Se vāedar hen Ānogar

      Адэнеана ворвалась в прохладную тень резиденции Бэйлигаров, как вихрь из шелка и благовоний, нарушив тишину шагами, сопровождающимися звонами браслетов, и повелительным жестом. Ее требовательный взгляд сразу же указал слугам направление — к просторному главному атриуму, где вечерний воздух полнился прохладой, просачивающейся сквозь высокие аркады. Едва она опустилась на диванчик, как вокруг нее засуетились: на низкий столик тотчас водрузили блюдо с фруктами, а за ее спиной вырос мягкий вал из шелковых подушек, призванный окутать ее комфортом.       Именно в этот момент Андейрис замер в арочном проеме, его силуэт четко вырисовывался на фоне залитого закатным светом двора, откуда он пришел. Взгляд Геларион, до этого рассеянно скользивший по мозаике пола, мгновенно нашел его, зацепился и застыл, словно уловив едва слышный вздох замешательства, заставивший мужчину при виде нее остолбенеть.       — Андейрис! — голос Адэнеаны, звонкий и радостный, сорвался с ее губ, сопровождаемый широкой, ослепительной улыбкой, которая осветила все ее лицо. — Рада тебя видеть, — добавила она уже мягче, почти мурлыкая, и ее глаза, огромные и миндалевидные, с длинными ресницами, медленно, с присущим ей любопытством, обволокли его фигуру. К супругу Циссении она испытывала странную смесь — каплю искренней, хоть и неудобной жалости, которую тут же пыталось заглушить презрение к собственной слабости. Ведь стоило ей вспомнить ледяную отстраненность Цисси по отношению к нему, как в сердце кольнуло что-то острое, болезненное. Но это мгновенное сочувствие тут же тонуло в волне холодного превосходства. Разве не сам он позволил себе стать таким — податливым, почти жалким? И в глубине души Адэнеаны, ревнивой собственницы даже в дружбе, пробуждалось злорадство. Андейрис был мужем Циссении, неотъемлемой частью ее круга, и потому волей-неволей он часто оказывался рядом с подругой. А вот сама Адэнеана удостаивалась ее внимания лишь изредка, да и то лишь тогда, когда сама являлась инициатором встречи. Эта несправедливость щемила, заставляя цепкие пальцы сжиматься вокруг ее мыслей крепче.       — Приветствую, — напряженно отозвался Андейрис. Он совершил неглубокий, церемонный поклон, а выпрямившись, сделал несколько осторожных шагов вперед, словно приближаясь к краю невидимой пропасти. Подойти ближе он не решался, будто между ними витал незримый барьер страха или, быть может, осмотрительности. Он смотрел на эту женщину, чьи выразительные губы, чуть приподнятые в уголках, хранили вечную тайну ироничной полуулыбки. Казалось, она всегда знала нечто сокровенное, до чего его собственная мысль никогда не могла дотянуться. Адэнеана, чье имя гремело в Тирии благодаря ее ослепительным выступлениям на бантисиумах, где она пленяла залы танцем и пением, некогда с легкостью опутывала мужчин невидимыми сетями обаяния. Они, очарованные, осыпали ее дарами и восхищением, сгорая от желания быть ближе к ее сияющей красоте. Однако строгие жрицы Тессарион положили конец этим легкомысленным играм адептки, сочтя их недостойными. И хотя огонь ее соблазна вовсе не угас, а лишь спрятался под пеплом условностей, Адэнеана теперь позволяла ему вспыхивать лишь изредка, в глубокой тени тайны, тратя свою силу скупо и расчетливо. — Что привело тебя сюда? — спросил он, чуть ли не обречённо, будто уже предвидел ответ.       — А ты угадай, — усмехнулась она в ответ, легким, невесомым движением поднялась с дивана, складки ее туники заструились, окутывая тело, и поплыла к нему. Ее зоркий взгляд тут же отметил едва уловимое напряжение в его плечах, скованность в позе. Она остановилась на почтительном, но все же вызывающем расстоянии, и ее насмешливый взгляд принялся изучать его лицо, выискивая знакомые тени тревоги.       — Циссения, — выдохнул Андейрис, и в этом имени прозвучала вся его печаль. Он упрямо удерживал свой взгляд на уровне ее лица, не позволяя ему опуститься ниже, избегая скользнуть по силуэту, чьи соблазнительные линии сводили с ума не одного мужчину. В этом был его маленький, но важный для него самого акт сопротивления.       — Верно, ее семью ведь постигла настоящая трагедия, — в голосе Адэнеаны внезапно зазвучали ноты глубокой печали, искусно выведенные, как ноты грустной мелодии. Но Андейрис знал эту музыку слишком хорошо. Он уловил фальшь, тщательно спрятанную за бархатом интонаций. Такова была Адэнеана. Прирожденная актриса, мастер личин и масок, но никак не смиренная жрица, чья скорбь истекала бы из самого сердца. Ее печаль была лишь еще одним изысканным нарядом, выбранным для этого визита.       В искусстве надевать и сбрасывать личины по необходимости Адэнеана и Циссения были удивительно схожи — две актрисы на сцене жизни Валирийского Фригольда, где внешний лоск значил порой больше истинных чувств.       — Сомневаюсь, что моей супруге в этот час требуется крепкое плечо поддержки, — произнес Андейрис, убеждённый в несокрушимости своей супруги. В памяти невольно всплыло лицо Циссении вчерашним вечером: он, только что вернувшись в их просторный дом на склоне холма, спросил ее, все ли в порядке. Ответ был предсказуем — ледяное: «Конечно». Но не слова, а ее взгляд, как всегда равнодушный и отрешённый, ясно говорил: «Оставь пустые церемонии, Андейрис, и займись своими делами». Тот взгляд ранил глубже любых упреков и насмешек.       — Что ж, даже если так, — воздух наполнился тонким ароматом сандала, исходившим от гостьи, — от моей компании она вряд ли откажется. — Адэнеана сделала несколько неторопливых шагов по мозаичному полу, сокращая расстояние между ними. С завораживающей грацией она протянула руку, и холодное золото ее массивного браслета легонько коснулось мускулистого плеча Андейриса. Он будто случайно поправляя складку его туники. Он не дрогнул, оставаясь статуей, но его глаза, упорно смотревшие куда-то в сторону фрески с изображением ритуальной сцены, выразили не восторг, а скорее с трудом сдерживаемое возмущение. Взглянуть прямо в эти темные, слишком проницательные глаза Адэнеаны было выше его сил в этот момент. — Ты просто очарователен, когда смущение окрашивает твои щеки, — ее красивые губы растянулись в улыбке, полной довольства.       Желая лишь одного — поскорее вырваться из этой душащей ловушки учтивости и навязчивого внимания, Андейрис резко, отрывисто предложил:       — Я позову Циссению.       — О, нет, милый Андейрис, — возразила Адэнеана, мягким, но не допускающим возражений тоном, каким говорят о непреложных истинах. — Проводи меня к ней сам. Так будет… правильнее. — Этот простой маневр был гениален: у Циссении Вальтарис не оставалось бы выбора. Отказать подруге, пришедшей с визитом? Немыслимо. Даже если душа Циссении рвалась прочь, даже если она жаждала уединения в тени своих покоев, неписаные, но железные правила приличия, связывавшие всех граждан Республики, вынудили бы ее принять эту незваную компанию. Соблюдение внешних приличий было броней, которую никто не смел сбросить первым.       На лице Андейриса не дрогнул ни один мускул. Лишь легкое движение век выдавало его мгновенную внутреннюю борьбу. Он вздохнул, ощущая тяжесть неизбежного.       — Как пожелаешь, — произнес он ровно, сделав широкий, формально вежливый жест рукой в сторону длинного, утопавшего в полумраке коридора, ведущего к главной лестнице. Тень от колонны легла на его лицо, скрывая последние следы смущения под маской безупречного хозяина, которую Андейрис сумел нацепить в последний момент.

