Se vāedar hen Ānogar

      Тихая ночь опустилась на Земли Долгого Лета, окутывая мир покрывалом темноты, усыпанным мерцающими звездами. Однако Циссения не торопилась отходить ко сну. Она пребывала в царстве тепла и пара, погрузившись по плечи в зеркальную гладь огромного бассейна купальни. Горячая вода ласково обволакивала ее тело, а пальцы бессознательно выводили на ее поверхности замысловатые, тут же исчезающие узоры. Легкий пар клубился над водой, оседая на прохладном мраморе краев и придавая воздуху влажную, едва осязаемую тяжесть. В этой умиротворяющей неге, где единственными звуками были тихое бульканье воды и потрескивание углей в жаровнях, Циссения отпускала на свободу свои мысли. Они плавно текли, перебирая события минувшего дня и выстраивая контуры грядущего.       Ее взгляд, скользнув вверх, задержался на величественной мозаике, раскинувшейся по сводчатому потолку купальни. Там, в смальте и камне, вечно пылали Четырнадцать Огней. Циссения вглядывалась в знакомое изображение, словно видела его впервые. Она никогда не приближалась к этой адской горной цепи, к этим исполинам, изрыгающим огонь и пепел. Лишь издали наблюдала за их угрожающим силуэтом. Но мозаика напоминала: где-то там, у подножия этих огнедышащих исполинов, в глубинах дымных шахт, корчились в муках рабы. Их жизни пожирали и демонические твари, что прятались во тьме, и огненные черви, рожденные самой сердцевиной земли. Жители Дракониса, мрачного города-крепости у самых склонов, видели Четырнадцать Огней каждый день, дышали их пеплом. Мысль о Драконисе вызвала у Циссении привычную неприязнь. Город подавлял своей мощью, каменной неприступностью, но эта мощь была проклята. Ее отравлял вездесущий вид изможденных фигур в кандалах, живое напоминание о цене величия.       Круглый бассейн, подобно драгоценному камню в оправе, окружали стройные колонны из темного вулканического камня. Они уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком, где горели небольшие светильники. Жаровни, расставленные в нишах между колонн, источали не только тепло, но и таинственный, колеблющийся свет. Он играл на мокром камне, отбрасывал причудливые, пляшущие тени, превращая купальню в подобие подземного грота древнего божества. Воздух был густ и сладок от аромата благовоний — смеси экзотических смол, сушеных лепестков и древесных масел, которые жгли в жаровнях. Этот знакомый, убаюкивающий запах был неотъемлемой частью ее вечернего ритуала, ароматом покоя и уединения.       Тишину нарушил едва уловимый шорох шагов. Циссения не обернулась, лишь напряглась на мгновение, всем телом ощущая чужое присутствие. Это была рабыня, принесшая излюбленный хозяйкой мягкий халат из струящегося шелка и пару расшитых домашних туфель. Девушка двигалась с призрачной тишиной, отточенной годами страха и желанием раствориться, стать невидимой. Любой лишний звук мог привлечь внимание госпожи, чей нрав был суров, а лицо, даже в моменты отдыха, словно отлитое из бледного мрамора, сохраняло отпечаток холодной властности и отбрасывало мрачные тени в мерцающем свете.       Циссения снова погрузилась в тепло. Ее пальцы коснулись намокших прядей волос, прилипших к шее и плечам, окутывающих ее нагое тело. Жар купальни окрасил ее щеки легким, едва заметным румянцем. Она обожала эти вечерние часы в воде. Здесь, в этой теплой колыбели, неистовый вихрь мыслей, обычно терзавший ее ум, стихал. Железная хватка контроля ослабевала, позволяя мыслям течь свободнее, касаться самой сути вещей, а не только их сиюминутной оболочки. Вот и сейчас, под мерцающей мозаикой Четырнадцати Огней, ее разум, освобожденный от дневной суеты, четко выстраивал грядущие задачи.       Первой и самой тяжелой была загадка смерти отца. Этот вопрос висел в воздухе с самого утра, тяжелый и неразрешенный, постоянно вторгаясь в любые попытки сосредоточиться, навязчиво возвращая ее к темному водовороту подозрений и недосказанности. Второй задачей, требующей безупречного исполнения, была погребальная процессия. Она должна была пройти со всеми подобающими почестями и жертвоприношениями древним Божествам Валирийского Фригольда. Хотя… Организацию можно поручить Эйринии. Сестра вряд ли откажется, да и справится достойно. Главное — держать подальше Белезара и Ниренну. Сама мысль об их участии вызывала у Циссении резкое отторжение. Мачеха непременно попыталась бы перекроить церемонию на свой лад, не считаясь ни с традициями, ни с ее волей. А церемония должна быть безупречной. Третьим пунктом значилось послание Архонтам — вежливый, твердый вопрос: останется ли место Мэйриона за Советом свободным на время траура? И четвертое, самое важное: кого возвести на опустевшее место отца? Кто сможет занять этот пост, не вызвав бурю недовольства, и при этом быть… полезным?       И тогда, словно ответ на немой вопрос, в сознании Циссении возник один-единственный образ. Дэйкарион. Ее дядя. Его имя отозвалось в душе тихим, но отчетливым эхом.       Она закрыла глаза, позволяя теплой воде поддержать ее, и вызвала из глубин памяти последнюю встречу. Когда это было? Два? А может, три года назад? Он уезжал тогда — нет, улетал — на могучем Тирейдисе, в далекие земли, где Республика скрестила копья с непокорными ройнарами. Она помнила, как стояла на платформе, провожая его взглядом дольше всех. Помнила даже, как в последний момент, почти импульсивно, протянула ему что-то… какой-то маленький предмет на память. Что именно — деталь стерлась. Нет, она не опасалась за его жизнь среди ройнарских копий и стрел. Дэйкарион был слишком опытен, слишком силен, слишком… неуязвим. Но было в ней тогда смутное, почти девичье желание — чтобы он помнил. Чтобы образ племянницы не растворился в далях и сражениях.       Он был первым мужчиной, который взглянул на нее не как на младшую дочь главы могущественного дома, не как на юную девчонку — а как на женщину. Он первым распознал в ее глазах недетскую глубину мысли, ту самую врожденную суровость и хладнокровие, которые другие — родня, придворные, жрецы — считали неприличными, ненужными, не женскими. И он не просто увидел — он одобрил. В его взгляде, в улыбке читалось признание этих качеств как силы, а не изъяна. Для Циссении, не избалованной искренним мужским вниманием (лишь расчетливыми взглядами искателей выгоды), это одобрение было драгоценным. Оно было тем редким теплом, от которого таял внутренний лед. Рядом с Дэйкарионом она чувствовала не просто признание — она чувствовала себя понятой. И это ощущение, редкое и хрупкое, было тем, чего она бессознательно жаждала. Оно давно жило в ней, даже сейчас, в теплой воде, под давлением происходящих событий, чувства не угасали.       