы твоего имени то, на что не отважится смертный, ослеплённый страхом или ложной моралью!              Рука с кинжалом взметнулась в воздух стремительным, отточенным движением воина. Червь, почуяв близкий и неминуемый конец, завизжал пронзительно, забился в её хватке, обвивая своим горячим хвостом её тонкое запястье, пытаясь вырваться, но всё было тщетно. С безжалостной, хирургической точностью лезвие описало короткую дугу.              Горячая, чуть ли не кипящая кровь, больше похожая на жидкий огонь, с шипением хлынула на пол, заполняя искусно вырезанные в чёрном камне желобки. Они расходились от алтаря причудливым узором, повторяя символ Богини — паутину. Алые, раскалённые капли брызнули на бледную кожу Эресы, оставляя на ней маленькие красные точки, словно следы жгучих поцелуев. Она не отпрянула от боли, а, напротив, встретила её с тихим, блаженным стоном, приветствуя это очищающее, обжигающее причастие.              В тот миг она ощутила слияние. Её тело затрепетало, выгнулось в немом экстазе, спина образовала тугую, прекрасную дугу. По комнате разлился её стон — пронзительная смесь агонии и наивысшего наслаждения, боли и блаженства, полной самоотдачи и обретения нечеловеческой силы. Она на мгновение застыла так, соединенная с Богиней кровавой нитью жертвоприношения, единое целое с тёмной волей, что теперь проникала в каждую её клеточку, наполняя леденящей и могущественной силой.              Тишину святилища, осязаемую после отзвука её экстатического стона, внезапно нарушил резкий, чужеродный звук — скрип поворачивающегося железного кольца и стук тяжёлой двери, отворяющейся вопреки всем правилам и запретам. В своём возвышенном, трансовом состоянии, на пике слияния с божественной волей, Эреса не услышала приближающихся шагов по каменным ступеням.              Она медленно возвращалась в себя, ощущая, как мощь Уриссат Моргон — чужая и вселяющая трепет — медленно отступает из каждого нерва, оставляя после себя лишь сладкую пустоту и звенящую ясность в мыслях. Привыкнуть к этому было невозможно; каждый раз это был шок, новое рождение, оставляющее на душе неизгладимый след.              Именно в этот миг, между уходом Богини и полным возвращением в мир смертных, она и ощутила на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Она медленно обернулась.              На последней ступени лестницы, в обрамлении массивного дверного проёма, стоял её старший брат, Гаэле́н. Он не спускался в святилище, оставаясь на его пороге, словно брезгуя ступить на запятнанный кровью пол. Его поза была непринуждённой, привычно надменной, а на губах играла та самая знакомая, снисходительная усмешка, что всегда появлялась, когда он заставал её за тайными обрядами. Для него всё это было не более чем театральным ребячеством, глупой игрой младшей сестрёнки, которой нечем занять свой праздный ум. И её мать, Медейна, своим потаканием лишь разжигала эти, как он считал, опасные фантазии. Отец же предпочитал не видеть ничего.              — Пришёл снова посмеяться надо мной и моей госпожой? — голос Эресы прозвучал на удивление ровно и спокойно, без тени смущения от своей наготы. Она не сделала ни малейшей попытки прикрыться, оставаясь такой, какой предстала перед Богиней, — обнажённой, уязвимой и в то же время внезапно сильной в этой своей уязвимости. Обезображенное тельце огненного червя бесформенным комком лежало меж её бёдер на холодном камне, а её кожа, обычно фарфорово-бледная, была испещрена тёмными, уже подсыхающими каплями остывшей крови, похожей на замысловатые узоры татуировки.              Взгляд Гаэлена, скользнув по этому зрелищу, выразил мгновенную, неподдельную брезгливость. Его губы нервно дёрнулись. Как можно добровольно умащаться кровью столь мерзкого, примитивного создания? Это противоречило всем его представлениям о благородстве, чистоте и достоинстве их рода.              