***

      Сумрак покоев Циссении нарушал лишь мерцающий свет стеклянной свечи, установленной на столе. Пламя в ее сердцевине, холодное и яркое, плясало, указывая на активную связь. Сама Циссения сидела в глубоком кресле. Откинувшись, она позволила себе минуту расслабления — руки безвольно покоились на гладких подлокотниках, шея слегка запрокинута. Эта поза, неприемлемая для чужих глаз, выдавала глубочайшую усталость, накопившуюся за дни траура и бесконечных переговоров. Только в уединении своей комнаты, среди свитков и своих вещей, она могла позволить себе такую слабость.       — Вы, кажется, меня не поняли до конца, — произнесла она, и хотя голос сохранял отточенную годами вежливость, привычную для дочери одного из самых влиятельных родов Фригольда, пальцы непроизвольно сжались вокруг ручек кресла. Ей пришлось сознательно расслабить руки. Стеклянная свеча напротив нее сияла ярче, словно отражая в своих гранях напряжение момента.       Голос, доносившийся словно из глубины колодца, был непреклонным:       — Я услышал вашу просьбу, Тала хэн Вальтарис, — почтительное обращение, подчеркивающее ее статус, прозвучало формально. Свеча вспыхнула ослепительно, на миг осветив строгие черты Циссении и фрески на стенах. — Однако, повторюсь со всей почтительностью — все жрецы Балериона, до последнего неофита, будут поглощены священными обязанностями. Предстоящий ритуал Четырнадцати Огней, как вам должно быть ведомо, требует абсолютной сосредоточенности и участия каждого члена нашего Храма. Никто не может быть отвлечен. Я смогу выслать к вам адепта, и то самого младшего, лишь после того, как последняя жертва будет принесена, а традиции соблюдены.       Циссения бесшумно выдохнула, ощущая, как в груди зарождается раздражение. Она села, спина стала прямой, как клинок легионера — маска достоинства мгновенно заменила уязвимость. Готовясь оборвать связь с этим упрямым служителем культа, чье почтение к традициям явно перевешивало любое сочувствие к ее горю, хоть и не совсем искреннему, она мысленно подбирала аргументы. Ей требовался всего один жрец Балериона, не более, чтобы провести древний ритуал сожжения тела ее отца. И только после того, как алхимики окончательно подтвердят присутствие яда в его благородном теле — факт, который уже витал в голове Циссении со дня встречи с Икиром.       Стеклянная свеча резко потухла, вернув кабинет в успокаивающий полумрак. Циссения потянулась, потерла затекшую шею, где тяжесть золотого обруча давала о себе знать. Ее пальцы невесомыми движениями поправили сложную прическу, удерживающую тяжелые пряди серебряных волос. Очередной день, отнявший силы. А впереди, она знала, будет лишь хуже — новые переговоры, подозрения, необходимость держать лицо. Единственный луч света в этой тьме — скорое прибытие Дэйкариона. Через ту же стеклянную свечу она видела его совсем недавно: стремительный силуэт на златокрылом Тирейдисе, прорезающий свинцовое небо над черными башнями Риоса. Значит, через час, от силы два, он должен ступить на мозаичные полы их тирийской резиденции.       — Циссения! — Радостный, звонкий голос, прозвучавший со стороны входа, разорвал тишину, словно рев дракона. Она медленно повернула голову, все еще мысленно находясь в небе рядом с Дэйкарионом. В дверном проеме, озаренная светом, стояла Адэнеана Геларион. При виде ее сияющего лица брови Циссении совершили резкое движение вверх — легкое удивление, мгновенная оценка ситуации. Прежде чем гостья успела это заметить, на лице Циссении расцвела небольшая улыбка — удивительно радушная, безупречно выверенная, маска хозяйки, принимающей желанного гостя. Внутри же все негодовало: только Адэнеаны сейчас не хватало…       Нет, она не лукавила полностью. Циссения действительно относилась к Адэнеане лучше, чем к большинству женщин их круга. Геларион по праву могла зваться ее подругой — годы знакомства, доверенные тайны, взаимное понимание сложных игр, в которые вынуждены играть дочери знатных родов. Они разделяли скепсис к некоторым традициям Фригольда и ценили ум друг в друге. Но сейчас… Сейчас каждая минута была на счету. Циссения отчаянно хотела успеть принять ванну, чтобы привести мысли в порядок, отдать распоряжения о приеме Дэйкариона, проверить готовность покоев — обрести хоть тень контроля над этим хаотичным днем.       Андейрис, словно тень, неотступно следовал за лучезарной Адэнеаной. Та, не теряя ни секунды, поспешно подошла к столу, широко раскинув изящные руки в жесте, полном показной любви и близости.       Циссения поднялась, вышла из-за массивного стола, и тут же оказалась заточенной в кольцо изящных и удивительно сильных рук. Она ощутила тепло чужого тела, аромат дорогих масел. Тепло, которого она сама давно не искала и которым, возможно, пренебрегала. Ее щеки были расцелованы с пылом, пальцы Адэнеаны легонько вплелись в ее прическу, словно проверяя ее целостность. Сама же Циссения стояла неподвижно, как статуя Богини в нише храма, лишь легкий трепет ресниц выдавал внутреннее напряжение.       — Как ты, моя ненаглядная? — спросила Адэнеана, слегка отстранившись, но не отпуская подругу. Ее руки плавно опустились на плечи Циссении, пальцы коснулись холодных золотых цепочек, усыпанных мелкими, переливающимися аметистами, которые крепились к тому самому тяжелому золотому обручу на ее шее.       — Действительно ли тебе нужен ответ на твой вопрос, Адэнеана? — прямая бровь Циссении чуть изогнулась в вопросительной, ироничной дуге.       — Конечно же нужен! — воскликнула Адэнеана с подчеркнутой искренностью. — Ты ведь только что потеряла отца, главу твоего рода! Я ни на миг не поверю, если ты скажешь, что с тобой все в порядке. Это выше сил любой смертной.       — Но все и правда в порядке, — произнесла Циссения с такой убедительной, отполированной годами практики твердостью, что это могло бы обмануть кого угодно. Только не Адэнеану.       — Ах, я поняла, — кивнула гостья, ее взгляд стал проницательным. — Ты снова возводишь стены, строишь из себя неприступную цитадель, — она наклонилась чуть ближе, и ее следующая фраза прозвучала тихим, интимным шепотом, предназначенным только для ушей подруги, чтобы стоящий чуть поодаль Андейрис не уловил ни слова: — Но я вижу тебя, Циссения. Я вижу тебя насквозь… Ты выглядишь смертельно уставшей, будто не смыкала глаз с той самой ночи. Думаешь, твоя легендарная красота скроет от меня эти тени под глазами, эту бледность?       Андейрис, отступив на почтительное расстояние к резной колонне из мрамора, наблюдал за гордой спиной Адэнеаны, склоненной в мнимой интимности над Циссенией. Он напрягал слух, пытаясь уловить обрывки их шепота, плывущего в прохладном, наполненном запахом старого пергамента и женских духов воздухе комнаты. Но слова тонули, не достигая ушей Андейриса. С досадой оставив эту затею, он позволил взгляду и мыслям блуждать.       В памяти всплыло лицо Циссении в тот миг, когда они с Адэнеаной переступили порог ее кабинета. Лицо, мгновенно озаренное отрепетированной до совершенства вежливой улыбкой. Она улыбалась редко, Андейрису — почти никогда. Этот редкий и бесценный дар она могла даровать лишь в те нечастые моменты, когда он безупречно исполнял ее волю, когда его действия точно соответствовали ее, редко произносимым вслух, но всегда ясным приказам. Ее губы, тронутые даже самой мимолетной, едва заметной улыбкой, становились для него тогда высшей наградой, даром Богов, перед которым меркли все триумфы Фригольда.       В такие мгновения его часто охватывала горькая самоирония. Он, мужчина, глава своего рода по крови (пусть и не столь древней, как у Вальтарисов) — и он позволял жене помыкать собой? Знай об этом его знакомые из северного легиона, те, для кого статус мужчины был незыблем… Они бы не поняли. Ни один уважающий себя мужчина Фригольда не потерпел бы такого, не позволил бы женщине дергать за ниточки его жизни, его решений. Но Андейрис… Что он мог поделать с этим всепоглощающим чувством благоговения? Оно накрывало его волной, стоило ему созерцать лицо супруги, стоило ему видеть ее тело в скупые мгновения уединения за тяжелыми дверьми их спальни. Но даже не эти редкие моменты вызывали в нем глубочайший трепет. Гораздо чаще Андейрис ловил себя на том, что замер где-нибудь в тени колоннады или дверного проема, наблюдая. Наблюдая, как ее тонкие пальцы уверенно скользят по пергаменту, подписывая бумаги, которые по всем законам и обычаям должны были подписываться его рукой; как она, собираясь лететь по делам, с непривычной нежностью проводила ладонью по шее Кетракса, ее величественного дракона, и чудовище склоняло к ней свою грозную голову, издавая тихое урчание, похожее на гул далекого грома.       Женщина в Валирийской Республике, особенно в ее сердце — Валирии, формально не стояла наравне с мужчиной. Ее место было дома, в Храме или компании подруг, ее голос редко звучал на Форуме. Но сила — истинная сила — редко ограничивалась формальностями. Женщина, обладающая острым умом, несметным богатством (наследством или приданым), безупречной родословной и стальной волей, могла обладать властью, перед которой склонялись Архонты и военачальники. Такие женщины возвышали мужей до небес, водружая их на вершину власти, или низвергали в небытие, стирая в порошок одним лишь шепотом в нужное ухо. Кровь именно таких женщин текла в жилах Циссении Вальтарис. Она была той, кто мог вознести на пик влияния, и той, кто мог сокрушить без следа.       Андейрис осознал это с ледяной ясностью еще в момент их первой встречи, в пышном атриуме дома ее отца, под безжалостными взглядами мраморных статуй предков Вальтарисов. Ее юность не скрыла стальной сердцевины, а его собственное положение тогда было… шатким.       И Циссения не изменилась с той поры. Разве что спустя годы она чуть ослабила хватку на его шее. Первые два года их брака напоминали не союз, она бдительно контролировала каждый его шаг, каждую подпись, каждое распоряжение, отданное его людям. Каждый вечер он отчитывался перед ней, как юный пехотинец перед бывалым военачальником. Она неосознанно (или вполне осознанно?) встала в роль его магистра — наставника, почти заменив в этой должности старого Кленара, его верного домоправителя и советника.       Но она не учила его в привычном смысле. Никаких наставлений, объяснений, лишь наблюдение, испепеляющий взгляд, когда он ошибался, и та редкая, драгоценная улыбка — когда поступал правильно. Она просто позволяла ему наблюдать за ней. За тем, как она ведет дела, как разбирает хитросплетения интриг, как одним словом решает то, что другим требовало бы легиона. И он наблюдал, впитывал, учился молча, как учатся в Храмах различным тайнам. Постепенно, день за днем, ошибка за ошибкой и редкой похвалой, он полностью понял сложную механику власти. И по мере того, как его действия становились увереннее, а решения — ближе к ее ожиданиям, Циссения… потеплела. Не явно, не для посторонних глаз. Ее обращение оставалось безупречно вежливым, подчеркнуто уважительным в присутствии других. Но он, Андейрис, научившийся читать малейшие нюансы в ее лице, интонации, даже повороте головы — он видел. Видел, как лед в ее взгляде таял на долю секунды, как уголки губ расслаблялись почти незаметно, когда он докладывал об успешно завершенном деле. Эта перемена, незримая для мира, для него была ярче солнца над Четырнадцатью Огнями.       