Неосознанно на губах Циссении появилась улыбка — редкость, которую зачастую она позволяла себе только будучи наедине со своими мыслями.       Надо сообщить Дэйкариону о смерти его брата…       Мысль вытеснила остатки расслабленности. Лицо Циссении, только что смягченное теплом воды, вновь застыло в непроницаемой маске. Она ловко, с грацией вышла из бассейна. Вода всколыхнулась, словно протестуя против ее ухода, капли пробежали по ее телу, очерчивая царственные плечи, аккуратную, высокую грудь, изящную, будто выточенную талию и плавный изгиб сильных бедер. Тряхнув головой, рассыпав влажные пряди по спине, она властным жестом подозвала замершую рабыню. Та подоспела с мягчайшими полотнами из льна, чтобы обтереть госпожу, впитывая влагу с кожи, гладкой и разгорячённой.       Облачившись в халат, расшитый серебром драконьими чешуйками, Циссения покинула царство купальни. Она направилась вверх по широкой винтовой лестнице, высеченной из белого камня. Ступени, отполированные до зеркального блеска тысячами ног, вели в ее личные покои.       Эти комнаты, дарованные ей Андейрисом в знак признания ее растущей значимости и чувств к ней, были не просто спальней. Они были ее святилищем. Андейрис, поддавшись немногочисленным словам женщины, не стал противиться ее просьбе — он понял: Циссении нужно было собственное, неприкосновенное пространство, свободное от чужих взглядов и влияния. И она была ему благодарна за эту уступку. Бывало, она засиживалась здесь допоздна, погруженная в древние свитки с картами завоеванных земель или в сложнейшие трактаты об искусстве магии, забывая о времени и сне, пока первые лучи солнца не начинали золотить края тяжелых драпировок.       Покои открывались просторным атриумом, откуда можно было пройти в спальню и к балкону. Высокий сводчатый потолок был расписан фресками, изображающими триумфы Валирии: могучие драконы, низвергающие вражеские крепости огненным дыханием, легионы в сверкающих доспехах, Архонты, принимающие дары покоренных народов. Пол выложен мозаикой из редких камней, сложенных в узоры и изображения драконов. Вдоль стен стояли низкие ложа, обитые темно-бордовым шелком, и массивные столы из черного дерева с инкрустацией из перламутра. В нишах мерцали светильники в форме драконьих голов, из пастей которых лился неяркий, теплый свет, питаемый магическими кристаллами. Воздух был напоен тонким ароматом сандала и иссопа. В глубине атриума возвышался величественный рабочий стол из полированного черного базальта, заваленный аккуратно свернутыми свитками и несколькими артефактами.       Циссения подошла к столу. На его краю, в изысканной подставке из вулканического стекла, стояла обсидиановая свеча — витая и гладкая, темная, почти поглощающая свет. Она поднесла к ней ладонь, и губы ее беззвучно зашевелились, произнося древние, гортанные слова заклинания. Мгновение — и внутри камня вспыхнул холодный, ослепительно-белый огонь. Свет его был резок, нестерпимо ярок в полумраке покоев, резал глаза. Но Циссения, не моргнув, поднесла два пальца к мерцающей поверхности обсидиана, закрыла глаза и с железной концентрацией вызвала в памяти каждую черточку лица Дэйкариона: пронзительный разрез глаз, линию скул, форму губ.       Темнота сгустилась вокруг, границы реальности начали таять. Пространство комнаты заколебалось, как отражение в воде. Циссения ощутила, как ее живот неприятно скрутило от знакомого, но всегда тревожащего чувства магического смещения. Сделав несколько глубоких, размеренных вдохов и выдохов, она подавила волну тошноты, вернув фокус на образ дяди. Магическая свеча была ключом — она должна была явить ей место, где сейчас находился Дэйкарион, и его самого.       Циссения старалась дышать ровно, заглушая внезапный прилив чего-то, похожего на волнение. Сердце, вопреки ее воле, забилось чаще и сильнее при мысли о том, что она вот-вот увидит его — пусть и не в плоти, а лишь в проекции духа. Всего лишь взгляд, напомнила она себе сурово, мысленное послание, и связь будет разорвана. Ничего более. Она была госпожой своих эмоций.       Открыв глаза, она уже не видела роскошных фресок и базальтового стола. Перед ней предстали чужие покои — аскетичные, лишенные излишеств, но дышащие суровой, воинственной силой. Каменные стены, грубый деревянный стол у узкого окна, через которое виднелись чужие, гористые земли. За столом, склонившись над пергаментом, восседала крупная, мощная фигура. Циссения узнала его мгновенно: широкие, словно вытесанные из скалы, плечи; мускулистые руки, покрытые сетью бледных шрамов; крепкая шея, которую теперь прикрывали отросшие за годы разлуки длинные, серебристо-белые пряди — точь-в-точь как у нее.       Он не ощущал ее призрачного присутствия, весь погруженный в письмо. Рядом с ним, прислоненный к краю стола, стоял его верный спутник — длинный клинок из валирийской стали. Лезвие его было испещрено мерцающими рунами древней силы, а эфес, изваянный из черненого серебра, изображал дракона с распростертыми крыльями, готового к полету или удару. Циссения вспомнила, как часто наблюдала за дядей на тренировочных аренах Тирии: его движения были смертоносным сочетанием ловкости и сокрушительной мощи дракона. Он был непобедим. Несокрушим. Гора, о которую разбивались волны врагов.       Он тот, кто нужен ей сейчас. Оплот в надвигающейся буре.       Подавив внезапную, несвойственную ей нерешительность (малодушие, недостойное ее!), Циссения, повелевая мыслью, сделала несколько бесшумных шагов по каменному полу чужой обители, пока не оказалась почти за его спиной.       — Дэйкарион, — произнесла она, и голос ее, холодный и чистый, разрезал тишину комнаты, заставляя мужчину резко застыть. Он явно не ожидал услышать этот голос, это призрачное явления племянницы, с которой не обменивался и словом почти три долгих года.       