Но… что-то заставило его задержать взгляд чуть дольше. Что-то дикое, первозданное и оттого необъяснимо завораживающее было в этой картине. В том, как её кудри цвета лунного серебра, распущенные и слегка влажные, прилипли к вискам и шее, обрамляя лицо, на котором пылали два огромных тёмных омута — её глаза, сиявшие в полумраке нечеловеческим, безумным блеском. В том, как её грудь, высокая и упругая, резко и часто вздымалась, сбивая ровный ритм дыхания, и каждая капля застывшей крови на ней казалась теперь не грязью, а пугающим украшением. Она не выглядела испуганной или униженной. Она выглядела… победительницей. И это смущало и раздражало его куда сильнее, чем её обычные ребяческие выходки.              Он откашлялся, стараясь вернуть себе привычную маску безразличия, и перевёл взгляд куда-то в пространство над её головой.              — Я хотел поговорить, — произнёс он наконец, и его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, прозвучал на сей раз сдержанно, даже, возможно, с лёгкой, тщательно скрываемой нотой неуверенности. — Мать ищет тебя. Гости начинают расходиться, и она полагает, что дочери надлежит появиться для прощальных любезностей. Хотя, — его взгляд вновь метнулся к ней, оценивающе и холодно, — если ты в таком виде предстанешь перед ними… не думаю, что родители такое оценят. Вряд ли запах крови входит в число изысканных ароматов, принятых в знатных кругах.              — Скажи матери всё как есть, братец, — голос Эресы звучал томно и властно. Она медленно провела ладонью по животу, намеренно размазывая алые капли в причудливые узоры, словно нанося боевую раскраску. Каждое движение было исполнено осознания своей силы — дикой, дарованной свыше, что пульсировала в её вздувшихся венах, заставляя кожу слегка гореть изнутри. — Она поймёт и не станет настаивать. Она уважает волю Богини.              — Как пожелаешь, — бросил он сквозь зубы, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он сделал резкое движение, чтобы развернуться и уйти, но ноги отказались повиноваться. Его приковало к месту это гипнотизирующее, странное сияние в её глазах, это пугающее и манящее зрелище её преображения.              Эреса неторопливо поднялась. Её движение было лишено всякой стыдливости, напротив — было исполнено такой природной, кошачьей грации и соблазнительного изящества, что казалось тщательно отрепетированным ритуалом соблазнения. Она знала свою силу не только как жрицы, но и как юной женщины, и умело этим пользовалась.              Эреса сделала лёгкий, неслышный шаг к первой ступени, сократив расстояние между ними.              — Я знаю, ты подслушивал мой вчерашний разговор с матерью, — её голос прозвучал мягко, каждое слово отдавалось эхом в святилище. Она подняла руку и поманила его пальцем с таким видом, будто призывала не брата, а покорного слугу. И, к собственному раздражению, Гаэлен, преодолевая внутреннее сопротивление, сделал шаг вниз, спустившись в её владения.              — И что? — он попытался вернуть себе контроль, язвительно вскинув бровь и упрямо удерживая взгляд на её лице, а не на теле, испещрённом кровавыми письменами. — Я разве подслушал какую-то ужасную тайну?              — Нет, — она беззаботно пожала плечами, и это движение заставило тени играть на её груди. — Однако я полагала, что ты хотя бы немного расстроишься, узнав, что я достанусь Белезару Вальтарису, а не тебе. — На её губах расцвела злорадная, ядовитая усмешка. Она метила точно в больное место, наслаждаясь его реакцией.               Маска холодного безразличия на лице Гаэлена дала трещину. Он нахмурился, его верхняя губа дёрнулась в гримасе отвращения, словно он вдохнул смрад, нос сморщился. Будто забыв о своей брезгливости, он резко двинулся вперёд, его пальцы железной хваткой впились в её предплечье, и он дёрнул её к себе так сильно, что их тела едва не столкнулись. Между ними осталось ничтожное пространство.              — Я не позволю этому случиться, — прошипел он, и его дыхание, согретое гневом, опалило её лицо. Их взгляды скрестились, как клинки. — Я — наследник Агтигаров. Мою волю здесь слушают и исполняют. Ты забыла своё место, сестра.              — Да-да… Это я слышала уже не раз… — нарочито скучающим, ласковым шёпотом произнесла Эреса, хотя её собственное сердце билось чаще от этой вспышки его ярости. Её не устраивала участь, уготованная матерью, но она уже видела пути обхода. Богиня не оставит её, поможет подчинить себе слабовольного Белезара, обратив их брак в источник могущества. — Мне нравится, когда ты злишься, — её свободная рука поднялась, и пальцы с нежностью, полной насмешки, легли на его щёку. Она провела ими вдоль скулы, намеренно оставляя на его идеальной, бледной коже тонкие, едва заметные мазки из запёкшейся крови червя. — Делал бы ты это почаще… В гневе ты выглядишь куда искреннее, чем в своей напускной холодности, братец. В этом есть… некая первозданная сила.              Гаэлен замер на мгновение, поражённый её наглостью. Затем его лицо исказила такая гримаса ярости, что оно стало почти неузнаваемым. Лёгкая усмешка, упрёки, снисхождение — всё это испарилось, сгорело в одночасье, оставив лишь злобу.              — Искреннее? — его голос прозвучал низко и хрипло, подобно рычанию зверя. Рука, сжимавшая её предплечье, сдавила его с такой силой, что на её бледной коже проступили багровые следы его пальцев. — Ты хочешь увидеть искренность, маленькая ведьма? Хочешь поиграть с силой, которой не понимаешь?              Второй рукой он внезапно вцепился в её серебряные волосы, с силой оттянув её голову назад, заставив вскрикнуть от неожиданной боли. Его лицо приблизилось к оголённой шее, и он прошипел прямо в её ухо, обжигая кожу дыханием:              — Ты — разменная монета в играх наших родителей. Красивая, дорогая, но всего лишь монета. Твоё предназначение — быть проданной выгодно, чтобы укрепить наш род. Твои Боги, твои ритуалы, эта вся… грязь — всего лишь причуды избалованной девочки, которой позволяют слишком много лишь потому, что у неё симпатичное личико.              Он дёрнул её за волосы сильнее, выгибая её тело неестественным образом, зубы клацнули у изогнутой шеи, и он толкнул девушку к обсидиановому алтарю. Её поясница больно ударилась о холодный край.              — Ты думаешь, эта кровь на твоей коже делает тебя сильной? — он с силой провёл большим пальцем по её щеке, грубо стирая засохшие капли, словно желая поцарапать кожу. — Это всего лишь грязь. Признак твоего бессилия. Ты не можешь добиться ничего настоящего, поэтому пачкаешься в крови жалких тварей, воображая себя грозной жрицей.              Его взгляд, пылающий презрением и чем-то тёмным и неконтролируемым, скользнул по её обнажённому телу, но не с вожделением, а с оскорбительной оценкой, словно он рассматривал скот на рынке.              — Белезар Вальтарис? — он фыркнул, и в этом звуке слышалась вся его ненависть. — Мать хочет отдать тебя этому слабовольному щенку? Прекрасная партия для дочери Агтигаров! Но знай, сестрёнка, — он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись, — если я решу, что это недостойно нашего рода, я не позволю этому случиться. Не мать, не ты, не даже отец и уж точно не этот жалкий Вальтарис будут решать. Решу я.              Он отпустил её волосы, но не отошёл, продолжая держать её прижатой к алтарю своим телом, своим взглядом.              — Так что играй дальше в свои игры, Эреса. Пачкайся, шепчи свои заклинания. Но помни, кто здесь на самом деле обладает силой.              Эреса не отпрянула от его грубости. Напротив, его слова, его ярость, попытка доминировать лишь разожгли в ней ответный, дикий огонь. В её глазах, всё ещё расширенных от экстаза обряда, вспыхнул не страх, а вызов. Власть Уриссат Моргон ещё пульсировала в её жилах, и она не собиралась позволять брату забыть, кто он такой и — главное — кто она.              Она не оттолкнула его. Она взметнулась навстречу.              Её руки, сильные и цепкие, обвились вокруг его шеи, резко притянув его лицо к своему. Не поцелуй, а укус, акт агрессии и присвоения. Её губы впились в его с такой силой, что он почувствовал на языке медный привкус собственной крови, выступившей из раненой губы. В тот же миг её длинные, отточенные ногти, подобно когтям хищной птицы, впились ему в спину сквозь тонкую ткань туники, царапая кожу, заставляя его дёрнуться от резкой боли.              — Ненормальная!.. — вырвалось у него хриплым, гневным возгласом, когда ему на мгновение удалось оторваться.              Но протест был коротким, лицемерным, мгновенно сожжённым пламенем, которое годами тлело между ними под слоем условностей и неприязни. Он не отступил. С подавленным стоном, в котором смешались ярость, отвращение к самому себе и неконтролируемое влечение, он обрушился на её губы с удвоенной, животной силой.              Его руки перестали сковывать, они стали исследовать, захватывать, заявлять права. Одна сжимала её запястье, прижимая его к холодному обсидиану алтаря, другая грубо скользнула по её бедру, оставляя отметины на идеальной коже, смазанной кровью жертвы. В этом не было нежности, лишь яростное, обоюдное утверждение власти. Он пытался сломить её, подчинить, доказать своё главенство, а она — принять его вызов, поглотить его силу, обратить её в свою пользу.              Он был наследником, носителем крови Агтигаров. А она — его сестрой, его плотью и кровью. И в их извращённом, циничном мире это было не преступлением, а долгом, привилегией, самым надёжным способом сохранить могущество их рода.              Его зубы впились в её плечо, неласково, по-хозяйски, и она вскрикнула от триумфа, запрокидывая голову и открывая гордую шею. Её пальцы впились в его волосы, прижимая его ещё ближе.              Его слова, вырванные яростным шёпотом между жёсткими, болезненными поцелуями, были не просто обещанием. Они были клятвой, пропитанной солёным вкусом её кожи и медным привкусом их общей крови.              — Я… стану… Архонтом… — каждый слог был ударом сердца, сдавленного тисками желания и одержимости. Его руки, грубые и требовательные, сковывали её бёдра, впиваясь пальцами в нежную плоть. — Я возьму то, что по праву должно быть моим. Я буду бороться, я буду ломать, уничтожать всех на своём пути. И я докажу… — он впился зубами в её нижнюю губу, заставив её вздрогнуть, но не отстраниться, — …что ты можешь принадлежать только мне. Не ему. Никому. Мне!              В его голосе звучала не просто ревность или жажда власти. Это была древняя, первобытная уверенность валирийца в своём превосходстве, в своём праве обладать тем, что является частью самой его сути. Мысль о том, что Эресу могут отдать другому, как ценную безделушку, заставляла его видеть мир в багровых тонах.              Эреса не спорила. Она приняла клятву Гаэлена, как принимала его грубость — с высокомерным, почти божественным снисхождением. Её пальцы вцепились в его шею, не пытаясь оттянуть его, а, напротив, прижимая сильнее, погружая его в себя, в свой собственный хаос.              — Мы принадлежим… друг другу… — поправила она его, и её голос, прерывистый от учащённого дыхания, тем не менее, звучал властно и неоспоримо. Она не была безропотной добычей в его охоте. Она была соучастницей, равной в этом греховном танце. В ответ на сильный толчок его бёдер она встретила его с такой же дикостью. Это был не акт подчинения, а взаимное признание, сплав двух судеб, сплетающихся воедино в порочном и нерасторжимом союзе.              Здесь не было места нежности. Была лишь грубая, дикая правда их крови, их происхождения, их общей судьбы. Они были двумя сторонами одной медали, двумя головами одного дракона, и их путь к власти лежал не врозь, а вместе — через пламя взаимного разрушения и созидания.              В эту ночь, пока город пребывал в объятиях иллюзорного покоя, в самой его сокровенной, затаённой глубине зародилась новая угроза. Тень, которой ещё только предстояло обрести форму и мощь, уже начала свой путь, и цель её была ясна и неизменна. Циссения Вальтарис, погружённая в расчёт своих следующих шагов, пока ещё не ведала и не могла предчувствовать, что обрела в лице Гаэлена Агтигара не просто соперника, но поистине амбициозного и беспощадного врага.