Циссения, опускаясь в глубокое кресло с высокими подлокотниками из темного дерева, поправила золотой обруч на шее. В этом движении чувствовалось напряжение, будто совсем не разговорами сейчас Циссения хотела заниматься. Андейрис это уловил.       — Как продвигается твоя подготовка к служению при Храме Тессарион? — спросила Циссения, в голосе — легкая заинтересованность. Ее взгляд метнулся к Андейрису, продолжающему стоять у колонны. Легкий, едва заметный, одобрительный кивок головы — знак, который он давно научился читать: «Присоединяйся». Он приблизился к массивному столу, опершись бедром о его гладкий край, сохраняя дистанцию, но уже находясь в круге разговора.       Адэнеана плюхнулась в кресло с преувеличенной небрежностью, словно сбрасывая невидимые оковы.       — Ах, милая, даже не начинай! — она отмахнулась изящной рукой, браслеты на запястье звякнули мелодично, в тоне послышалось раздражение. — Я едва успела перевести дух после Нэйлис. Будто тень моя, только куда более докучливая.       — Ее упорству можно только позавидовать, — вступил Андейрис, его голос прозвучал негромко в полутемной комнате, куда почти не проникали лучи закатного солнца. Он наблюдал, как единственный луч, пробившийся через высокое окно, играл на гравированной поверхности кубка с вином, стоявшего на столе. — Сколько лет она уже направляет тебя на путь служения?       — Больше десяти, — ответила Адэнеана, и гримаса неприязни, мелькнувшая на ее обычно сияющем лице, была красноречивее любых слов. — Готова поклясться на алтаре любого Бога, что даже наша непоколебимая Циссения не выдержала бы столько лет втискивания в голову бесконечных молитв, гимнов и ритуальных формул! Это не учеба, а пытка.       Циссения слегка наклонила голову, ее пальцы бесшумно перебирали край свитка, лежавшего перед ней.       — Ну, почему же так категорично… — она позволила себе на миг представить иную жизнь: себя, запертую в прохладных стенах Храма, повторяющую чужие слова вместо того, чтобы вершить дела рода. Картина была туманной, чуждой. Она чтила Богов, приносила жертвы, но сама мысль о таком погружении в традиции, от которых веяло пылью веков, вызывала у нее смутное сопротивление. — К твоему сведению, я всегда была способной и прилежной ученицей.       — Никогда не поверю, — возразила Адэнеана, — что кому-то по душе зубрить песни и заклинания во имя существа, которого ты никогда не видела, чьи ответы всегда туманны, а милость — призрачна, — она резко встряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху. — Но хватит об этом. Лучше скажите, что вам удалось выяснить о смерти Мэйриона? — Она бросила быстрый взгляд на обоих. Слухи быстро оплетали дома Тирии, особенно когда умирал кто-то из высшего круга. Свободные ремесленники умирали от старости; Архонты и иная знать, державшие в руках нити власти, редко покидали этот мир без посторонней помощи. Весть о внезапной кончине Мэйриона Вальтариса облетела город быстрее, чем дракон.       Циссения замерла. Ее предостерегающий взор вонзился в Адэнеану: «Не касайся этой темы. Не здесь и не сейчас». Андейрис же неотрывно смотрел на жену, читая каждую микроскопическую перемену в ее осанке, в напряжении пальцев на свитке.       — Да брось ты, Циссения! — воскликнула Адэнеана с раздражением, нарушая натянутое молчание. — Весь город только и говорит о том, что твоего отца отравили. Иначе и быть не могло, я уверена! Разве мог Мэйрион Вальтарис, переживший столько интриг и пару, хоть и мелких, битв, пасть просто так, от слабости плоти? — Она выжидающе смотрела на подругу, ее глаза блестели не только от любопытства, но и от какого-то странного возбуждения. — Говорят, симптомы были… странными. И ужасными. Будто огонь пожирал его изнутри. Разве не так?       Циссения не дрогнула, но к последним словам Адэнеаны прислушалась и запомнила. Кто же, интересно, разнес этот ложный слух? Когда она заговорила, голос ее был спокоен, но в нем вибрировала сталь:       — Город, Адэнеана, всегда полон сплетен, — произнесла она, каждое слово отчеканено. — Как пыль, поднимаемая колесницами на улицах. Она слепит глаза, но не меняет сути дороги, — ее пальцы отпустили свиток, легли на подлокотники, обнажая безупречно ухоженные ногти. — Причины ухода моего отца к предкам выясняют лучшие лекари и алхимики Башни. Пока их слово не прозвучало, любое другое — лишь пустой звук, достойный рыночных торговок на Агора Валирион Аквос Даэна.       Она сделала паузу, ее тяжелый взгляд заставил Адэнеану отвести глаза к мозаичному полу с изображением драконов.       — А ты, — продолжила Циссения, и ее тон стал еще тише, но от этого только опаснее, — как будущая служительница Тессарион, Богини Прозрения и Видений, должна бы понимать цену необдуманных слов. Особенно когда они касаются смерти Архонта. Разве не учат вас в Храме, что язык без узды — опаснее меча?       Адэнеана сначала неверяще посмотрела на подругу, потом сглотнула подступившие слова, ее бравада на миг пошатнулась под холодным напором логики и скрытой угрозы. Но как только она снова открыла рот, чтобы запротестовать, в этот момент снаружи, со стороны главного входа в особняк, донесся громкий звук рога — сигнал о прибытии важного гостя. Андейрис мгновенно выпрямился, его взгляд встретился с взглядом жены. В глазах Циссении мелькнуло что-то помимо гнева и усталости. Облегчение? Нетерпение?       — Дэйкарион, — произнес Андейрис тихо, больше для себя. Буря, принесенная Адэнеаной, откладывалась. На сцену выходил новый, куда более значимый игрок.