Циссения видела, как напряглись могучие мышцы его спины под бледной кожей, заметила несколько темных родинок, рассыпанных меж лопаток, подобно звездам на бледном небе. Она наблюдала, как дядя медленно, с величавым спокойствием, словно давая себе время поверить в реальность происходящего, поворачивает голову. Ее взгляд скользнул по знакомому профилю: густые, светлые брови, нависшие над глубоко посаженными глазами; прямой нос с заостренным кончиком; пухлые, но твердо сжатые губы; сильный, словно высеченный резцом скульптора подбородок и мощная челюсть. Время, казалось, было не властно над ним.       — Решила наконец навестить заскучавшего на войне родственника, Цисси? — в его низком голосе прозвучала знакомая, чуть укоризненная насмешка, однако лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине синевато-сиреневых глаз мелькнул искренний, мгновенный интерес.       — Нет времени на пустые сантименты, дядя, — покачала головой она, наконец встречаясь с его пристальным, проницательным взглядом. — Я принесла вести. Неутешительные.       Мужчина отодвинул тяжелый дубовый стул и поднялся во весь свой внушительный рост. Он облокотился рукой о спинку, представляя взору племянницы тело не просто воина, а истинного валирийского Божества: широкую грудь, плоский, рельефный живот, мощные предплечья. Он был воплощением величия их крови. Циссения позволила себе лишь мимолетный, оценивающий взгляд, скользнувший по его торсу — профессиональная оценка силы союзника, не более — прежде чем вернуться к сути.       — Мэйрион скончался, — произнесла она четко, наблюдая, как тень стремительно падает на его прекрасное, властное лицо. Морщины резко пролегли на высоком лбу и углубились меж бровей, губы на миг приоткрылись, замерев в немом вопросе. Циссения не сделала ни шага вперед, не протянула руки, сохраняя ауру отстраненности. Хотя где-то в самой глубине, в том потаенном уголке души, где еще жила юная девушка, а не только госпожа, шевельнулось глупое желание: подойти, положить руку на его каменное плечо, предложить молчаливое утешение в утрате брата. Но вместе с этим слабым порывом тут же пробудилась и старая, глупая обида. Обида на Дэйкариона за то, что он когда-то отверг ее как невесту, когда у нее еще теплилась надежда, что их связь может быть чем-то большим, чем родство по крови.       — Как? — вырвалось у него хрипло. Он не сделал ни движения в ее сторону. Даже если бы попытался коснуться — его рука прошла бы сквозь призрачную плоть безо всякого ощущения.       — После вчерашнего пира он увел в свои покои рабыню-танцовщицу, — поведала Циссения, голос ее был спокоен, лишь едва уловимая, ледяная насмешка скользнула по ее губам. — И, по ее словам, испустил дух прямо на ней. Столь… унизительный конец для главы рода Вальтарис.       — Бывали в истории Республики кончины и постыднее, Цисси, — ответил Дэйкарион, и, несмотря на печаль, весть о том, как умер брат, вызвала в уголках его губ едва сдерживаемую, ехидную усмешку. — Если Мэйрион покинул мир в объятиях женщины, значит, уход его был счастливым. Я и сам не прочь так закончить путь. Или пасть на поле брани, сокрушая упрямых ройнаров.       — Его могли отравить, Дэйкарион, — резко возразила Циссения, ее слова, как удар хлыста, моментально стерли тень усмешки с его лица, вернув суровую серьезность. — Он не был стар. Недуги обходили его стороной. Смерть пришла внезапно и… удобно для некоторых.       Дэйкарион хмуро кивнул, тяжело вздохнув. Он не мог игнорировать логику племянницы. Их род славился драконьим здоровьем и долголетием, подкрепленным магией крови. Мэйрион, при всей своей любви к пирам и утехам, никогда не забывал о тренировке тела и остроте ума. Внезапная смерть в постели, пусть и в разгар страсти, звенела фальшью.       Тишина комнаты повисла на мгновение между ними. Дэйкарион медленно распрямил плечи, тонкая тень печали мелькнула в его глазах, прежде чем он овладел собой. Бровь изящно изогнулась в вопросе.       — Я так понимаю, ты хочешь просить о том, чтобы я вернулся? — произнес он тихо, голос звучал скорее устало, чем вызывающе. Он предвидел этот поворот: его присутствие было бы уместно при расследовании гибели брата, да и проводить его в последний путь он считал своим долгом. Глубоко внутри, за слоями воинской дисциплины, клокотала горечь и невысказанная боль. Брата он любил искренне, несмотря на разногласия последних лет. Мысль о том, что он не сможет отдать традиционные почести, грызла его изнутри.       Циссения откинула голову назад, и короткий смешок, лишенный всякой теплоты, слетел с губ. Она скрестила руки на груди — жест, подчеркивающий ее неприступность.       — Просить тебя? — ее губы искривились в жестокой усмешке. — Неужели годы на полях сражений так затуманили твой разум, Дэйкарион, что ты спутал меня с мягкосердечной Эйринией? Я не из тех, кто просит, — ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его фигуре, словно ища слабое место.       Дэйкарион вздохнул, тяжело и устало:       — Что же ты намерена делать, Циссения? — спросил он, уже догадываясь о направлении ее мыслей, но желая услышать их от нее.       — Приказывать, — отрезала она, слово прозвучало как удар хлыста. — Твое возвращение в Тирию пойдет на пользу общему делу… ну, почти общему, — в ее глазах вспыхнул огонек расчетливости. — Ниренна и ее сынок Белезар, разумеется, будут видеть в тебе скорее угрозу, чем благословение, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Ты — младший брат главы рода, Дэйкарион. Даже легионерский плащ не отменяют твоих прав по крови. Земли, титулы, место в Совете Архонтов — все это может стать твоим. Твое внезапное… возвращение станет для Белезара серьезным, очень сложным препятствием на пути к власти, которую он уже считает своей по праву наследования, — на ее губах играла едва заметная улыбка. А если звезды сойдутся благоприятно, и Дэйкариона изберут новым Архонтом… тогда Циссения сможет начать планомерно продвигать свои собственные интересы на позицию главы рода. Но об этом она пока умолчит.       Дэйкарион долго смотрел на мерцающий образ женщины пленительной красоты, о которую ранились многие мужчины. Горечь смешалась с горьким признанием в его душе.       — Ты нисколько не изменилась, Циссения, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучало нечто похожее на усталое восхищение. — Все та же драконица, жаждущая власти, с амбициями, способными сжечь целые города. Ладно. Какой у тебя план? Уверен, ты уже продумала каждый шаг, каждую возможную развилку, — он знал ее слишком хорошо: Циссения никогда не действовала без многослойной стратегии.       Однако она проигнорировала его вопрос. Ее взгляд внезапно отвлекся, скользнув по стенам, мебели, деталям интерьера за его спиной.       — Где ты сейчас? — спросила она резко, пытаясь разглядеть знакомые очертания в незнакомом месте.       — Волантис, — ответил Дэйкарион, слегка раздраженный ее уклончивостью. — Через несколько дней планируется масштабное нападение на Сарой, — он потер переносицу, чувствуя тяжесть предстоящего. — Нужно раз и навсегда прекратить эти бесконечные торговые распри, подрывающие стабильность региона. — Суть упомянутого им конфликта была такова: доминирование Волантиса, колонии Валирии, на торговых путях повлекло за собой мятеж Сароя в ответ, а также кровавые стычки между горожанами. — Республика решила действовать… решительно. Компромиссы исчерпаны.       Циссения издала презрительный звук, похожий на шипение:       — Решительно — это мягко сказано. Интересно, как именно вы собираетесь разбираться, Дэйкарион? — поинтересовалась она. — Перебьете несогласных жителей? Обратите город в пепел? Полагаю, в любом случае это не вызовет восторга у ройнаров, — она покачала головой, размышляя о сложившейся ситуации. — Их города давно копят недовольство гегемонией Республики, хотя и избегают открытого противостояния, продолжая с нами торговать. Но Сарой… это другая история. Конфликт здесь может стать искрой, от которой вспыхнет пожар, — она пристально посмотрела на него. — Твои командиры это понимают, я уверена. Но их это не пугает, верно? — Циссения знала ответ. Они владеют небом. Их драконы изрыгают пламя. Их магия способна сокрушать армии. Они чувствуют себя Богами, а Боги ничего не боятся. Особенно войны.       Дэйкарион сжал челюсти. Тень сомнения мелькнула в его глазах, но он быстро подавил ее. Долг превыше всего.       — Приказ Республики не подлежит обсуждению, Циссения, — сказал он твердо, хотя в глубине души ее слова нашли отклик. — Мы — ее легионеры. Мои братья по оружию исполнят свой долг. Такова наша клятва.       — А ты, — перебила она его, ее голос не терпел возражений, — ты вернешься в Тирию. Завтра же. Одного дня для дороги тебе должно хватить с лихвой, — и прежде чем он успел открыть рот для возражения или хотя бы прощальной фразы, мерцающий образ Циссении резко погас, оставив после себя лишь пустоту и звенящую тишину.

***

      На следующий день, когда первые лучи солнца лишь позолотили шпили высочайших башен Тирии, Циссения Вальтарис взлетела на своем драконе, Кетраксе. Он не был очень крупным в силу возраста, его раскрытая пасть могла вместить обыкновенную лошадь, однако он умел внушить угрозу своим видом, прямо как его хозяйка. Прохладный утренний воздух свистел в ушах, чёрная чешуя зверя под ней отливала багрянцем, а синие перепонки на крыльях и гребешках приобретали красивый пурпурно-голубой оттенок под лучами солнца. Они пронеслись тенью над роскошными кварталами, где белоснежные виллы с колоннадами и атриумами тонули в зелени садов, над шумными рынками форума, уже наполнившимися голосами, и направились к величественному, но мрачному силуэту Башни Исцеления, возвышавшейся на восточном холме города.       Башня Исцеления, оплот Медиков, была не просто зданием, а символом тирийского могущества в науках жизни и смерти. Возведенная из массивных блоков светлого травертина, добытого в каменоломнях Дракониса, она напоминала цитадель. Ее основание образовывал широкий стилобат, от которого ввысь вздымались три яруса, каждый чуть уступающий в площади предыдущему, создавая впечатление величественной пирамидальности. Мощные колонны, высеченные из цельного камня с прожилками темного гранита, словно стволы каменных деревьев, поддерживали тяжелые архитравы первого уровня. На втором ярусе колонны становились стройнее, их капители украшали стилизованные завитки, переплетенные с символами исцеления, выложенными мозаикой из цветного стекла и самоцветов, которые мерцали даже в пасмурную погоду. Третий, самый высокий ярус был почти лишен стен, представляя собой открытую лоджию с колоннами, увитыми резными каменными лозами, где под сенью легких навесов целители могли проводить светолечение или наблюдать за звездами. По периметру основания тянулись водостоки в виде драконьих голов, из пастей которых струилась чистая вода в мраморные бассейны для омовений. Весь комплекс окружали высокие стены, образуя священный участок, где царили тишина и порядок, нарушаемые лишь шелестом мантий да шепотом целебных формул и заклинаний.       Циссения не стала дожидаться посланцев-целителей с их, несомненно, отточенными и осторожными речами. Ей требовалась правда — немедленная, не приукрашенная вежливостью. И она намеревалась добыть ее сама, а затем спрятать глубоко, чтобы свет истины (если смерть отца и впрямь таила в себе чей-то злой умысел) как можно дольше не достиг Ниренны, Белезара или даже чересчур чувствительной Эйринии. Каждое мгновение неведения ее врагов было оружием в ее руках.       «Если Мэйриона отравили… — мысль пронзила ее сознание, пока Кетракс приземлялся на широкой площадке перед главным входом Башни. — Мне понадобится время. Время, чтобы сплести нити улик, найти малейшую трещину в броне убийц, связать концы…». И первым, кому она доверит эту страшную весть, без тени сомнения, будет Дэйкарион. Решение это созрело в ней еще ночью, после их разговора. Он, верный легионер и преданный своему роду мужчина, станет ее мечом, ее самым решительным и смертоносным орудием против тех, кто посмел поднять руку на главу Вальтарисов. Пусть его ярость обрушится на виновных.       