Se vāedar hen Ānogar

      «Мир в обществе зависит от мира в семье.»

      Покои Ниренны встретили вошедшего мужчину неярким, приглушенным светом. Воздух был вязок и сладковат от смешения разнообразных благовоний, настоянных на экзотических цветах и древесных смолах. Из глубины апартаментов, скрытой за поворотом, доносились приглушенные голоса, сливающиеся в неразборчивый гул. Чтобы достичь источника звука, следовало пересечь короткий, узкий коридорчик, вход в который скрывала тяжелая, узорчатая драпировка. С каждым предельно осторожным шагом раба голоса за занавеской становились все отчетливее, а смысл произносимых слов — понятнее.       — …Случившееся, несомненно, можно назвать трагедией, — раздался спокойный, нарочито размеренный мужской голос, в котором, однако, угадывалась едва уловимая нотка насмешки. — И, зная Циссению лично, могу с уверенностью сказать: она воспримет это как шанс и устроит тебе настоящую войну.       — Можно подумать, я сама этого не осознаю! — прозвучал в ответ напряженный, сдавленный от раздражения голос Ниренны. — Но не спеши хоронить меня. Мы еще увидим, чья воля и голос окажутся сильнее в этой битве.       — Не обольщайся, Ниренна. Не думай, что за тебя вступятся многие, — возразил собеседник довольно бесцеремонно, не выказывая ни толики веры или уважения. — В конце концов, ты всего лишь вторая жена главы Вальтарисов, а Циссения и Эйриния — его дочери, и обе старше Белезара. И не стоит забывать про Дэйкариона…       — А что насчет тебя? — прошипела она и было слышно, что словами собеседника женщина осталась недовольна. — Между нами давно угасли былые чувства, но ты не должен забывать, кто именно… — она внезапно оборвала себя на полуслове, замерла на миг, словно окаменев. Ее взгляд, скользнув по углам комнаты, наткнулся на неожиданную тень у портьеры.       Раб остановился как вкопанный, почтительно склонив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Он не смел поднять взор на свою госпожу, хотя внутри бушевало отчаянное желание это сделать — встретиться с глазами той, кто сегодня во дворе, не гнушаясь личным участием, наблюдала, как до полусмерти секли Ну́лу. Танцовщицу, которую обвиняли в возможном отравлении Мэйриона. Воспоминание о хлещущей плети, слезах и страданиях девушки жгло его изнутри, питая неподдельную, горячую ненависть к хозяйке этих покоев. Ненависть, которую он был вынужден скрывать под маской покорности.       — …Забывать что? Что ты… — только сейчас раб уловил странность: женщина обращалась не к человеку, а к черной свече, стоявшей на низком столике у окна. Подобные артефакты он уже видел в резиденции Вальтарисов — магические средства связи, скрывавшие голос собеседника за магическим свечением. Хитрые штучки валирийцев, позволявшие узнавать все тайны.       — Замолчи! — резко оборвала его Ниренна, поднимаясь с широкого ложа. Длинные, струящиеся полы ее легкой туники мягко обволокли фигуру. Она быстрым шагом направилась к столику, наклонилась к свече, и ее шепот стал едва слышен. — Сейчас не время. Я не одна. Обсудим позже. Но, полагаю, ты уловил суть моих слов…       — Догадаться несложно, — прозвучал из ниоткуда ехидный смешок, и магический свет погас. Ниренна осталась в покоях наедине с рабом.       Она медленно повернулась к нему, ее внимательный, оценивающий взгляд скользнул по его полуобнаженному, атлетичному телу — телу гискарца, привыкшему к труду. Ей показалось, что в глубине его опущенных глаз читается не страх, а скрытая враждебность, сдержанное напряжение. И это почему-то вызвало на ее губах нечто вроде довольной усмешки.       — Ты, наверное, теперь трепещешь от страха после того зрелища, что наблюдал сегодня во дворе, — произнесла она с оттенком странной гордости, будто жестокость была поводом для самодовольства. Ее пальцы непроизвольно вплелись в некогда густые, а ныне заметно поредевшие волосы. Она вспомнила времена, когда ее шевелюрой восхищались поэты, теперь же… Теперь о Ниренне из рода Аррагос почти не вспоминали. Слова ее собеседника всплыли в уме и рашлались эхом. Мысль о собственной незначительности всколыхнула в душе волну негодования. Она еще покажет, на что способна! — Расслабься. Я не причиню тебе вреда, — добавила она, стараясь звучать добрее. — Ты пришел сюда не для наказания.       На лице раба, лишь на мгновение, мелькнула тень сомнения и опаски, прежде чем оно вновь застыло в непроницаемой, каменной маске абсолютной покорности. Молодой мужчина продолжал стоять неподвижно, прекрасно понимая истинную причину своего ночного визита в господские покои. Отвращение подкатывало к горлу, но он знал, что обязан исполнять любую ее прихоть. Ради Нулы, ради призрачного шанса свободы он должен был терпеть, втираться в доверие, стать желанным в этих роскошных стенах, где богатство перемешивалась с удушливым, приторным зловонием дорогих, но отвратительных ему духов.       — Присаживайся, — небрежным жестом она указала рукой на ложе, с которого сама только что поднялась. Подушки еще хранили отпечаток ее тела. — И освободись от одежды. Я ненадолго отлучусь, — Ниренна приблизилась к нему. Ее пальцы скользнули по его гладко выбритой груди, ощущая под кожей напряжение мышц. Бросив на него последний, исполненный скрытого смысла взгляд, она обошла его фигуру и растворилась в полутьме коридора, ведущего вглубь комнат, оставив его наедине с тягостным ожиданием и вонью благовоний.       