***

      Сильный удар, подобный падению огромного валуна, сотряс плиты главной посадочной площадки перед величественной резиденцией Бэйлигаров. Тирейдис, златокрылый дракон, опустил свои могучие лапы на камень, заставив содрогнуться даже массивные основания ближайших колонн. Рабы, до этого суетливо переносящие плетеные корзины, ломящиеся от только что привезенных с городских рынков овощей, фруктов и специй, в панике разбежались, словно перепуганные мыши. Огромный хвост дракона, усеянный острыми, словно копья, шипами, с грохотом опустился на землю совсем рядом с группой мужчин-невольников, заставив их в ужасе припасть к пыльным плитам лицом вниз. Тирейдис, чей век уже перевалил за сотню лет — срок для валирийского дракона почти младенческий — все равно внушал первобытный ужас своим исполинским размером и невероятной мощью. Даже его завораживающая красота — переливы светло-бирюзовой чешуи, мерцающей в солнечных лучах, как драгоценная эмаль, и тончайшие, полупрозрачные золотые перепонки огромных крыльев — не могла смягчить животного страха, который он вселял в простых смертных.       Лишь через несколько секунд, когда земля перестала дрожать, испуганные взгляды рабов поднялись и различили фигуру наездника, все еще сидевшую в высоком седле, закрепленном на мощной шее чудовища. Дэйкарион Вальтарис двигался с ловкостью и силой, присущей опытному драконьему всаднику. Он легко соскользнул по гладкой чешуе вниз, его движения были отточены годами опасных полетов и сражений. Темно-фиолетовый дорогой плащ, знак его высокого чина в легионах Фригольда, развевался вокруг него, вторил каждому повороту тела. Коснувшись земли твердой поступью, мужчина первым делом поднял руки к голове. Его пальцы нащупали застежки из черненой стали под челюстью. С характерным звуком расстегнулись крепления, и он снял шлем — уникальный атрибут любого драконьего всадника, облегающий, с защитными пластинами на скулах и стилизованными гребнями, напоминающими драконьи. Из-под него освободились пряди светлых волос, слегка примятых, а затем взгляду предстало лицо — с резкими, словно высеченными из мрамора скулами. Лицо, закаленное ветрами высот и суровостью военной жизни, поражающее сочетанием благородной красоты и решимости.       Из прохладной тени колоннады, окаймляющей внутренний двор, навстречу спешащей, но все же сохраняющей достоинство походкой вышел пожилой мужчина. Его длинный, из тонкой шерсти хитон был безупречно чист, а ярко-алый пояс, охватывающий талию, подчеркивал строгость и принадлежность к роду Бэйлигаров. Густая, тщательно ухоженная борода, седая, как и волосы, собранные в аккуратную косу, лежала на груди. Глубокие морщины у глаз говорили не столько о возрасте, сколько о годах внимательного наблюдения и заботы.       — Господин Дэйкарион, — голос Кленара, домоправителя, был полон неподдельного уважения. Он склонился в глубоком, почтительном поклоне, приветствуя не просто гостя, а члена семьи, пусть и по браку его господина Андейриса. — Госпожа Циссения предупредила о вашем скором прибытии. Полагаю, они с супругом в настоящий момент ожидают вас в атриуме.       — Веди, — ответ Дэйкариона прозвучал как команда. Его голос был глуховат, с легкой хрипотцой, он смачивал горло. Ловко подхватив тяжелый шлем подмышку, мужчина последовал за неторопливой, но уверенной поступью старого слуги, чья спина, несмотря на годы, оставалась прямой.       Проходя по знакомым, но в то же время чужим галереям, Дэйкарион ощущал странное смешение чувств. Годы пролетели с тех пор, как он в последний раз ступал на родную землю, видел шпили и купола Тирии, города, где прошла большая часть его юности и зрелости. В роскошных стенах особняка Бэйлигаров он бывал лишь дважды. Первый раз — на шумной, пышной свадьбе Циссении, откуда сбежал при первой же возможности, не в силах выносить зрелища новобрачных. Второй раз — стремительный визит перед долгим полетом на затяжную войну на северо-западных рубежах, чтобы проститься с племянницей.       И вот он здесь. Вернулся не по зову сердца, а по зову долга и тревожной вести, чтобы узнать, как погиб его брат. Мэйрион… Имя отозвалось острой горечью в сознании, задев что-то глубоко спрятанное под слоями воинской дисциплины и ожесточения, накопленного за годы кровавых кампаний. Три года. Три долгих, невыносимо тянущихся года они не виделись. Дэйкарион скучал. Чувство это ему было в новинку. Скучал по брату, по их редким, но таким ценным разговорам. Скучал и по племянницам, Циссении и ее сестре Эйринии, видевшей в нем скорее строгого, но справедливого мужчину, чем просто родственника. Они были его семьей, его кровью. А теперь Мэйриона не стало. И по древним законам Фригольда, именно он, Дэйкарион, как брат умершего, становился главой рода Вальтарисов. Белезар, младший брат Циссении, мог строить козни или претендовать на наследство, но закон был неумолим: титулы, земли, основная власть — все это ложилось на его плечи. И Циссения, конечно же, понимала это с кристальной ясностью. Наверняка она рассчитывает на их совместное противостояние Белезару. Она никогда не любила этого мальчика. Да и он не питал к тому симпатии.       Племянница всегда обладала даром мыслить на несколько шагов вперед. Будь она рождена мужчиной, из нее вышел бы превосходный стратег, возможно, даже командующий легионом. Но она была женщиной. И всё равно это ничуть не мешало ей быть властной, расчетливой, умеющей держать нити управления в своих тонких, но сильных пальцах.       Именно это в ней — ее несгибаемая воля, острый ум, умение видеть суть и действовать без лишних сантиментов — Дэйкарион ценил больше всего. Когда она появилась перед ним в Волантисе, посреди хаоса подготовки к решающему штурму Сароя, с единственной целью — сообщить о смерти его брата и приказать немедленно вернуться — именно тогда Дэйкарион внезапно ощутил что-то неожиданное. Он осознал, что скучает. Скучает по дому, по привычным очертаниям родного города на горизонте… и по Циссении. Поначалу это чувство было смутным, едва уловимым, словно легкая рябь на поверхности безмятежного моря. Но чем ближе был его Тирейдис к Тирии, чем яснее вырисовывались знакомые горы и башни, тем сильнее нарастала внутри незнакомая тяжесть, похожая на тоску. Тоску, которой не знало его сердце за все три года, пока он вместе с трибунами и префектами строил кровавые планы осады и штурма.       