Ее появление в прохладном, пропитанном ароматами трав и растворов вестибюле Башни было подобно вторжению буйного ветра в тихий сад. Младшие целители в своих длинных, строгих туниках цвета сангины и охры, препоясанных золотыми верёвками, замерли, затем низко склонились в почтительных, но настороженных поклонах. Их взгляды, едва коснувшись ее, устремлялись к полированному мраморному полу, будто пытаясь скрыть мысли от ее пристального, пронзительного взора, который, казалось, мог вскрыть череп и вычитать тайны прямо из разума. Приказы Циссении, отдаваемые четко и громко, не терпящие возражений, эхом прокатились под сводами. Вскоре ее, в сопровождении двух молчаливых адептов, повели вверх по широкой, но бесконечно длинной лестнице главной башни. Ступени из темного базальта тянулись вверх, стены украшали фрески с изображениями Богов-целителей и сцен врачевания, а высокие окна пропускали рассеянный утренний свет. Они миновали залы, где хранились свитки в нишах, похожих на погребальные урны, и лаборатории с рядами мерцающих колб, пока не достигли нужного уровня.       Дверь в одну из множества кубикул — небольших сводчатых комнат, предназначенных для исследований — была приоткрыта. Провожатые почтительно отступили. Циссения шагнула внутрь.       Воздух здесь был едким и тяжелым, пропитанным резким запахом трав, смешанным со сладковато-приторным духом смерти и лекарств. В центре комнаты, на массивном столе из черного камня, под простыней, снятой до пояса, лежало вскрытое тело ее отца, Мэйриона Вальтариса. Его обнаженный торс был бледен, контрастируя с темным, страшным разрезом и выложенными наружу внутренностями. Вокруг стола, словно жрецы у алтаря, замерли трое целителей в кожаных передниках, их руки в тонких перчатках были испачканы темной, запекшейся кровью. На столешнице, рядом с телом, стояли высокие стеклянные колбы с разноцветными жидкостями, глиняные банки с мазями, свитки с записями и необычные инструменты тонкой работы — бронзовые скальпели с рукоятями из слоновой кости, щипцы, похожие на клювы хищных птиц, кристаллы с увеличительными свойствами.       Всего лишь на один короткий миг Циссения позволила себе застыть на пороге, сраженная волной отвращения от зрелища и удушающего запаха. Железная воля сжалась в кулак внутри нее, подавляя рвотный рефлекс. Привыкшая повелевать драконами и людьми, она никогда не видела человеческих внутренностей… Ее взгляд, вопреки желанию, то и дело соскальзывал с бледного лица отца на кровавую мешанину на его груди и животе, и тогда ей приходилось насильно переводить его на лица лекарей, ища в них ответы.       — Госпожа Вальтарис, — первым нарушил гнетущее молчание Икир, отойдя от стола и сделав почтительный, но сдержанный жест рукой. Он был невысок, худощав, его лицо казалось удивительно молодым и гладким, лишенным морщин, что было обманчиво для его истинного возраста и должности Главного Целителя Башни. Тирийцы первыми открыли секрет эликсира молодости (хоть и кратковременного), и высокопоставленные особы — Архонты, драконьи владыки, жрецы, маги — щедро им пользовались, отгоняя тень старости. Лишь глубокие, не по годам усталые сиреневые глаза Икира выдавали прожитые десятилетия. — Признаться, мы никак не ожидали вашего личного визита. Мы собирались направить к вам посланца с первыми выводами к полудню.       Циссения медленно подошла к нему, ее темные одежды обволакивали стройное тело. Она обвела холодным, оценивающим взглядом трех лекарей, задержавшись на странных инструментах в их руках, на темных пятнах на их перчатках — крови отца.       — Я не пожелала дожидаться полудня и вежливых уверток вашего посланца, Икир. Вести о причине смерти моего отца мне необходимы не завтра, не позже, а сейчас, — ее спокойный голос под конец приобрёл резкость. — Мне прекрасно известен ваш обычай облекать горькую правду в красивую обертку из многословия и отсрочек.       Бесцеремонность драконовластной, ее откровенное пренебрежение к их занятости не оставили лицо Икира равнодушным. Уголок его слишком гладкого, слишком юного рта дернулся в едва уловимой, но красноречивой гримасе недовольства. Его сиреневые глаза, обычно спокойные, резко прищурились, словно пытаясь пронзить броню ее самообладания. Коллеги за его спиной замерли, потупив взгляды, явно предоставляя ему вести этот опасный разговор.       — При всем глубочайшем уважении к вашему роду, госпожа, и к вашему личному горю как дочери, — начал он, стараясь говорить ровно, но в голосе всё-таки прозвучало раздражение, — должен заметить, что врываться в Башню во время… столь деликатных и требующих сосредоточения процедур… это… это грубо нарушает святость нашего труда и покой усопшего.       Циссения не ответила сразу. Она сделала еще один шаг к столу, ее взгляд скользнул по бледному лицу отца, затем — с ледяным усилием воли — опустился на зияющую рану.       — Тогда из упомянутого вами уважения ко мне, как к скорбящей дочери, — произнесла она, и голос ее внезапно обрел стальную остроту, — поделитесь немедленно тем, что вы уже успели обнаружить в теле Мэйриона. Прямо сейчас.       Икир инстинктивно сделал шаг, словно желая преградить ей путь, оградить святотатственный вид от ее взора. Но то, как она стояла — прямая, не дрогнув, лишь с легким напряжением в плечах, — и как ее взгляд, полный не дочерней жалости, а холодного, аналитического интереса, скользил по внутренностям, выбило из него лишь невнятное, сдавленное мычание. Он видел скорбь, видел страх, но такого… такого леденящего, расчетливого изучения собственного отца на столе он не встречал.       — Ну так что? — Циссения изогнула тонкую, светлую бровь, ее взгляд вонзился в целителя. — Вы нашли что-то? Или ваше искусство столь же бесполезно, как и ваша молодость, Икир?       Мужчина закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, затем устало выдохнул, снимая окровавленную перчатку.       — Вчера вечером, — начал он тихо, но отчетливо, — когда наши обычные реагенты и настои не выявили ничего, кроме… необычного оттенка крови — слишком темного, с фиолетовым отливом, — мы призвали магистра Телвиниона. Мага-целителя. Он провел с телом несколько часов, используя не только свои знания трав и минералов, но и внутреннее зрение, и магический анализ, — Икир сделал паузу, его взгляд стал тяжелым. — Он сказал нечто… весьма тревожное. Кровь усопшего Архонта… заражена.       