***

      На следующее утро, когда солнечный свет уже щедро заливал покои, Циссении подали завтрак. Пока слуги расставляли блюда со спелыми фруктами из их сада, свежим хлебом и жареной птицей, она отдала распоряжение пригласить Дэйкариона присоединиться к ней. Предлог был выбран совершенно невинный — разделить приятную утреннюю трапезу. Однако истинная цель, конечно, крылась глубже: ей требовалось обсудить с дядей дальнейшие шаги, посвятить его в то немногое, что удалось выяснить за последние непростые дни.       Ожидание не затянулось. Уже через несколько минут в дверном проеме возникла знакомая высокая широкоплечая фигура. Дэйкарион явился, но в столь непринужденном виде, что у Циссении на мгновение перехватило дыхание то ли от возмущения, то ли от восхищения. На нем была лишь короткая набедренная повязка из простой ткани, едва достигавшая колен, обнажая мощные, загорелые ноги и торс, покрытый легким слоем пота после недавних усилий. Ее взгляд невольно скользнул вниз, по мышцам живота, к босым ступням, уверенно ступающим по прохладной мозаике пола. Уголки ее губ дрогнули, она с трудом сдерживала невольную улыбку. Кто еще осмелился бы предстать перед ней подобным образом?       Светлые брови Циссении изящно приподнялись в немом вопросе, а ее изучающий взгляд устремился прямо к лицу Дэйкариона. Оно дышало свежестью и легкой усталостью, на висках блестели капельки влаги.       — Чего же ты ожидала, прервав меня посреди тренировки? — раздался его раскатистый голос. Он легко отодвинул тяжелый стул и опустился на него напротив племянницы, движения его были широкими и несколько шумными. Перед ним стояли аппетитные блюда с мясом, сочными фруктами и два графина: с чистой водой и темным вином. Он тут же налил себе воды и залпом осушил кубок. Влага стекла по сильной шее. Циссения это заметила.       — Я полагала, ты проявишь элементарную учтивость и освежишься, прежде чем предстать передо мной, — ответила Циссения, стараясь сохранить серьезную, даже слегка строгую интонацию. Но, глядя на него, на эту необузданную, какую-то первобытную силу, так непринужденно расположившуюся за ее столом, она ощутила странный прилив энергии. Это чувство зародилось еще при пробуждении и теперь лишь усиливалось. При одной мысли о его присутствии в доме, о том, что он здесь, совсем рядом и готов помочь, её наполняло почти забытым ощущением внутренней силы и готовности к любым испытаниям. Оно не посещало ее долгих три года, а теперь… теперь, когда он прилетел к ней, когда сидел в паре шагов, разделяя ее утреннее одиночество… Небывалая уверенность теплой волной разливалась внутри.       — Что ж, приношу свои извинения, о, госпожа, за то, что не оправдал твоих ожиданий, — Дэйкарион довольно ухмыльнулся, играючи пожав могучими плечами. Между ними никогда не было подобной близости по утрам, трапезы они делили лишь в шумной компании во время грандиозных бантиссиумов или обычных семейных вечеров, которые устраивал Мэйрион. Этот… интимный завтрак наедине с племянницей казался невероятным нарушением неких негласных правил. — Однако ты прервала священный ритуал воина, — добавил он с нарочитой торжественностью, наливая себе еще воды.       — В следующий раз, надеюсь, мои слова возымеют больший вес, — ответила Циссения, с изяществом взяв вилку с двумя зубцами. Она аккуратно отделила небольшой, сочный кусок жареного мяса и положила его на свою тарелку. Его близость, его неприкрытая мужественность, смешанная с запахом пота и кожи создавали странное напряжение в воздухе. И напряжение в теле. — Я связалась с Эйринией. Она прибудет к полудню. Желает представить тебе своего сына.       — Сына? — Дэйкарион на мгновение замер, кусок фрукта в крупной ладони застыл на полпути ко рту. Его брови удивленно поползли вверх.       — Да, — подтвердила Циссения, ее голос звучал буднично, будто она сообщала о погоде. — Мальчик родился спустя несколько лун после твоего отбытия на войну, — в ее тоне не было и намека на радость или теплоту при упоминании племянника.       — А имя-то у отпрыска имеется? — в голосе Дэйкариона вновь зазвучала насмешка, его глаза с явным удовольствием следили за невозмутимым выражением лица племянницы. Ее умение сохранять незаинтересованный вид в любых обстоятельствах всегда его забавляло и… притягивало.       — Рэйлис, — ответила она, поднося к губам крохотный кусочек мяса. Ее губы сомкнулись, жевали быстро и аккуратно, чтобы сразу же продолжить: — Мальчик, судя по всему, унаследовал характер матери. Весьма слаб и плаксив.       — Как ты умудрилась это разглядеть? Ему же… всего три года от роду? — Дэйкарион отклонился на спинку стула, — та прогнулась под тяжестью мускулистого тела, — его взгляд, внезапно ставший более пристальным, изучал красивые черты Циссении. За три года разлуки они почти не изменились, но отточились, стали еще более выразительными, а в утреннем свете — откровенно привлекательными. В них читалась сила, непоколебимость, которые заставляли сердце биться чаще.       — Ты сам как-то обмолвился, что я, будучи примерно в его возрасте, уже вовсю демонстрировала свой нрав, — напомнила она, встречая его взор. В ее глазах мелькнул неуловимый огонек, означавший недовольство тем, что Дэйкарион решил ей указывать на ошибки.       — Но ты — это ты, Циссения, — мягко возразил он, и теплая улыбка тронула его губы при воспоминаниях. — Разве я не говорил тебе тогда и не раз потом, что ты — особенная? Единственный младенец на моей памяти, который умудрялся командовать целым домом одним только властным взглядом, — ему было всего четырнадцать, когда Гемма подарила Мэйриону вторую дочь. Дэйкарион тогда был еще мальчишкой — неопытным в настоящих битвах, не таким непобедимым и хладнокровным. Он летал на драконах наперегонки с друзьями, кокетничал с девушками на праздниках и обожал досаждать старшему брату или отцу своими безрассудными выходками. Те годы казались сейчас такими далекими и беззаботными… — Должен признать, с тех пор мало что изменилось. Разве что ты стала неизмеримо умнее… и еще прекраснее, — добавил он тише, его взгляд коснулся ее лица с неприкрытой нежностью, смешанной с восхищением.       — Оставим эту тему, Дэйкарион, — Циссения властно подняла руку. Этот жест для всех в доме означал немедленное прекращение разговора и переход к делу. Все знали этот жест и подчинялись. Все, кроме Дэйкариона Вальтариса.       — Почему же? — он наклонился вперед, его улыбка стала дразнящей, озорной. — Неужели тебе не интересно услышать, какой «очаровательной» и «милой» ты была в пеленках? Я припоминаю несколько забавных историй…       — Не желаю, — прозвучал жёстко ее голос, — потому что есть куда более насущные вопросы, требующие нашего с тобой немедленного внимания, — весь игривый свет мгновенно угас в глазах Дэйкариона, его лицо стало серьезным и сосредоточенным. Он всё понял, и Циссения не могла не отметить готовность дяди прислушаться к ней.       — Смерть Мэйриона? — уточнил он, хотя ответ был очевиден. То игривое напряжение, витающее с начала завтрака, таящее в себе невысказанное притяжение, мгновенно рассеялось, сменившись гнетущей тяжестью реальности. Тень потери и дыхание грядущей мести окутали стол, отравляя аромат мяса и фруктов.       Циссения лишь кивнула, ее сиреневые глаза продолжали смотреть на дядю.       — Разумеется. Речь о гибели главы нашего рода, — она сделала паузу. — Как я сообщала тебе ранее, отец скончался при обстоятельствах, окутанных мраком. И мои худшие подозрения подтвердились. Его отравили, — Циссения говорила со свойственным ей спокойствием, которым, как заметил Дэйкарион, не каждый легионер мог похвастаться. Но, зная племяницу достаточно хорошо, он понимал, что, пускай в голове и дуют холодные ветра, но в сердце ее царит настоящий вулканический хаос. — Целители пришли к выводу: причиной мог стать редкий, коварный яд, маскирующий свои следы под симптомы естественного недуга. Какой именно — пока неизвестно. В Драконис уже посланы гонцы за знатоком ядов. Его ждут в ближайшее время, мне немедля сообщат о результатах, — она наблюдала, как тень гнева и боли ложится на суровые черты Дэйкариона, как сжимаются его челюсти, и жилкт выступают под кожей. Она ликовала. Ей необходим был его гнев, горячность, гтовность дейстовать решительно и жестоко.       — Отравили… — Ладонь с такой силой сжала кубок, что костяшки пальцев побелели. Губы сжались в тонкую, безжалостную линию. Что за жалкая смерть? Брату даже не дали бороться за свою жизнь, избавились так трусливо! — Интересно, кто осмелился поднять руку на Вальтариса? Кто этот смертник? Или смертники? — на его устах заиграла жестокая, хищная усмешка. Ярость зажглась в его глазах. Отныне у него была священная цель: найти и растерзать виновных в гибели брата.       — Таких во Фригольде, увы, предостаточно, — отозвалась Циссения, перебирая в уме всех тех, с кем Мэйрион заключал сделки, пускал в свое личное пространство и враждовал. — У отца были враги, как у любого Архонта, стоящего у власти. Распутать этот клубок, выявить истинного виновника… задача непростая, — она отломила крохотный кусочек хлеба, но не стала есть. — Я полагаю, начать стоит с самих Архонтов. Возможно, не смогли договориться о чем-то важном, и Мэйрион стал помехой, которую… устранили.       — И как ты сие воображаешь? — Дэйкарион испытующе посмотрел на нее, столь уверенную в себе, целеустремленную, готовую на всё. Даже он, главнокомандующий, порой не был настолько тверд в своих военных действиях, как Циссения — в своих планах. — Придешь в Валирийский Сенат и начнешь допрашивать владык Фригольда, как простых рабов?       — Нет, — ответила она стойко. Внезапно в глубине ее сиреневых глаз вспыхнули опасные, холодные огоньки, подобно отблескам далекой молнии. Ничего хорошего это не предвещало, и Дэйкарион почувствовал, что сейчас она произнесет что-то его не устривающее. Она слегка прищурилась, изучая его реакцию, пытаясь прочесть, уловил ли он направление ее мысли. — Для этого у меня есть ты… и Андейрис, — она сделала паузу, позволяя Дэйкариону понять смысл слов. — Одно архонтское место пустует.       Мужчина уставился на нее, словно увидел призрака. На его лице явственно читалось немое возмущение, смешанное с отвращением.       — Даже не надейся, что сумеешь впихнуть меня в это проклятое кресло, — вырвалось у него, голос прозвучал громче, чем он планировал, но буря уже не намеревалась стихать. — Пусть этот архонтский стул катится прямиком в пасть Четырнадцати Огней! Я — легионер. Воин! Моя стихия — поле боя, а не змеиное логово политиков. Разве я, по-твоему, хоть каплю похож на умелого интригана? — Он резко скрестил мощные руки на груди, всем своим видом демонстрируя непримиримый отказ.       Циссения не ответила сразу. Задумчиво, она провела кончиками пальцев по своим губам, словно припоминая вкус ранее произнесенных слов и обдумывая их. Аппетит пропал, теперь мозг соображал как и под каким предлогом заманить дядю в Сенат. Она плавно поднялась с кресла, легкий хитон мягко обволок ее стройную фигуру, когда она повернулась к нему спиной и направилась к широким аркам, ведущим на балкон. Оттуда открывался захватывающий дух вид: безупречные сады Бэйлигаров, спускающиеся террасами, и величавые горы, обнимающие поместье. В отличие от шумного особняка Вальтарисов, расположенного почти посреди города, резиденция рода Андейриса была неприступным драконьим гнездом, укрытым среди скал, куда вела лишь одна древняя валирийская дорога, петляющая по ущельям.       — Андейрис тоже не политик, — произнесла она тихо, глядя вдаль, на залитые утренним золотом вершины. Ее спина — прямая, поза — непоколебима. Она чувствовала на себе его взгляд и специально не оборачивалась, гадая, как именно Дэйкарион на нее смотрит. Отчего-то это показалось ей до безобразия интересной игрой.       — Но он и не воин, — возразил Дэйкарион, его взгляд невольно скользнул по силуэту, проступившему сквозь тонкую ткань хитона в лучах солнца. Было что-то завораживающее в ее спокойной властности, в том как она стояла, залитая ярким светом, подобно Божеству, хотя далека была от милосердных и справедливых Богинь. Разве что, воинственная и суровая Вхагар могла стать ей покровительницей. Или те многочисленные Богини темных и не признанных официально культов…       — Ты пытаешься уклониться от моих планов, дядя? — Насмешливо спросила Циссения, словно бросая ему вызов, мол, он, искусный воин, вдруг побоялся Архонтов. Она знала — он не потерпит такого отношения. Дэйкарион, не видя ее лица, был абсолютно уверен — ее губы не дрогнули.       — Я не посмею, — ответил он, внезапно меняя тактику. Напряжение спало с его плеч, он расслабился в кресле, положив руки на подлокотники с показной небрежностью. Его взгляд, однако, говорил об обратном. — Но свои условия поставлю. Андейрис… он не столь ценен для тебя, как я, не так ли? Разумнее ведь пожертвовать менее значимой фигурой? — эти слова прозвучали с вызывающей прямотой, очень нагло. Он испытывал ее, границы ее власти над ним.       Циссения замерла. Затем медленно, словно правительница, повернулась к нему вполоборота. Ее безжалостный, испытующий взор пал на дядю, словно пытаясь удостовериться, серьезен ли он. Он встретил этот взгляд с мальчишеской, дерзкой улыбкой, которая словно говорила: «Ну что, племянница? Думала, я покорно лягу под твою длань, как все прочие?». Нет, Циссения не обольщалась насчет легкости управления Дэйкарионом. Она знала его нрав, его независимость. Но эта откровенная сделка, этот торг за жизнь Андейриса… Этого она не ожидала. Глубоко внутри, под слоем льда, зашевелилось что-то неприятное. Он не имел права так легко распоряжаться жизнью ее мужа.       — Так сильно страшишься занять место в Совете, могучий легионер? — ее светлая бровь высоко взметнулась, придавая прекрасному лицу жестокий вид. Она вновь отвернулась к горам, не желая разглядывать дольше положенного мужское тело. Красивое мужское тело.       — Не стану кривить душой. Да. Боюсь, — признался Дэйкарион неожиданно. Он поднялся, двигаясь подобно крупному и опасному хищнику. Обойдя стол, он встал рядом с ней у балюстрады балкона, плечом к плечу. Прохладный горный ветерок шевелил их волосы. — Любой разумный валириец должен трепетать перед Сенатом. Вспомни лишь список Архонтов, нашедших свой конец в тех мраморных стенах — от кинжала наемника, от чаши с ядом, от «несчастного случая» во время дебатов… Смерть — их постоянная спутница.       — Ты так беспощаден… — Циссения произнесла это внезапно задумчиво, будто всё это время была чем-то отвлечена и не слушала его речь. Ее пальцы коснулись замысловатого плетения золотых цепочек, унизанных аметистами и сапфирами, лежавших на ее шее и декольте — помнится, это был один из многочисленных подарков Андейриса. — Готов бросить моего бедного, не воинственного супруга прямиком в пасть дикому дракону, лишь бы самому остаться в стороне.       — Даже самый дикий дракон Четырнадцати Огней не столь смертоносен, как та яма демонических змей, — почти выплюнул Дэйкарион, и в его глазах мелькнуло искреннее отвращение. — Один раз окунувшись в это пекло, обратной дороги не жаждешь. Никогда.       — Напомни мне, когда ты удостоился этой… чести? — спросила она, поворачивая голову, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Близость его тела, его тепло, смешанное с запахом пота, мускуса и кожи ощущалось физически.       — Когда Мэйриона впервые избрали Архонтом Тирии, — ответил он, чуть поморщившись, как от дурного запаха, припоминая те дни. Брат тогда был безмерно счастлив... — Устроили грандиозный пир в Сенатском Зале, — сама мысль о необходимости погрузиться в политику, управлять городскими склоками и постоянно ждать удара в спину — как того, что настиг Мэйриона — вызывала у него глубочайшее отторжение. А ведь брата избирали с завидным постоянством — восемь раз за последнее десятилетие! Редчайшее достижение в кровавой истории Фригольда.       — Ах, да, — в голосе Циссении прозвучала нотка злости. — Женщин на тот пир, кажется, не приглашали, — теперь она скрестила руки на груди, выдавав затаенное недовольство этим давним событием, о котором вполне можно было и забыть.       — Прости за прямоту, племянница, но вам там действительно нечего было делать, — Дэйкарион покачал головой, его взгляд стал отстраненным, погруженным в неприятные воспоминания. — Разве я никогда не рассказывал, что там творилось в честь избрания? Видимо, счел благоразумным пощадить твои уши и избавить от мерзких деталей. Хотя такую, как ты… — его взгляд в очередной раз изучил ее лицо, задержавшись на холодных глазах и плотно сжатых губах, не знавших слов пощады и милости, — …мои слова вряд ли способны шокировать, — он наклонил голову набок, лукаво прищурившись, но почти сразу же его выражение вновь стало мрачно-серьезным. — Однако сомневаюсь, что тебе бы доставило удовольствие лицезреть массовое жертвоприношение пары десятков юных рабынь «во славу мудрости Совета». И это был лишь один из… менее отвратительных эпизодов.       Лицо Циссении осталось каменной маской. Она смотрела на него с таким спокойствием, будто он поведал о том, что солнце встает на востоке и садится на западе.        — И это единственная причина твоего упорного нежелания претендовать на место Двенадцатого Архонта? — спросила она.       — Нет. Причин много. Но разве ты жаждешь их услышать? — Он повернулся к ней полностью, даже не надеясь получить от нее ответ, устроивший бы его.       — Не жажду, — она резко махнула рукой. — Это пустая трата времени и сил. Лишнее сотрясание воздуха. Я прекрасно осведомлена о всех подводных камнях и смертельных течениях, окружающих архонтский пост.       — Вот у кого поистине получилось бы занять это место, да еще и править там, так это у тебя, Циссения, — Дэйкарион усмехнулся, но в этой усмешке было лишь горькое признание. Его взгляд охватывал ее гордый профиль, который прекрасно бы смотрелся на монетах, прямую линии спины, излучающей непоколебимую волю, и понимал, как всё-таки несправедливо обошлась с Циссенией судьба, заключив ее в женское тело. Хотя, может Боги, решив защитить людей от ее тирании, поступили так с его племянницей? Да и будь она мужчиной, он не смог бы... не смог бы любоваться ей, восхищаться хладнокровием и умом, смертоносной грацией, не смог бы ценить те редкие улыбки...       — И я бы заняла его. Не сомневайся, — ответила она без тени колебаний, поворачиваясь к нему. О, она была абсолютно уверена в своих словах. И Дэйкарион тоже.       — В этом я не сомневаюсь ни секунды… — тихо сказал он.       — Однако, — ее голос внезапно стал чуть тише, в нем появилась тонкая, но тем не менее различимая нотка горечи, — я родилась женщиной. А это, увы, навечно закрывает мне путь к мужскому столу власти в Сенате, — на миг Дэйкариону показалось, что в глубине ее сиреневых озер мелькнула тень печали и ярости от этой несправедливости. Было ли это игрой света или истинным чувством — он не мог сказать наверняка. — Поэтому моя воля, моя стратегия и власть должны быть воплощены через других. Через тебя… или Андейриса.       — А что насчет Вейкора? — вдруг спросил Дэйкарион, выловив имя из глубины памяти. — Муж твоей сестры. Он ведь тоже с недавних пор часть семьи, пусть и через брак.       — Мы с Вейкором… не в тех отношениях, чтобы просить его о подобном, — ответила Циссения четко. — Да и сестра моя будет яростно противиться. Она и так считает, что я слишком эгоистична и много беру на себя.       — А тебя когда-либо волновало мнение Эйринии? — полюбопытствовал Дэйкарион, это был риторический вопрос.       — Нет, — ответила она, пожав плечами. Мнение сестры, как и ее роль в ближайшем будущем, было ей совершенно безразлично. Эйриния, будучи прилежной женой и матерью, будет мирно и спокойно жить в домусе своего любящего супруга.       — То есть выбор у тебя, драгоценная племянница, совсем невелик… — констатировал он, отчасти жалея о таком раскладе.       — Да, — подтвердила Циссения, снова поворачиваясь к нему лицом. Ее сиреневые глаза смотрели прямо в его, без страха, без просьбы. Она уже приняла какое-то решение. — И мой выбор, Дэйкарион, падет, конечно, на тебя. Андейрис слаб, хоть и не лишен ума. Его в Совете сожрут заживо, не оставив и косточек на память. А у тебя… — ее взгляд оценивающе скользнул по его могучей фигуре, по лицу воина, — …у тебя есть шанс. Шанс не только выжить, но и стать грозой для тех, кто посмел поднять руку на Вальтарисов, — в ее словах звучало предложение оружия для его собственной мести. Она связала его с собой, с ее политической игрой неразрывной нитью.       

