Se vāedar hen Ānogar

«Хаос — это не провал. Хаос — это лестница. Многие пытались взойти на неё, но оступались и уже не пытались вновь. Падение ломало их. У других был шанс взойти наверх, но они отказывались, продолжая цепляться за власть, за Богов или за любовь. Всё это иллюзии. Реальна лишь лестница, и важен лишь подъем наверх».

Петир Бейлиш, «Игра Престолов».

      Смерть отца сулила хаос, в котором мог рухнуть весь дом Вальта́рисов.       Циссе́ния стояла на балконе, ногти бессознательно впивались в ладони, оставляя на нежной коже полумесяцы. Сердце билось ровно, почти предательски спокойно, пока в соседних покоях остывало тело Мэйриона Вальтариса, главы их рода. Ни слезинки не выдавило горе из нее; лишь странное, холодное покалывание на миг сжало грудь, а затем растворилось без следа. Что это было — сожаление, страх, или просто дурное предчувствие? Циссения не стала гадать. Эти ощущения не стоили внимания.       Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по раскинувшемуся внизу городу. Тирия. Третий столп Валирийской Республики, воплощение мощи, богатства культуры и роскоши драконьих владык. Отсюда, с высоты фамильного особняка на холме, город простирался как диковинная мозаика из черного камня и позолоты. Солнце играло на бесчисленных шпилях Храмов и дворцов, устремленных в небо. Вдалеке, даже сквозь легкую дымку утра, высились исполинские колонны Тирийской Библиотеки — настолько громадной, что ее очертания были видны из любой точки города — немой свидетель древнего знания и амбиций Республики. А ниже, у подножия холма, кипела жизнь: узкие улочки, шумные рынки, Храмы и сады, завораживающие своей красотой, а также театры и академии. Но сегодня все это великолепие казалось Циссении лишь ареной, декорациями к битве, что начиналась здесь и сейчас.       Пока Республика вела свою нескончаемую войну против ройнарских государств, ей, Циссении, предстояла своя. Война тихая, коварная, но не менее смертоносная. Война против единокровного брата, Белезара. Он, сын второй жены, давно уже облизывается на наследство Вальтарисов — их земли, богатства, драконью силу. Разве можно допустить это? Нет. Не в ее природе отдавать то, что по праву должно принадлежать дочерям Мэйриона.       Эйриния, старшая сестра… Циссения покачала головой. Та слишком мягка, слишком верит в силу слов и договоров. Надеяться на ее помощь в грядущей схватке — все равно что строить замок из песка на берегу моря. Придется опираться лишь на собственные силы. Как всегда.       Она оторвалась от вида города и обвела взглядом просторную залу за спиной. Полумрак царил под высокими сводами, колонны терялись в тенях. Еще вчера здесь гремел пир в честь Мэйриона. Следы буйного веселья были повсюду: темные пятна пролитого вина на дорогих коврах, рассыпанные у кресел ягоды винограда, забытые накидки гостей. Посреди залы валялись подушки — там, где юные рабыни услаждали взоры и прикосновения гостей ее отца.       Циссения сжала губы. Мысль о Мэйрионе, с вожделением хватающем очередную девчонку, вызывала привычную горечь. Это было осквернением памяти их матери, Геммы. Даже после ее смерти он привел в дом Ниренну — ту самую, что родила Белезара, — а потом продолжал предаваться разврату, словно пытаясь стереть память о первой жене. Да, для Валирии это было в порядке вещей. Но для Циссении — постыдным предательством. Предательством матери, предательством их рода, предательством самой сути того величия, к которому они должны были стремиться.       Створки массивных дверей, с вырезанными на поверхности драконами и василисками, отворились и впустили в комнату раба — невысокого мужчину в набедренной повязке. Смугловатая кожа и черные волосы выдали в нем потомка гискарцев — народа, побежденного Валирийской Республикой. Он склонился в почтительном поклоне и, не смея поднять взгляда, объявил о прибытии Белезара.       