Циссения не дрогнула, лишь руки на секунду сжались в кулаки.       — Заражена? Чем?       — Спорами, госпожа. Спорами гриба. Очень редкого и смертоносного. Обычно он произрастает лишь в глубоких, заброшенных шахтах под Четырнадцатью Огнями, на Драконисе… на трупах рабов, погибших там от непосильного труда, ядовитых испарений или обвалов. Гриб этот питается… разложением и вулканическими испарениями.       — Они не могли просто так попасть в организм отца, — отрезала Циссения, ее ум лихорадочно работал. — Он не ступал на Драконис десятки лет. А уж говорить с рабами, отправленными в те адские каменоломни… — ее губы искривились в жестокой усмешке, — это попросту невозможно. Они не возвращаются. Никогда.       — Именно это и делает ситуацию столь… подозрительной, — согласился Икир, глядя на нее с новым, осторожным пониманием. — Магистр убежден, что причиной смерти Мэйриона Вальтариса вполне мог стать яд. Изощренный, редкий, маскирующийся под естественный недуг или просто… износ сил. Но какой именно яд, какой механизм его действия… это пока загадка, госпожа. Сам Телвинион не специалист по вулканическим токсинам. Он уже послал срочное сообщение в Драконис, в их Гильдию Алхимиков. Они наверняка пришлют своего лучшего эксперта. Там с подобными… веществами… знакомы не понаслышке.       Циссения недовольно поморщилась, будто почувствовав горький вкус. Еще ожидание. Еще дни неопределенности, пока ее враги, возможно, заметают следы. «Нетерпение — враг расчета», — пронеслось в голове. Но зубы сжались от досады. Что ж. Ладно. Первая зацепка, зловещая и четкая, как тень дракона на земле, уже была у нее в руках. Это… радовало.       Сообщать об этом кому-либо сейчас было бы верхом глупости. Ниренна с ее истериками, Белезар с его вечными вопросами, Эйриния… — все они могли лишь помешать или спугнуть добычу. Сначала нужно было дождаться эксперта с Дракониса, получить неопровержимые доказательства отравления. Но начинать свои собственные, тихие поиски… Этому ничто не мешало. Начать можно прямо сейчас. А недоброжелателей, жаждавших падения Мэйриона Вальтариса… О, таких в Тирии хватало с избытком, как и у любого Архонта. Циссения перебирала в голове имена, лица, старые обиды. Охота началась.

***

      Под безжалостным валирийским солнцем, палящим словно дыхание дракона, замерли рабы. Они стояли, как изваяния из темного дерева, держа в руках плетеные корзины, доверху наполненные сочными персиками, виноградом и гранатами. Другие держали амфоры и серебряные кувшины с различными напитками для госпожи. Их взгляды были устремлены в яркую траву у босых ног, лица — масками покорности. Они ожидали малейшего знака или, не дай Боги, гнева госпожи.       Сад дома Геларионов был оазисом тщательно выверенной роскоши, разительно контрастирующей с величественными постройками Тирии. Здесь царил влажный, пьянящий воздух, полный различных ароматов: сладость спелых цитрусов и томность разнообразных цветов. Рабы-садовники, под неусыпным надзором домоуправляющих в белых туниках с пурпурной каймой, высаживали кусты и деревья идеальными рядами, словно легион на параде. Ни один лист не смел выбиться из кроны, ни один цветок — осмелиться увянуть раньше срока. Удары плетей казались здесь не столько наказанием, сколько… неизбежным ритмом существования, предпочтительным перед иными, более изощренными способами напомнить о месте каждого в этой иерархической системе.       В тени перголы, увитой виноградом и бледно-лиловыми глициниями, на мягких клине, обитых дорогим тирийским шелком, лежала Адэнеана Геларион. Ее собеседницей была Нэйлис, Воктис Храма Тессарион, Провидицы Грядущего. Легкий ветерок, пробиравшийся сквозь листву, шелестел и приносил мимолетную прохладу.       — Не сомневайся, Воктис, я явлюсь на службу, — произнесла Адэнеана, ее голос, низкий и томный, лениво растягивал слова. Ее пальцы, унизанные тонкими золотыми кольцами с крошечными рубинами, небрежно коснулись золотого обруча, венчающего ее прическу из серебристо-белых волос, ниспадающих прямыми локонами по плечам. К обручу крепились тончайшие золотые цепочки, спускавшиеся к вискам и лбу, где они заканчивались крошечными монетками, отчеканенными с изображениями драконов в полете. Каждое движение ее головы рождало тихий, мелодичный звон — словно эхо далеких храмовых колокольчиков. — Вы уже определились с главной жертвой для Провидицы? — в ее голосе звучало скорее ритуальное любопытство, чем истинный интерес.       Женщина напротив, Нэйлис, сидела с прямой спиной, воплощение жреческого достоинства. Ее атласное платье чистого белого цвета, с высоким поясом под грудью и сложной драпировкой на одном плече, струилось по телу, подчеркивая стройные линии тела. Лицо ее, с правильными чертами и кожей цвета слоновой кости, было спокойно, а глубокие глаза цвета аметиста казались бездонными колодцами, хранящими вековые тайны. В них светилось то неуловимое сияние, которое приписывают избранникам Богов. Однако Адэнеана, глядя на нее, ощущала лишь всепоглощающую скуку, тяжелую, как ее собственные украшения. Нэйлис была ее тенью с детства, наставницей, приставленной к бунтарке-дочери из великого рода, чтобы вбить в нее догмы веры и подготовить к роли жрицы, пока ее брат-близнец постигал искусство управления и войны.       Адэнеана всегда горела нетерпением, ее дух рвался на волю, ей были чужды смирение и созерцательное умиротворение, столь ценимые в служительницах Тессарион. Нэйлис, однако, не теряла надежды: время, верила она, укротит этот пыл, заменив его мудрой покорностью воле великой Богини. Сама же Адэнеана давно для себя решила: валирийцы, владеющие драконами и повелевающие стихиями, сами — живые Боги. Поклоняться каменным идолам казалось ей смешным заблуждением предков, пусть она и выросла в стенах Храма под мерный голос Нэйлис.       — Решение принято, дитя моё, — отозвалась женщина, ее взгляд скользил по великолепию сада: по зеркальным гладям прудов, где плавали золотые и серебряные рыбки, по мраморным бассейнам с бирюзовой водой, по фонтанам, чьи струи взмывали вверх, сверкая на солнце, лишь для того чтобы рассыпаться алмазной пылью над клумбами редчайших цветов. Ее головной убор — стилизованные крылья дракона из черненого серебра, обнимавшие высокий лоб и виски, — на миг вспыхнул холодным огнем, поймав луч солнца, пробившийся сквозь листву, овивающую перголу. — Юный дракон станет твоей первой значимой жертвой для Провидицы. Ты должна возглавить обряд.       