***

      — Дэйкарион! Рада тебя видеть! — голос Эйринии, радостный и искренний, наполнил прихожую. Не дожидаясь ответа, она стремительно бросилась мужчине на шею, и легкое облако ее аромата — смесь чего-то сладкого и цветочного — коснулось его. Старшая сестра Циссении была, пожалуй, единственной во всем роде Вальтарисов, чья душа излучала подлинную, не наигранную теплоту и красоту, не омраченную расчетом. — Наконец-то нашу вечно угрюмую Циссению можно хоть за что-то поблагодарить! — она рассмеялась, отстранившись, но ее улыбка тут же померкла, уступив место тени печали. — Жаль только, что твое возвращение омрачено такой скорбью, смертью отца… — ее рука с нежным сочувствием легла на могучую руку дяди, пальцы слегка сжали ткань его тоги.       — Всегда пожалуйста… — едва слышно пробормотала Циссения. Она стояла чуть поодаль, в тени колонны, наблюдая за воссоединением остатков своей семьи с привычной отстраненностью. Однако странное чувство, непрошеное и незнакомое, вдруг сжало ей горло. Печаль? Отчего? Взгляд скользнул по лицам: сияющая от радости Эйриния; Дэйкарион, смущенно-торжественный; Рэйлис… Кого-то не хватало в этой картине семейного уюта. Неужели… отца? Мысль мелькнула и тут же растворилась, сметенная легкомысленной, хотя и доброй речью сестры. Она подавила странный комок в горле, вернув лицу привычную маску бесстрастия.       — Не обижайся, милая сестра, — Эйриния подпорхнула к ней и бережно взяла ее холодную руку в свои горячие, мягкие ладони. Ее пальцы, лишенные каких-либо драгоценных колец — что было поистине необычно для аристократки из древнего, драконовластного рода, — мягко обвили ладонь младшей Вальтарис. — Я пошутила, конечно же. Тебя я могу благодарить за многое, поверь, — и благодарить действительно было за что. Ведь именно из-за тонких, виртуозных манипуляций Циссении Эйриния обрела своего любящего супруга. Да, кандидатуру мужа подбирал отец, однако без умелого содействия Циссении, без ее умения направлять события в нужное русло Эйриния никогда бы не познала счастья рядом с Вейкором.       Эйриния прекрасно понимала: Циссения действовала отнюдь не из бескорыстной любви к сестре. Когда Циссения вообще что-то делала просто так? Брак с родом Талисар был стратегически выгоден — этот дом считался третьим по влиянию и богатству во всей Тирии. И, очевидно, Циссения, как истинный стратег, обеспечила этот союз, думая в первую очередь о могуществе и будущем своего рода, своего имени. Любовь сестры была лишь… приятным побочным эффектом ее расчетов.       — И́лла! — окликнула Эйриния смуглокожую рабыню, которая аккуратно держала за руку маленького мальчика. Рэйлис растерянно смотрел на мускулистого гиганта возле своей матери, его фиалковые глазки были широко раскрыты и взирали с любопытством, присущим маленьким детям. Девушка торопливо подвела к госпоже ее сына и тут же отступила на почтительное расстояние, опустив взгляд. — Знакомься, Дэйкарион, это мой сыночек, мое солнышко, Рэйлис, — Эйриния опустилась на колени рядом с мальчиком, и жест, которым она погладила его по вьющимся золотистым волосикам, был наполнен такой материнской любовью и нежностью, что казалось, сам воздух вокруг них стал теплее.       Легионер на мгновение замер, глядя на внучатого племянника, словно ошарашенный внезапным появлением столь хрупкого существа у своих сандалей. Затем, медленно, словно боясь спугнуть, он присел на корточки. По его суровому лицу поползла неловкая, кривоватая улыбка, а его большая, покрытая мелкими и едва заметными шрамами рука осторожно потянулась к маленькой ладошке мальчика. Рэйлис не сопротивлялся, стоял неподвижно, как статуэтка, лишь его глазки следили за движением огромной ладони, не понимая, чего от него хотят.       — Здравствуй, маленький воин, — произнёс Дэйкарион глуховато и очень осторожно пожал крошечную ручонку. И тут же он выпрямился во весь свой внушительный рост, разглядывая личико мальчика уже сверху. Рэйлис был мил, с пухлыми щечками и большими бледно-фиалковыми глазами, смотревшими на него с изумлением, смешанным теперь с легкой тревогой перед незнакомым титаном в одеждах.       Мальчик на мгновение задержал взгляд на лице Дэйкариона, затем повернул голову, его взгляд упал на Циссению. И вдруг, к явному удивлению Эйринии, он мелко засеменил к тёте, подбежал и нерешительно ухватился за складки ее темного платья. Циссения лишь холодно посмотрела вниз, никак не отреагировав на эту порывистую детскую ласку, что явно расстроило малыша. И прежде чем кто-то успел что-то сказать, она обратилась к присутствующим: — Не пройти ли нам в атриум? Здесь неподходящее место для разговоров.       Эйриния тихонько, но горько вздохнула. Она подошла к сыну, который уже сминал в пухлых кулачках завязки своего нарядного одеяния, явно смущенный и обиженный невниманием тети. Женщина наклонилась, поцеловала его в щечку, запахнула расстегнувшуюся застежку на его плече и обернулась к Дэйкариону. Тот уже сделал несколько шагов вслед за удаляющейся фигурой Циссении. Эйриния знала характер сестры слишком хорошо, и понимала, что к детям, к их непосредственности и потребности в ласке Циссения не питает ничего, кроме, пожалуй, терпимости — это чувство уж точно было ей знакомо, в отличие от искренней любви. По крайней мере, так считала сама старшая Вальтарис. Хотя порой в ее душе закрадывались сомнения. Некоторые поступки Циссении, редкие и почти незаметные, словно говорили о чем-то ином, оставляя в сердце Эйринии жалкую, но упорную каплю надежды на то, что под ледяной броней сестры все же бьется живое сердце.       Хоть Циссения и была младше, Эйриния всю свою сознательную жизнь провела в ее тени, как бы парадоксально это ни выглядело. С самых ранних лет Циссения славилась острым умом, железной целеустремленностью и хладнокровием, которые заставляли взрослых уважать, а сверстников — побаиваться ее. Эйриния же, при всей своей внешней красоте, неизменно меркла рядом с сестрой из-за своего мягкого, доверчивого и добродушного нрава, который в их жестоком мире часто воспринимался как слабость.       — Предлагаю тебе заняться организацией церемонии погребения нашего отца, — сказала Циссения без предисловий, едва они уселись на обитые дорогим шелком кушетки в просторном, прохладном атриуме.       — Цисси! — воскликнула Эйриния, удивленно и даже испуганно глядя на сестру. Она не поверила своим ушам. Неужели Циссения и правда доверит ей нечто столь важное? Обычно она брала все ключевые дела в свои руки. — Я… почту за величайшую честь оказать последнюю услугу главе нашего дома… — голос ее дрогнул от нахлынувших чувств.       — Почившему главе, — сухо поправила ее Циссения и бросила беглый, но очень значительный взгляд на Дэйкариона, сидевшего напротив. — А место нашего отца достанется никому иному, как его единокровному брату.       — Дядя, неужели ты и правда согласишься занять этот пост? — удивленно, широко раскрыв глаза, уставилась на мужчину Эйриния. Она аккуратно усадила заскучавшего Рэйлиса к себе на колени. Мальчик тут же начал болтать ножками, а его шаловливые ручонки устремились к волнистым бледно-золотым прядям материнских волос. — Я всегда думала, что тебе не по нраву такие обязанности, интриги… Ты же воин, вольный духом.       — Можно подумать, у меня есть выбор, милая, — раздосадованно покачал головой Дэйкарион. Он бы с радостью отказался, он хотел бы вернуться в Волантис, к своим братьям по оружию, к ясности боевых порядков… Но… Здесь его кровь, его семья. Здесь его брат был вероломно убит. Здесь скрывались убийцы Мэйриона. И долг звал его к мести любой ценой. Да, перспектива стать Двенадцатым Архонтом Тирии не сулила радости, хотя многие убивали бы за такой шанс. Однако, во-первых, его боевой опыт и репутация давали ему реальный шанс выжить в змеином клубке Сената, а во-вторых, его главным советником и союзницей становилась сама Циссения, а ее ум и знание местных игр давали немалую надежду на успех. Но принять окончательное решение за один день, как того требовала племянница, он не мог. Ему требовалось время, чтобы осмыслить, взвесить все риски.       — А выбора тебе не оставляет наша милая Циссения, надо полагать, — горькая улыбка тронула красивые пухлые губы Эйринии. Она знала методы сестры. — Она сделает все возможное и невозможное, лишь бы Белезару не досталось место отца.       — И правильно сделаю, не позволив выскочке-сынку Ниренны Аррагос взять под контроль наш род, — стальной голос Циссении чем-то неуловимо напомнил Эйринии манеру их покойного отца. Циссения, хоть и всегда яростно отрицала любое сходство с ним, все же переняла его безапелляционность и железную волю, хоть и проявлял Мэйрион ее очень редко.       — Я не стану с тобой спорить, сестра… — Эйриния прижала к себе Рэйлиса, почувствовав внезапный озноб. В памяти всплыл их утренний полет на ее верной драконице Зираксес. В эти мгновения, высоко над землей, она чувствовала себя по-настоящему свободной, это было ее самым любимым занятием. После, конечно, тихих вечеров со своим славным сыночком и мужем. Но, рано или поздно, удовольствиям приходит конец,и они сменяются на дела и будничные ритуалы. — Даже я, при всей моей нелюбви к политике, понимаю, что из Белезара не выйдет толкового управителя. Но, скажи, если наш дядя все же займет место отца… Ты будешь стоять рядом с ним? Поддержишь его?       — Почему же рядом? — Циссения склонила голову чуть набок, ее бледные глаза, столь похожие на глаза племянника, но лишенные детской теплоты, вопросительно уставились на сестру, всем видом намекая на ответ.       — А почему ты так уверена, что я позволю тебе занять какое-либо иное положение? — послышалась негромкая насмешка со стороны Дэйкариона. Он произнес это скорее для того, чтобы поддеть племянницу. В глубине души он прекрасно осознавал: став главой рода, он будет вынужден считаться с Циссенией на каждом шагу. Она просто не способна стоять позади. Она всегда будет впереди, направляя, советуя, а чаще — приказывая.       — Не тебе со мной тягаться в политических играх, Дэйкарион, — он был почти уверен, что в уголках ее губ дрогнула тень злорадной усмешки. — Если не будешь считаться с моим мнением, то я сделаю твое пребывание в стенах этого и любого другого дома и в залах Сената сущим кошмаром. Поверь мне на слово.       Мужчина поднял большие ладони в знак капитуляции, но не из страха, а скорее из уважительного признания силы. Он прекрасно понимал — Циссения не блефует. Она сделает все, чтобы ее голос был услышан, а ее решения исполнялись. И масштабы возможных жертв ее никогда особо не волновали.       — А где Андейрис? — поинтересовалась Эйриния, поспешно решая сменить мрачную тему на что-то более нейтральное. Она оглядела атриум, словно ожидая увидеть супруга сестры в тени колонн. Пожалуй, она могла уверенно сказать, что Андейрис был близок ей по духу и нередко, на семейных торжествах, он даже составлял ей и Вейкору компанию.       — Сегодня у него утренний прием, — отчеканила Циссения, вспоминая как ее супруг ранним утром облачался в свою тогу и... невольно сравнивая его с Дэйкарионом. — Для тех просителей, кто ищет покровительства его рода. Он должен вскоре освободиться, если ты вдруг намеревалась его видеть. Хотя, — она слегка нахмурилась, — у него есть и другие, более насущные дела, требующие немедленного внимания.       — Ясно, — закивала Эйриния, чувствуя, как разговор снова заходит в тупик. Циссения мастерски дала понять, что тема исчерпана, и пространства для светской беседы не осталось.       Воцарилось неловкое молчание, нарушаемое лишь тихим бормотаньем Рэйлиса, которому надоело сидеть на коленях матери. Он неуклюже сполз вниз, его маленькие сандалии шлепнули по мрамору. Заколебавшись, он залепетал тоненьким, звонким голоском и сделал несколько неловких шагов в сторону терпеливо ожидавшей поручений рабыни Иллы. Девушка заманчиво показывала ему ярко раскрашенного деревянного дракончика, и мальчик потянулся к нему, забыв на миг о взрослых и их тягостном молчании, повисшем в атриуме.       Эйриния, нервно перебирая складки своего платья, чувствовала, как нарастает тревога. Она знала, что с большей вероятностью наткнется на ледяную стену, но молчать было уже невыносимо.       — Циссения… — ее голос прозвучал тише, чем она хотела, невероятно робко, нарушая звенящую тишину. Она поймала на себе взгляд сестры — тот холодный, выжидающий взгляд, который всегда заставлял ее сжаться. — Скажи… ты уже виделась с лекарями? Получила их заключение?       Циссения медленно кивнула, не отводя глаз. Она предвидела каждый ход в этой беседе и уже ждала продолжения, зная, какой вопрос последует за этим формальным вступлением.       — Отец… — Эйриния с трудом сглотнула комок в горле, ее пальцы бессознательно сжали ткань. — Лекари… они подтвердили? Это был яд? Его отравили?       — Достоверно ничего неизвестно, — ответила Циссения, беспощадно скрывая правду. Эйриния почувствовала, как на нее уставился Дэйкарион, и под его тяжелым, понимающим взглядом ей стало еще неуютнее. Циссения ранее уже обсудила с дядей этот вопрос — информация об отравлении должна оставаться в стенах резиденции Бэйлигаров, а Эйриния, с ее добрым, но простодушным сердцем могла ненароком проговориться хоть самой Ниренне, даже не подозревая, что стоит лицом к лицу с убийцей их отца.       — А когда станет известно? — настаивала Эйриния, и в ее голосе зазвучала непривычная твердость, рожденная обидой. Она понимала, что сестра во многом ей не доверяет, но скрывать от нее причину смерти их собственного отца… Это было за гранью жестокости. Это было предательством.       — Я незамедлительно сообщу тебе, как только лекари соизволят вынести окончательный вердикт, — ответила Циссения, соблюдая ужасную, отталкивающую формальность. Она не могла рисковать. Мягкий, податливый характер Эйринии, ее невнимательность к собственным словам могли разрушить все и так хрупкие планы. Если бы только удалось сохранить тайну смерти Мэйриона еще несколько дней или неделю… Этого было бы достаточно, чтобы хотя бы найти первые подсказки, потому как сейчас на руках у Циссении было пусто.       — Как скажешь, — горький вздох сорвался с губ Эйринии. Ее лицо, обычно такое светлое и безмятежное, стало невыносимо печальным, поникшим от тяжести невысказанного. В эти скорбные дни она все чаще ловила себя на мучительной мысли: что с ней не так? Почему она вечно оказывается лишней, вечно лезет не в свои дела, задает неуместные вопросы, на которые никто не желает отвечать? Пока Циссения вершила судьбу рода, она беззаботно жила в резиденции Талисар, купаясь в любви супруга и заботе о сыне. И каждая встреча с сестрой, начинавшаяся с искры радости, неизменно заканчивалась этим тянущим, болезненным осознанием — ее чувства, ее переживания ничего не значат для Циссении. Как бы сильно Эйриния ни любила сестру, та никогда не ответила бы ей взаимной, теплой нежностью. Может, в ней и правда было что-то… ущербное?       — Как поживает Вейкор? — вмешался Дэйкарион, своим бархатным басом пытаясь разрядить натянутую, гнетущую атмосферу. Он наблюдал за этими двумя столь разными женщинами не впервые, и всякий раз поражался пропасти между ними. Как две дочери Мэйриона могли вырасти столь противоположными? Он и его брат, при всей десятилетней разнице в возрасте, были выкованы из одного металла. А эти сестры… словно с разных континентов.       Упоминание мужа заставило Эйринию встрепенуться. Тень мрачности мгновенно сошла с ее красивого лица, уступив место ласке и любви.       — О, с ним всё прекрасно! — воскликнула она, и ее голос вновь обрел живость. — Благодаря протекции отца он два года назад получил должность претора. Его очень уважают в городе, он сумел завести дружбу со многими влиятельными тирийцами, — ухо Циссении уловило последнюю фразу. Эйриния, сама того не ведая, кинула сестру на благодатную почву для новых расчетов, обрекая своего дорогого супруга на тесное — и не всегда желаемое — сотрудничество с младшей Вальтарис. — Вейкор всем невероятно доволен, да и я тоже. Мы даже подумываем приобрести небольшую виллу в Риосе, чтобы иногда отдыхать в его знаменитых термах. К тому же, там живет его сестра, Дренна, со своим семейством. Он очень хочет видеться с ней чаще.       — И тебя нисколько не смущает, что Риос — настоящая кузница заговоров и интриг? — осведомилась Циссения. Сама она там ни разу не бывала, но Адэнеана, недавно гостившая у тамошней знатной особы, с упоением описывала кипящий котел страстей, сплетен и политических игр, что бурлил под изящными мраморными фасадами.       — Я… просто не стану в них участвовать, — легкомысленно отмахнулась Эйриния, как всегда предпочитая избегать всего, что могло бы нарушить ее идиллический мирок. — Какое, в сущности, мне дело до того, о чём там шепчутся риосийские аристократы? Можно подумать, их разговоры отличаются от тех, что я слышу здесь, в Тирии — истинном рассаднике тщеславия и сладкой лжи.       Циссения лишь едва заметно повела плечом, ее жест красноречиво говорил: «Это твое право на ошибку. Я тебя предупредила».       — Вам все же следует проявлять осторожность в тех краях, — поддержал тему Дэйкарион, говоря очень серьезно. — До нас доходят тревожные вести о том, что в Риосе в последнее время участились волнения среди рабов.       Бунты вспыхивали всегда и везде, но именно в приморских городах вроде Риоса, Аквос Даэна и Миса Фаэра у невольников была призрачная, но все же надежда на бегство морем. Конечно, ни один корабль не мог обогнать дракона, но отчаяние порождало безумную храбрость, и единицам все же удавалось исчезнуть в морской дали. Однако чаще тихие побеги сменялись кровавой, отчаянной войной — войной за свободу. Рабы поднимали восстания, зная, что их ждет мучительная смерть, убивали своих угнетателей и любого, кто носил серебристо-белые волосы истинных валирийцев, и пытались скрыться.       — Я буду иметь это в виду, спасибо за заботу, — искренне улыбнулась ему Эйриния. Она никогда не разделяла жестокости, присущей большинству ее народа по отношению к невольникам. Для нее они были живыми людьми, со своими чувствами и болью, а не говорящими орудиями. Поэтому в ее доме царила редкая для этих мест атмосфера спокойствия и уважения. — Дядя, а что с обстановкой в Волантисе? Вейкор упоминал, что Сарой вновь чинит препятствия торговле Валирии. Как легионеры намерены решать этот вопрос?       — Что же, по-твоему, они намерены делать, Эйриния? — произнесла Циссения чуть насмешливо. Она многозначительно посмотрела на сестру, и та сразу же поникла, словно от упрека. Ответ, конечно, был очевиден. Какой еще метод знала Республика для решения проблем?       — Боюсь, Антезис и Кводейрис попросту сравняют Сарой с землей, — мрачно, без обиняков подтвердил догадку Дэйкарион, вспоминая непростой разговор со своими боевыми товарищами. — Пламя их драконов не оставит от города камня на камне. Но окончательное решение еще не принято. Сначала я должен лично доложить обо всех обстоятельствах военному трибуну моего легиона.       — Ясно… — прошептала Эйриния, и ее охватила знакомая, гнетущая тоска. Она не могла примириться с той беспощадной, тотальной жестокостью, что была фундаментом могущества валирийцев. Они создавали величественные города и прекрасное искусство, но ценою этому были реки крови, ритуалы с жертвоприношениями, рабство и геноцид. Эти мысли терзали ее с самой юности. Она видела бессмысленную жестокость по отношению к слугам, слышала, как мужчины за бокалом вина обсуждали порабощение Эссоса, ужасалась лютой ненависти, которую ее сородичи питали к людям с иным цветом волос или глаз. Но ее робкие слова сострадания всегда наталкивались на стену непонимания и насмешек — будь то от женщин, мужчин или даже юных отроков.       Внезапно она поднялась, ее движения были порывистыми, словно она захотела сбежать от давивших ее мыслей.       — Мне, пожалуй, пора… Хочу успеть навестить Тэйлиану Корвалар до возвращения Вейкора, — объявила она, подавая знак терпеливо ожидавшей Илле. Рабыня поспешила вперед, сняла с собственного плеча накидку из легкой ткани цвета неба, предназначенную для полетов, и укутала в нее госпожу. Та кивком поблагодарила ее.       — Тэйлиану? — Циссения прищурилась, гадая, почему Эйринии вдруг понадобилась помощь чародейки. Она медленно поднялась, всем своим видом демонстрируя намерение проводить сестру. — С каких это пор ты свела знакомство с колдуньей из рода Корвала́р? — эта драконовластная семья не обладала особым влиянием, но их старшая дочь, Тэйлиана, сумела пробиться в ряды Коллегии Чародейства и быстро снискала себе славу мастерицы по части магии. Ходили слухи, что даже жрицы таинственной Богини Мераксес из Ороса положили на нее глаз и жаждали заполучить в свои ряды.       — Я не вожу с ней дружбу, — ответ Эйринии прозвучал резче и отрывистее, чем она планировала, она тут же смутилась и отвела взгляд. Но она не хотела раскрывать все свои тайны сестре, ведь знала, что столкнется с привычным недопониманием. — Она… оказывает мне одну услугу. Сугубо личную, — пробормотала она уже нехотя и, резко развернувшись, почти побежала к выходу, не оставляя шансов для дальнейших расспросов. Илла поспешно подхватила на руки удивленного Рэйлиса и бросилась следом за своей госпожой. — Не беспокойся, не провожай меня. Я прекрасно знаю дорогу.       