Прохлада тенистой галереи, ведущей к главному атриуму, казалась обманчивым успокоением. С каждым шагом по гладкому мозаичному полу, выложенному сценами охоты драконов на гигантских морских змеев, сердце Дэйкариона начинало биться чуть чаще, чуть громче, отдаваясь эхом в собственной груди. Внешне он оставался воплощением легионерской выдержки — спина прямая, как древко копья, плечи развернуты, лицо, обрамленное светлыми прядями, непроницаемо и сурово, словно высечено из того же мрамора, что и колонны вокруг. Но внутри, за этой безупречной броней дисциплины, всегда клокотал вулкан чувств: горечь утраты, гнев от подозрений в отравлении, сложное, давнее влечение к той, кто ждала его сейчас, и тоска по дому, внезапно обрушившаяся на него всей своей тяжестью. Эта бурлящая стихия эмоций, возможно, была одной из немногих черт, что роднила его с Циссенией. И так же, как и она, он научился ее укрощать, заковывать в цепи железной воли.       Это умение стоило ему долгих лет кровавого пота на пыльных аренах, где любой миг слабости, любая дрожь в руке от гнева или страха означали неминуемое поражение, а то и гибель. Его старый наставник, ветеран с лицом, изборожденным шрамами, вбил ему в голову простую истину: «Эмоция в бою — твой смертный враг. Убей ее первым, или она убьет тебя». Циссения же, казалось, родилась с этим даром самообладания, вскормленная им с молоком матери. Еще маленькой девочкой, когда ее сверстницы умиляли гостей дома Вальтарис детской резвостью или капризами, она поражала всех недетской серьезностью, пронзительным взглядом, который видел сквозь лесть взрослых и понимал сложные игры власти, недоступные обычным детям. Она наблюдала, молчала, впитывала — и училась.       Для Дэйкариона она всегда была любимицей. Это знали все в доме — от последнего раба до самого Мэйриона. Ее редкие улыбки, адресованные ему, ценились дороже триумфальных венков. И по мере того, как угловатая девочка превращалась в прелестную девушку, а затем и в ослепительную, властную женщину, ее неприступность, ее ледяная маска не отталкивали Дэйкариона, а манили с неодолимой силой. Желание хоть на миг заглянуть за эту броню, увидеть проблеск истинного чувства, тепла или хотя бы простой человеческой уязвимости становилось почти навязчивым. Казалось бы, холодность женщины должна претить воину, воспитанному в суровых традициях Фригольда, вызывать отторжение. Но с Циссенией все обстояло иначе, и ее отстраненность была не слабостью, а оружием, частью ее невероятной силы, и это делало ее лишь более желанной, более загадочной.       Когда она, достигнув расцвета, начала осознавать всю мощь своего обаяния — не только красоты, но и того магнетизма, что исходил от ее ума и воли, — она поняла, что этим тоже нужно управлять. И как любое оружие, этот дар требовал практики. Дэйкарион, часто бывавший в доме брата, стал для нее невольным, но идеальным объектом для таких упражнений. Он был рядом, он был привязан к ней, он был силен и умен, а значит, представлял определенную сложность. Андейрис появился в их жизни гораздо позже, когда основы ее власти над мужским вниманием были уже давно отточены.       Никто со стороны, глядя на Циссению Вальтарис, не назвал бы ее легкомысленной кокеткой или страстной соблазнительницей. Ее красота была слишком величавой, слишком холодной, ее поведение — безупречно сдержанным, достойным матроны древнего рода. Она не бросала томных взглядов, не роняла платочки, не смеялась слишком громко. Ее сила заключалась в ином — в едва уловимом наклоне головы, в глубине задумчивого взгляда, задержавшегося на мгновение дольше обычного, в интонации голоса, которая могла звучать как приказ или как полушепотом оброненная тайна. Она владела искусством намека, недосказанности, заставляя воображение работать за нее. И Дэйкарион, наблюдавший за ней годами, знал это искусство лучше других. Он знал, как внезапная мягкость в ее глазах могла обезоружить, как легкое прикосновение кончиков пальцев к рукаву его туники во время разговора могло заставить сердце бешено колотиться, как ее редкая, искренняя (или казавшаяся таковой) улыбка была способна ослепить ярче солнца. Он знал, на что была способна его племянница, когда решала применить свое оружие. И эта знающая опасность, эта скрытая мощь под ледяной гладью и составляли ту самую, невероятную притягательность Циссении. Ее нужно было не просто увидеть — ее нужно было рассмотреть, почувствовать, как чувствуют приближение грозы по тяжелому воздуху и тишине перед первым ударом грома. И Дэйкарион, проходя последние шаги к атриуму, готовился вновь ощутить этот грозовой фронт.       Свет, льющийся сквозь окна, заливал просторный атриум, превращая воду в центральном бассейне в лазурит. Дэйкарион замер на пороге, впитывая картину. Его взгляд, привыкший пристально изучать поле боя, мгновенно схватил детали: прохладную тень колоннады, игру бликов на мозаичном полу, напряженную тишину, нарушаемую лишь нежным плеском воды. И главное — фигуру, доминирующую в пространстве.       — Ты прибыл раньше ожидаемого, — слова Циссении прозвучали громко и разнеслись по простору комнаты. Они парили в воздухе, как заклинание, когда он сделал последний шаг из прохладной галереи под взоры присутствующих.       Он на миг застыл, вбирая в себя ее образ целиком. Она стояла чуть в стороне от бассейна, прямо, с той врожденной, не требующей усилий царственностью, что отличала ее от других. Ее темное платье, простое по крою, но сшитое из ткани, стоившей целое состояние, контрастировало с бледностью лица. Вчера он видел ее мерцающий образ — призрачный, отдаленный, но все равно чарующий. Но узреть ее во плоти, почувствовать почти физически ту ауру власти и сдержанной силы, что исходила от нее, было иным, куда более отчетливым переживанием.       Чуть позади и слева от нее, словно тень, отбрасываемая статуей, замер Андейрис. Его поза была формально учтивой, но наблюдательный взгляд был полон настороженности. Дэйкариону давно казалось, что супруг его племянницы испытывает перед ним необъяснимую, глубоко запрятанную опаску. Андейрис никогда не смотрел в его сторону без причины, их разговоры ограничивались сугубо необходимыми формальностями. И Дэйкариона, честно говоря, всегда занимал вопрос — почему? Видел ли он в нем соперника? Посягателя на что-то? Что ж, возможно, его смутные предчувствия имели под собой почву куда более реальную, чем он мог предположить…       — Сумел сократить путь, — ответил Дэйкарион твёрдо. Он намеренно отвел взгляд от Циссении, давая себе секунду собраться, и перевел его на незнакомую молодую женщину в фиолетовом хитоне, стоявшую чуть поодаль. Она смотрела на него с нескрываемым, живым интересом, в ее глазах горел огонек любопытства и, возможно, восхищения. Подруга Циссении? — Пересек Северную Гряду, — продолжил он, возвращая внимание племяннице. — Рискованный маршрут, но он сэкономил полдня пути. Я стремился как можно скорее оказаться в Тирии. — В этих словах была не только правда, но и немой вопрос, адресованный Циссении: «Ты звала — я примчался. Что дальше?»       