Слова жрицы шокировали Адэнеану. Она резко встрепенулась, широко распахнув огромные васильковые глаза, обрамленные густыми, белыми ресницами. Исчезла томная расслабленность. Дракон? Неужели не нашлось иной жертвы — коня, даже десятка рабов? Она готова была перерезать горло любому, только не дракону! Эта мысль вспыхнула яростно и необдуманно. Она резко приподнялась на локте, легкая туника из тончайшего голубого шелка сползла, на миг обнажив округлость плеча и начало пышной груди. Но тут же тяжелое многослойное ожерелье — переплетение золотых цепей, пластин с гравировкой драконьей чешуи и крупных сапфиров — скользнуло вниз, вернув скромность одеянию.       Она видела эти жертвоприношения с детства. Не раз в год, а в дни великих празднеств или перед важными решениями Архонтов, жрецы Тессарион приносили в дар Провидице молодых, еще не окрепших дракончиков. Их горло перерезали обсидиановым ножом над жертвенным костром. Дым от горящей крови и плоти, как верили, нес молитвы прямо к Богине. Все считали это священным долгом, необходимым для поддержания милости небес и прорицаний. Все, кроме Адэнеаны. Ей втолковывали с малых лет: драконы Фригольда бесчисленны, как звезды, отдать Богине несколько — ничтожная плата за ее благосклонность и предвидение путей валирйиского народа. Но в душе Адэнеаны, при всей ее порой безрассудной жестокости к людям, жило иное чувство к крылатым исполинам. Они были… иными. Свободными. Сильными. Воплощением мощи самой Валирии. И мысль о том, чтобы собственноручно лишить жизни одно из этих величественных существ, даже юного, вызывала в ней протест. Перед ее взором немедленно возник образ Ноктюракс, ее драконицы. Не просто зверя, а спутницы, чье дыхание было горячее лавы, чьи черновато-пурпурные чешуйки переливались в свете заката, чей низкий рокот успокаивал ее мятежную душу. Самое прекрасное, самое настоящее существо в этом мире вычурной роскоши и притворства.       — Я знаю, о чем ты думаешь, дитя, — тихо, почти ласково произнесла Нэйлис, наконец обратив на подопечную свой нечитаемый взгляд. — Но пути Провидицы неисповедимы. Твое участие в этом обряде — необходимость. Испытание. От него не уклониться, как бы тебе того ни хотелось, — Адэнеане почудилось — или это действительно было? — что в мягких интонациях жрицы скользнула едва уловимая нить злорадства. Где-то глубоко внутри, под слоями скуки и раздражения, всколыхнулось знакомое, жгучее негодование, преследовавшее Геларион с детства.       — Страх? — губы Адэнеаны, полные и обычно столь соблазнительные, искривила жестокая, некрасивая усмешка. Голубые глаза, только что широко распахнутые от ужаса, вдруг сузились до опасных щелочек, в них вспыхнул холодный, хищный блеск. Она напоминала дракона, почуявшего угрозу своему гнезду. — Ты назвала это страхом, Воктис?       — А что же это тогда? — спокойно парировала Нэйлис, ее пальцы с нежностью, но одновременно и властностью прикоснулись к увесистому колье на ее шее. Оно было сделано из черного металла, не то железа, не то обсидиана, и в центре его горел крупный, абсолютно черный камень. В детстве Адэнеана не раз ловила себя на том, что не может оторвать взгляд от этой пугающей глубины, ощущая, как холодная тревога сковывает ее. Нэйлис говорила, что в нем заключены видения грядущего, столь далекого и темного, что смертному разуму не под силу их постичь. — Боязнь свершить должное, трепет перед волей Богини? Чувство это чуждо истинной служительнице Тессарион. Как можешь ты раскрыть свой разум навстречу ее великому знанию, если он сжат тисками страха? Как принять ее дары?       — Помню, помню я эти поучения! — раздраженно, почти яростно махнула рукой Адэнеана, словно отгоняя назойливую муху. Золотые браслеты на ее запястье резко звякнули. — Десять лет зубрежки молитв, заклинаний, толкований древних свитков… Десять лет! — горечь переполняла ее голос. Она представляла эти бесконечные, душные часы в полумраке Храма, когда солнце так манило, а душа рвалась в небо на спине Ноктюракс.       — Тогда превозмоги себя, дитя, — Нэйлис поднялась с клине с изящной, отточенной грацией, присущей ее титулу. Ее черный плащ, расшитый серебряными нитями в виде звездного неба и разрезанный сзади на две длинные, струящиеся полы, напоминавшие крылья, мягко колыхнулся. — За порогом страха лежат врата истинного знания. Победи его — и тайны Провидицы станут тебе доступны, — она сделала шаг из тени перголы на открытое пространство сада. Яркий солнечный свет обрушился на нее, и белоснежное одеяние, тонкое и облегающее, внезапно стало почти прозрачным, на миг обрисовав контуры зрелого, прекрасного тела: округлости грудей, линию живота, изгибы бедер, намек на просвет между длинных ног.       Адэнеана невольно задержала взгляд. Пожалуй, единственное, что хоть как-то примиряло ее с перспективой облачиться в жреческие одежды, была их изысканная, подчеркивающая красоту, простота. Белый лен или шелк, золотые застежки в виде драконов или звезд, ощущение легкости… Однако эта легкость была обманчива. Она знала — под ней скрывался груз обязанностей, ожиданий и страха, от которого ее теперь призывали избавиться столь жестоким способом. Мысль о жертвенном ноже, занесенном над трепещущим телом юного дракона, снова сжала ее сердце ледяной хваткой. Ноктюракс… Ее пальцы невольно сжались, впиваясь в мягкую ткань клине.       Слова Нэйлис повисли в пьянящем воздухе сада. Адэнеана не ответила. Вместо этого ее лицо, обычно столь выразительное в своем высокомерии или гневе, застыло в маске недовольства. Лишь легкая тень скользнула между тонко очерченными бровями, да губы сжались в узкую, упрямую линию. Признать страх? Согласиться с этой фатальной необходимостью убийства? Никогда. Это был не страх — это было глухое, яростное неприятие. Бессмысленная жестокость ритуала, попирающая то священное, что она знала — связь с драконом. Она отвернулась, ее взгляд устремился мимо жрицы, к величественному силуэту главного дома Геларионов, возвышающегося над садами подобно неприступной крепости. Мрамор колонн портика отливал теплым золотом в лучах солнца, а высокие окна, украшенные витражами с изображениями драконов, пожирающих солнце, казалось, наблюдали за ними.       — Вы сообщили… об этом… моим родителям? — спросила она наконец, голос ее звучал неестественно бесстрастно, но в нем слышалось напряжение. Она сделала акцент на слове «этом», подразумевая не только жертву, но и весь груз чужих ожиданий, свалившийся на нее.       Нэйлис, сложив руки перед собой в классическом, почти традиционном жесте жрицы — пальцы одной руки легли на запястье другой, — наблюдала за этой внутренней бурей без видимого волнения. Аметистовые глаза были спокойны, как воды моря Вздохов.       — Они осведомлены о решении Храма давно, юная госпожа, — ответила она мягко. — Священный обряд требует единства воли семьи и жречества, — она видела вспышку негодования в васильковых глазах Адэнеаны, видела, как пальцы девушки вцепились в тунику.       «Ничего, — подумала Воктис с безжалостной уверенностью. — Она научится. Через смирение приходит сила. Через преодоление — ясность. Она не первая и не последняя».       Но Адэнеана уже оправилась от первого удара. На ее лице расцвела хитрая улыбка. Она плавно подогнула под себя стройную ногу, обутую в изящные сандалии из кожи. Длинные, тонкие ремешки, искусно переплетенные вокруг икры и лодыжки, подчеркивали совершенство формы.       — А знаете ли вы, дражайшая Воктис, обо всем? — спросила она сладко, победно вздернув подбородок. Золотые монетки на обруче мелодично звякнули. — Мои почтенные родители, оказывается, лелеяли планы выдать меня замуж. За Белезара Вальтариса. Мило, не правда ли? — Она сделала паузу, наслаждаясь мгновенным напряжением фигуры Нэйлис, едва заметным сведением тонких бровей жрицы к переносице. — Благо, кончина его отца, Мэйриона, подоспела весьма… своевременно. Сомневаюсь, что они теперь рискнут связываться с Ниренной и ее… жалким отпрыском, — удовлетворенная улыбка тронула ее губы. Сама мысль о браке с Белезаром — не блиставшим ни умом, ни силой сыном Ниренны — вызывала у двадцатилетней Адэнеаны лишь презрительную гримасу. Если бы ей пришлось выбирать между почетной, хоть и ненавистной ролью жрицы Тессарион и перспективой стать госпожой Вальтарис через брак с этим мальчишкой, она, не колеблясь, выбрала бы Храм. Хотя войти в могущественный род Вальтарисов… эта мысль манила, тем более она стала бы ближе к Циссении.       Воспоминания о Циссении Вальтарис, младшей дочери покойного Мэйриона, на миг смягчили ее взгляд. Их дружба, яркая, но пока еще недолгая — они встретились всего три года назад — вспыхнула во время шумного Праздника Золотой Маски. Целую неделю фестиваля они не разлучались, словно две родственные души, заблудившиеся в толпе масок. Они носились по всему городу — от боев на Большой Арене до изысканных поэтических состязаний в одеонах, от ночных оргий до благотворительных бантисиумов, где богатые семьи соревновались в щедрости. Циссения, обычно сдержанная и погруженная в изучение древних свитков или управление семейными делами, в тот раз позволила Адэнеане увлечь себя в водоворот развлечений. И нашла в этом неожиданную радость. Их характеры — буйный, непредсказуемый огонь Адэнеаны и скрытая, но не менее мощная стальная сила Циссении — странным образом резонировали. Они находили бесконечные темы для разговоров — от политики до нарядов, от полетов на драконах до наук. Им не требовалось притворяться.       — Служительница Тессарион не может принадлежать никому, кроме Провидицы, — голос Нэйлис прозвучал резко и громко. В ее аметистовых глазах, обычно столь бездонных, мелькнул огонь недовольства. Мысль о том, что все ее годы труда, вложенные в подготовку избранницы Богини, могли быть перечеркнуты брачным контрактом, была нестерпима. — Полагаю, мне необходимо немедленно обсудить это с вашими родителями. Где я могу их застать?       Адэнеана сделала скучающий жест изящной рукой, унизанной кольцами, подзывая раба с серебряным подносом, на котором стоял кубок с темным валирийским вином.       — Увы, Воктис, вы опоздали, — произнесла она с притворным сожалением. — Вчера на рассвете они отбыли на драконах в Аквос Даэн. Эликсары удостоили их чести присутствовать на торжествах по случаю рождения наследника. Полагаю, они пробудут там пару дней, пока не отгремят все празднества и пиры, — она отхлебнула вина, наслаждаясь его терпким вкусом и выражением на лице Нэйлис, где боролись раздражение и необходимость сохранять достоинство. — Я же, — продолжила Адэнеана, ставя кубок обратно, — сочла своим долгом остаться. Мое присутствие необходимо на прощальной процессии с Мэйрионом Вальтарисом. Его дочери… — она сделала небольшую паузу, — Циссения и Эйриния… они мои добрые подруги. Я желаю выразить им соболезнования лично, — в голосе ее прозвучала искренняя, хоть и сдержанная, нотка печали.       Нэйлис выдержала паузу, ее оценивающий, пристальный взгляд скользнул по лицу подопечной.       — Вы поступили… предусмотрительно, госпожа, — наконец произнесла она, и в ее тоне слышалось не стихающее неодобрение, замаскированное под формальную похвалу. — Я буду ожидать вашего извещения немедленно по возвращении ваших родителей. А теперь… я прощаюсь, — она поднесла два пальца правой руки ко лбу в характерном жесте — кончики указательного и среднего пальцев касались точки чуть выше переносицы, — который использовали только посвященные Тессарион при прощании. Это был жест благословения, напоминания о долге и… предостережения.       Адэнеана ответила лишь легким, почти небрежным кивком, не удостоив жрицу ни словом, ни ответным жестом. Она наблюдала, как черно-серебряная фигура Нэйлис, струящаяся и величавая, удаляется по аллее к главным воротам. Оставшись одна, Адэнеана откинулась на мягкие подушки. Гордое одиночество, наконец, обняло ее. Но покой был недолог. В голове уже строились планы на вечер. Визит к Циссении. Не только для соболезнований. Она поманила рабыню:       — Приготовь мою темно-фиолетовую тунику с серебряной вышивкой и плащ. И скажи, чтобы оседлали Ноктюракс. Я вылетаю на закате, — в ее васильковых глазах зажегся знакомый огонек — смесь азарта и непокорности.