***

      Андейрис не сомкнул глаз. Сон бежал от него, как преследуемый драконом олень. Его ум был переполнен, перегружен обрывками мыслей, тревожными догадками и тягостными предчувствиями. Но главной причиной его бессонницы была женщина, что лежала рядом, мерно и ровно дыша. Ее дыхание, такое спокойное и безмятежное, было для него и пыткой, и наградой.       Сегодня они почти не виделись. Ему доложили, что завтракала она в обществе Дэйкариона, а затем принимала Эйринию. Весь его день прошел в бесконечной череде встреч: он принимал просителей, ловя на себе взгляды, полные надежды, недоверия или лести, часами вел изнурительные переговоры, заключал контракты, выискивая малейшую выгоду для своего рода, взвешивая каждое слово на невидимых весах. К вечеру его охватила глубокая усталость, и он нашел прибежище в тишине фамильной библиотеки, погрузившись в пыльные фолианты с писаниями философов давно минувших эпох, ища в их мудрости ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Именно за этим занятием его и застала жена. Она, казалось, всегда знала, где его искать, словно была способна читать его мысли.       Циссения пришла к нему не в простом ночном одеянии, а облаченная в тончайшую шелковую тунику с открытыми плечами, отчего ее бледная кожа, озаренная мягким светом ночных светильников, казалась почти фосфоресцирующей. Этот неожиданный выбор не только удивил его, но и всколыхнул в груди давно забытое, но от того не менее мощное желание, пробужденное видом ее стройного тела, очертания которого угадывались под струящейся тканью. Она прекрасно знала, что делает, пришла с точной целью, как опытный стратег, выводящий на поле боя отборные войска.       Андейрис, хоть и смутно догадывался, что эта внезапная страсть рождена не любовью и не тоской по нему, а какими-то иными, темными токами, бьющими в душе его жены, не смог устоять. Он последовал мановению ее руки, как загипнотизированный, как послушный раб, плененный чарами своей госпожи. В ее власти, в плену ее холодной страсти он провёл чу́дное время, ловя каждую минуту, боготворя каждую секунду, когда ее тело, разгорячённое и идеальное, прижималось к его. И в тот миг ему было плевать, что огонь в ее глазах разожжен мыслями о другом мужчине, о мести, о власти. Он готов был принять эту иллюзию, этот подарок, даже зная его истинную цену.       Теперь Циссения спала, повернувшись к нему спиной, погруженная в глубокий, казалось, беспробудный сон. И Андейрис, сердце которого все еще бешено колотилось, воспользовался этой редкой, хрупкой и обманчивой минутой перемирия. Затаив дыхание, боясь спугнуть мираж, он протянул руку. Его пальцы с невероятной, болезненной нежностью потянулись к коже ее полуобнаженной спины. Кончики пальцев едва коснулись ее, ощутив под собой бархатистую теплоту.       Он почти невесомо водил ими вдоль линии позвоночника, ласково, с обожанием, с которой писец выводит иероглифы, оглаживая каждый позвонок, каждую лопатку. Это был вопрос, мольба, исповедь, которую он не мог произнести вслух.       Если бы она сейчас проснулась… «Что бы было?» — подумал он. Оттолкнула бы? Взглянула с презрением? Или, быть может, в ее глазах мелькнуло бы что-то еще, что-то, о чем он мечтал долгие годы?       Но Циссения не спала. Она пробудилась в тот же миг, как только его пальцы коснулись ее кожи. Ее сознание вспыхнуло, возбуждённое и напряжённое. Конечно, она не подала виду, не изменила ритм дыхания, оставаясь неподвижной статуей. Однако внутри нее бушевала настоящая буря. Впервые за долгое время она пребывала в полной, парализующей растерянности.       «Что он себе позволяет?» — пронеслось в её голове гневным вихрем. Но ее тело, это предательское тело, отозвалось на его прикосновения волной тепла, противной и сладкой одновременно. За всю ее жизнь только Андейрис осмеливался быть с ней таким. Только он один говорил ей о любви, пусть она и считала его слова ненужными, лишь он один касался ее с такой робкой нежностью, в которой было больше обожания, чем страсти. И она не хотела в это верить, отчаянно сопротивлялась этому.       Андейрис позволил себе еще несколько драгоценных секунд этого тайного поклонения, а затем убрал руку, словно обжегшись. Он счел это непростительной наглостью — ласкать жену без ее позволения, пока та беззащитна во сне. С беззвучным вздохом он повернулся на спину, уставившись в темноту балдахина. Сон предательски избегал его. Мысли, от которых он пытался скрыться в объятиях жены, вернулись с удесятеренной силой, принявшись глодать его изнутри.       Каким же простым, ясным и безоблачным казался мир всего час назад, когда их губы были слиты в поцелуе, а тела — в едином порыве. Когда страсть говорила за них, стирая все границы в жарком единении. В те моменты не существовало ни прошлого, ни будущего, было только простое и такое понятное настоящее.       Но стоило лишь ей отвернуться, отстраниться, создать ту едва заметную, но непреодолимую дистанцию между ними, как все вокруг вновь обретало невыносимую сложность. Воздух тяжелел, наполняясь невысказанными словами и тягостными мыслями. Ясность уступала место туманной неопределенности, а уверенность растворялась в зыбком болоте сомнений и непредсказуемых исходов. Простое счастье физической близости меркло, обнажая запутанный лабиринт их отношений, в котором каждый новый шаг мог стать неверным.       Что ждет их в будущем? Угрюмые мысли заполнили голову. Если Мэйриона и вправду отравили — а он почти не сомневался в этом, — Циссения не успокоится, пока не найдет виновных. Она обрушит на них всю ярость своего безжалостного гнева, она покажет всей Тирии, что значит поднять руку на род Вальтарисов и иметь дело лично с ней. Ее месть будет страшной и изощренной.       А что насчет Белезара? Она никогда не позволит этому мальчику, сыну Ниренны, занять место ее отца. Конечно, она выдвинет фигуру Дэйкариона — сильную, влиятельную, удобную. И начнет немедленно плести паутину интриг, собирая поддержку. Андейрис не сомневался ни на мгновение: она вплетет в свою игру и его, и доверчивую Эйринию, и осторожного Вейкора. Циссения не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Она сокрушит всех на своем пути, будь то враг или собственный союзник, ставший помехой.       Андейрис невольно поежился, ощутив ледяную хватку грядущих событий. Темное, опасное и невероятно тяжелое время наступало для него, для их семьи, для всего рода. И он чувствовал себя песчинкой, затянутой в водоворот, который создала его собственная жена.