Затем, соблюдая безупречную, хоть и не очень радушную вежливость, требуемую обстоятельствами и их статусом, он повернулся к ее супругу.       — Андейрис, приветствую тебя, — он склонил голову в коротком, но безупречном поклоне, признавая его как главу рода Бэйлигаров в этом доме.       Андейрис ответил поклоном чуть глубже, чем получил, стараясь вложить в жест искренность, которой не чувствовал.       — И я приветствую тебя, Дэйкарион, — его голос звучал спокойно, однако Дэйкарион, опытный командир, улавливал легкое беспокойство в тембре. — Сожалею от всего сердца, что мы встречаемся при столь скорбных обстоятельствах, — он сделал паузу, выбирая слова с осторожностью дипломата на поле боя. — Прими мои самые искренние соболезнования, уважаемый Дракорид. Утрата Мэйриона… она невосполнима для всех нас. — Титул «Дракорид» — звание драконьего всадника-легионера высшего ранга — прозвучал с должным почтением, но Андейрис чувствовал, как под взглядом мужчины напротив, тяжелым и оценивающим, словно взвешивающим всё на невидимых весах, внутри него все сжимается. Присутствие Дэйкариона вызывало у него странное, тревожное чувство дискомфорта. Оно напоминало то первое, ошеломляющее ощущение, когда он в юности впервые оказался лицом к лицу с молодым драконом на тренировочном дворе: ослепляющий страх, понимание абсолютной беспомощности перед чудовищной силой, ожидание, что в любой миг дыхание огня превратит тебя в обугленный остов. Иррационально? Возможно. Но от этого не менее реально.       Дэйкарион медленно кивнул, его взгляд, казалось, пронзал Андейриса насквозь.       — Действительно, — произнес он, и в его низком голосе прозвучала неподдельная горечь. — Обстоятельства, собравшие нас всех здесь, под кровом этого дома… печальны сверх всякой меры. Печальны и требуют… ясности, — последнее слово он произнес с особым ударением, и его взгляд, наконец, вновь полностью сфокусировался на Циссении, словно бросая ей незримый вызов.       Безмолвие было внезапно нарушено легким движением. Адэнеана, словно яркая бабочка, вспорхнувшая на солнце, сделала изящный шаг вперед. Ее ловкие пальчики мягко, но настойчиво обвили руку Циссении чуть выше локтя, напоминая о своем присутствии с ненавязчивой, но, тем не менее, неоспоримой ясностью. Ее взгляд, полный лукавства и требования, скользнул между Циссенией и Дэйкарионом.       — Не сомневаюсь, обстоятельства ухода моего отца к предкам со временем обретут полную ясность, — произнесла Циссения, ее голос оставался ровным, но в нем появилась новая нотка почти не разлечимого раздражения, направленного на подругу. Она бросила беглый взгляд на Адэнеану. В этих темных, хитро сверкающих глазах читалось ясное послание: «Представь меня этому исполину немедленно!» — А пока, — продолжила Циссения, поворачиваясь к Дэйкариону с безупречной вежливостью хозяйки, — позволь представить тебе Адэнеану Геларион, дочь Тайбериса Гелариона и… будущую служительницу Храма Тессарион Провидицы.       Услышав последние слова, Адэнеана едва заметно поморщилась, будто ужаленная каким-то насекомым. Однако, воспитанная годами в строгих традициях Храма, она мгновенно взяла себя в руки. Подбородок ее горделиво приподнялся, губы растянулись в идеально приветливую улыбку, лишенную прежней естественной теплоты. Ее поза стала величественной, исполненной осознания собственной значимости.       Циссения, конечно же, насмехалась над ней, но делала это с присущей ей изощренностью. Она прекрасно знала, как Адэнеане неприятно, даже оскорбительно, когда ее представляют прежде всего как будущую жрицу, словно это клеймо, а не почетный удел. Но Циссения считала такое напоминание необходимым — лекарством от капризов. По ее разумению, Адэнеана должна была наконец принять свою участь с достоинством и стойкостью, подобающей женщине ее статуса. Ведь ее не отправляли в чужую землю в качестве дипломатической разменной монеты, не приносили в жертву на алтаре какого-нибудь грозного Божества, не ссылали в суровую академию Дракониса, где жриц обучали искусству масштабных и зачастую очень жестоких ритуалов. Ей предстояло стать служительницей мудрейшей Тессарион, Богини прозрения и тайных знаний. Со временем, при должном усердии, она могла возвыситься до сана Верховной Жрицы — положения, о котором многие могли лишь мечтать. Да, обязанности будут, порой обременительные, требующие сосредоточенности и самоотдачи, но разве они были невыполнимы? Разве они не несопоставимы с жертвами, на которые шли другие?       И все же, наблюдая за вечными жалобами и попытками Адэнеаны саботировать свою подготовку, Циссения порой видела в ней не подругу, а капризного ребенка, стремящегося насолить родителям и всему миру, лишь бы избежать предначертанного пути — пути, к которому ее готовили с детства целое десятилетие. Эта упрямая инфантильность раздражала Циссению, привыкшую к дисциплине и принятию ответственности.       Несмотря на это раздражение, к Адэнеане она испытывала искреннюю привязанность. В глубине души, за слоями прагматизма и суровой логики, Циссения желала подруге самого лучшего. Она верила, что путь жрицы Тессарион, если Адэнеана перестанет ему сопротивляться, способен дать ей все, чего та могла желать: почет, уважение, влияние, неприкосновенность. Жриц почитали, перед ними преклонялись, их слово имело вес в обществе, даже в Совете Архонтов. Они были любимы народом и защищены божественным покровительством, особенно служительницы мудрой Тессарион. Это была власть иного рода, но власть несомненная.       — Геларион? В стенах резиденции Бэйлигаров? — голос Дэйкариона прервал ее мысли. В его тоне скользнуло откровенное любопытство, смешанное с ноткой неподдельного удивления. Его проницательный взгляд, привыкший оценивать силу и слабость на поле боя, обжег Адэнеану с ног до головы. — Если память мне не изменяет, ваши рода… — он сделал паузу, подбирая подходящее слово, — соперничали за архонтское место на последних выборах в Совет. — Его бровь изогнулась в вопросительной дуге. Он явно знал больше, чем говорил, и его оценка присутствия Адэнеаны здесь, в доме потенциальных политических оппонентов, особенно в дни траура, была подозрительна.       Ответом ему стали не слова Циссении, а слова Адэнеаны. Она расцвела под его внимательным взглядом, как цветок под утренним солнцем. Горделивая осанка сменилась легким, соблазнительным изгибом тела, а на губах расцвела довольная, чуть вызывающая ухмылка. Ее большие глаза, полуприкрытые длинными ресницами, метнули в его сторону томный, многообещающий взгляд. Адэнеану Геларион привлекали мужчины — сильные, мужественные, с отпечатком пережитых боев. Их интеллектуальные глубины ее волновали куда меньше; собственного ума и хитрости ей хватало с избытком, и она легко могла бы потягаться с любым мыслителем на Форуме. Более того, мужчины, кичившиеся своей ученостью и пространными речами, раздражали ее до глубины души. В выборе тех, кто удостаивался чести разделить с ней ложе, Адэнеана была дотошна и нетороплива, как знаток, выбирающий редкую драгоценность из дальних восточных земель. Внешность, харизма, положение — все должно было сходиться в идеальную, волнующую картину. И Дэйкарион Вальтарис, Дракорид с превосходным телом воина и взглядом, пронзающим, словно сталь, явно попадал в категорию тех, кого она сочла бы… интересным.       — Кажется, вы вспомнили события десятилетней давности, почтенный Дракорид, — заговорила Адэнеана. Она намеренно повернулась, словно невзначай, в сторону Андейриса, поймав его взгляд своим насмешливым взором. — Те славные времена, когда родители нашего дорогого Андейриса еще не утратили былой прыти и пребывали в самом расцвете своих сил, — ее слова повисли в воздухе. Это был не просто намек — это было изящно завуалированное публичное унижение. Она открыто указывала на то, что считала главным недостатком мужа Циссении Вальтарис: отсутствие внутреннего стержня, амбиций, того самого огня, что двигал истинными мужами Фригольда. Андейрис, по ее мнению, был пустой скорлупой, тенью при жене. Подобных мужчин Адэнеана презирала всей душой, и ее презрение, как вредоносный яд, сочилось из каждого произнесенного слога, из каждого брошенного в его сторону снисходительного взгляда. Она никогда не утруждала себя сокрытием этого чувства.       Андейрис ощутил, как жар стыда и гнева поднимается по его шее, окрашивая скулы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки за спиной, где их никто не видел. Взгляд Адэнеаны, холодный и насмешливый, вонзался в него. Признавать правдивость ее колкости было горько и неприятно, но что он мог противопоставить? Голую ложь? Она рассыпалась бы как прах под ее острым языком. Оставаться безмолвным — значило признать поражение. Оставался лишь один путь — парировать, пусть даже слабым уколом, лишь бы не показаться окончательно сломленным, не рухнуть в глазах присутствующих, особенно в глазах Циссении.       — Геларионы, — произнес он, стараясь подавить дрожь негодования. Он нахмурил брови, придав лицу выражение озабоченности скорее политической ситуацией, чем личным оскорблением, — нисколько не поубавили своего пыла, судя по последним новостям с Форума. Они по-прежнему прилагают титанические усилия, дабы проторить себе дорогу в заветный Совет Архонтов, — в его словах чувствовался упрёк: напоминание о том, что и сами Геларионы пока лишь стучатся в двери высшей власти, не будучи ее полноправными хозяевами.       Циссения же, казалось, существовала в ином измерении, полностью отгороженном от этой словесной дуэли. Она даже не удостоила взглядом ни мужа, ни подругу, чьи колкости явно раздражали ее своей неуместностью в данный момент. Все ее внимание было приковано к Дэйкариону. Она стояла неподвижно, лишь слегка наклонив голову, и пристально, почти неотрывно вглядывалась в его лицо. Казалось невероятным, что они лишь вчера общались через мерцающий образ в стеклянной свече. Теперь же она изучала каждую черту, каждый штрих, оставленный временем и войной на его знакомых, но немного изменившихся чертах: новые морщины у глаз, чуть более резкую линию скул, лёгкий загар… Ее взгляд скользил по его лбу, вискам, жесткой линии губ, словно она искала ответы не в словах, а в самой плоти, в малейших изменениях, которые могли рассказать ей больше, чем любые доклады. Было в этом взгляде что-то хищное, аналитическое, но и… не лишенное странной, глубоко запрятанной напряженности. Она словно пыталась прочесть по его лицу настроение в этот миг возвращения в родной город.       Слова Адэнеаны и слабая отповедь Андейриса так и остались в воздухе. Андейрис чувствовал, как каждая капля его достоинства испаряется под объединенным весом презрения Адэнеаны и пристального взгляда Дэйкариона. Циссения, казалось, не видела его вовсе. Он был невидимкой в собственной гостиной, тенью при жене, именно таким, каким его выставила Адэнеана. Гнев кипел в нем, беспомощный и унизительный.       — Достаточно для гостеприимства, — заговорила Циссения, наконец сконцентрировав внимание на чем-то, помимо дяди. Она посмотрела на свои руки, сцепленные на животе, размышляя о своей странной реакции на появление Дэйкариона.       — Достаточно, — медленно повторил он ее слова, и в его голосе прозвучало что-то опасное, — согласен. Но гостеприимство не отменяет необходимости ответов, Циссения. Ты вызвала меня из Волантиса не для светских бесед, — он сделал шаг вперед, и Андейрис невольно отпрянул, ощущая исходящую от мужчины волну неконтролируемой мощи и угрозы. Дракон был здесь, в его доме, и его дыхание опаляло.       Циссения не дрогнула. Она встретила его шаг своим решительным движением навстречу. Их взоры вновь столкнулись.       — Завтра, — произнесла она с твердостью, — мы обсудим всё, Дэйкарион. Сейчас же… — она на мгновение прикрыла глаза, и в этом жесте, таком непривычном для нее, Андейрис уловил тень усталости, которую ему редко доводилось видеть. — Сейчас нам всем нужен покой. И возможность… собраться с мыслями, — она открыла глаза, и в них снова была лишь сталь. — Андейрис, распорядись, чтобы нашего гостя приняли с должными удобствами. Я провожу Адэнеану.       Он резко кивнул, благодарный за возможность вырваться из этого пылающего круга. Он повернулся, чтобы исполнить приказ, чувствуя на спине жгучие взгляды: насмешливый Адэнеаны, оценивающий Дэйкариона и нечитаемый Циссении. День подходил к концу, но унижение и тревога — нет. Они лишь глубже впились в него, не давая вдохнуть полной грудью даже после ухода.