Мысль о брате вызвала у Циссении знакомое раздражение, смешанное с презрением. Этот мальчишка, якобы ее брат, на пять лет ее младше, был живым воплощением всего, что она ненавидела. Двери снова раскрылись, впуская знакомый силуэт. Раб поспешил оставить господ одних.       В его облике не было ни мощи Мэйриона, ни даже капли красоты его матери, Ниренны. Его лицо — вытянутое, с мягкими, еще не очерченными мужской твердостью линиями — казалось бледным и невыразительным. Особенно на фоне роскошных, волнистых серебристых волос, падавших ему на плечи. Эти волосы, подарок валирийской крови, он, казалось, лелеял больше всего, даже похлеще любой девицы; Циссения не раз замечала, как он невольно касался их, а тонкие позолоченные пряди, вплетенные в серебро, предпочитал заплетать в мелкие косы. Но ни волосы, ни дорогие одежды не могли скрыть главного.       Его блеклые голубые глаза, лишенные огня и глубины, смотрели на мир с какой-то рассеянной претензией. Над ними висели редкие, невыразительные прямые брови, а доминировал над всем крупный, прямой нос, выглядевший на его юном лице непропорционально большим и грубым. Припухлые губы лишь усиливали впечатление некой незавершенности, инфантильности. И хотя он, по настоянию отца, усердно тренировался, его фигура оставалась худощавой, почти хрупкой, лишенной пока что той силы, которая требуется настоящему валирийскому воину. Двадцать лет… В ее двадцать лет она уже правила половиной хозяйства своего супруга. В его — он все еще казался переодетым в дорогое платье подростком, претендующим на главенство.       — Циссения, — его голос, сухой и чуть высоковатый, разрезал тишину залы. Белезар осторожно обходил низкие столики и подушки, морщась от стойкого запаха прокисшего вина, въевшегося в ковры. Его блеклые глаза мгновенно уловили перемену в сестре. Она распрямилась, расслабила плечи, показывая красоту шеи; скованность, висевшая над ней мгновение назад, будто растаяла под его взглядом.       — Белезар. Братец, — голос Циссении, обычно способный резать, как валирийская сталь, сейчас струился мягко, пропитанный приторной радостью. Белезар почувствовал, как внутри него что-то едко кольнуло. Радость? От нее? Это было так же нелепо, как дракон в нарядной попоне. Он не припомнил ни единого раза, чтобы старшая сестра искренне чему-то радовалась. Способна ли она вообще на это чувство? Казалось, сама природа вычеркнула его из ее души, заменив холодным расчетом и стальной волей. — Неужели объятия той рабыни, с которой ты провел ночь, были столь цепки, что ты прибыл во дворец только сейчас?       Он замер, взгляд впился в сестру. Морщинка легла меж редких бровей, а в горле встал едкий ком негодования. Неужели следила? Мысль пронзила его, острая и унизительная. Через эти проклятые обсидиановые свечи — ее любимые игрушки? Изобретение валирийцев, бесценное для связи, но столь опасное в чужих руках… Белезар в сотый раз проклял легкомыслие Совета Архонтов, позволившего каждому роду драконьих владык обладать такими артефактами. Да, амулеты, блокирующие действие свечей, существовали, но кто помнил о них, спеша на спине дракона к ночным увеселениям? Он оставил свой в комнате — и эта оплошность теперь жгла его изнутри.       — Оставим вражду на время, Циссения, — голос его звучал неестественно твердо. — Где отец? Как он умер? — На миг в голубых глазах мелькнула искренняя скорбь, брови сдвинулись в болезненной гримасе. Но во взгляде сестры он не нашел ни тени горя — лишь привычное, леденящее бесстрастие. Оно когда-то изумляло, теперь лишь раздражало. Как ни пытался он вывести ее из равновесия — все напрасно. И она знала это, лелея свою железную невозмутимость как доспех.       — В соседних покоях, — ответила Циссения, окинув брата оценивающим, пренебрежительным взглядом. Как этот мальчишка смеет претендовать на главенство Вальтарисов? В его голове — ветер, в руках — ни силы, ни знания, ни политики, ни ратного дела, ни древних магических тайн. Он — щенок, что приведет род к гибели, промотает богатства на рабынь и пиры, превратит родовое гнездо в вертеп. Жалкая пародия на хозяина. — Что же до причины… — голос ее понизился, став отчетливее и острее. — Он скончался, услаждая плоть с танцовщицей. Да, братец, — она отметила, как багровые пятна выступили у него на щеках, — не с твоей матерью. Предпочел рабыню.       Белезар попытался сдержать эмоции, но мастерства менять маски, как сестра, у него не было. Взгляд его упал на пол, кулаки сжались до побелевших костяшек. И тут, сквозь гнев, пробилось холодное подозрение…       — Она… убила его? — выдохнул он, не поднимая глаз.       — Пока неизвестно, — Циссения пожала плечом, с непринужденной грацией облокотившись о перила балкона. Взгляд ее скользнул вдаль, где над зубчатыми башнями парили драконьи силуэты. При известии о смерти схватили и танцовщицу — подозрение пало само собой. — Рабыня под замком. Отрицает все, конечно. Но, полагаю, допрос… с ударами плетью, прояснит дело. Отец был крепок, — слова лились ровно, холодно, пока перед внутренним взором вставали картины: застывшее тело под покрывалом, остекленевший взор, устремленный ввысь, и та девчонка в алом, ее испуганные глаза, когда Циссения отдавала приказ о заточении. — Сердце не могло остановиться просто так… в миг наслаждения.       Белезар стиснул зубы. Как ни горько, во всем она была права.       — Ясно, — он кивнул резко, отрывисто, словно отсекая эту мучительную тему. — А Эйриния? И… матушка? — голос его дрогнул на последнем слове, выдав тревогу за судьбу матери.       — Ниренна уединилась в своих покоях, — ответила Циссения, тон ее нисколько не менялся, слова лились спокойно. — Официально — предается скорби. Что ж, пусть оплакивает. Что касается Эйринии… — Циссения позволила себе едва заметную паузу, наблюдая за реакцией брата. — Она отбыла к Башне Целителей. Надеется, что тамошние мастера смогут выявить следы яда или иных… неестественных вмешательств в теле отца. Ведь наши собственные целители, увы, оказались недоступны.       Белезар нахмурился, сделав шаг ближе к сестре. Запах дорогих, но выдохшихся духов, смешанный с потом и дымом, потянулся от него.       — Эйриния полетела за чужими целителями? — в его голосе звучало искреннее недоумение, граничащее с тревогой. — Но где же Эрамис? Его долг быть здесь, при господине! Разве не он — наш главный лекарь?       Тонкие губы Циссении тронул призрачный, лишенный всякой теплоты намек на улыбку.       — Вот мы и подошли к самому… слабому звену в этой цепи, братец, — ее взгляд, скользнув по его встревоженному лицу, устремился вдаль, к просыпающимся улицам Тирии, где первые лучи солнца золотили крыши и будили горожан. — Ни Эрамиса, ни его верного помощника Одара не было видно во дворце ни вчера вечером, ни этой ночью. — Она ощутила, как взгляд Белезара, тяжелый и подозрительный, впился ей в спину, но намеренно не обернулась, сохраняя позу отстраненного наблюдателя. Ее мысли лихорадочно перебирали факты, сплетая их в зловещий узор. Целители исчезли. Личная стража отца была по его же приказу удалена от покоев на время пиршества. В роковую ночь в спальне Мэйриона были лишь он сам и эта танцовщица… А Ниренна? Где пребывала госпожа Вальтарис, пока ее супруг предавался утехам с рабыней? Вряд ли она скромно вышивала в своих покоях…       — Крайне… подозрительное стечение обстоятельств, — процедил Белезар сквозь зубы, нервно скрестив руки на груди. Его пальцы впились в дорогую, но помятую пурпурную ткань туники.       Только теперь Циссения вгляделась в него по-настоящему. Глубокие тени под нижними веками подчеркивали блеклость его глаз. Губы были бескровны, лицо — усталым. Плащ накинут небрежно, одна прядь пышных серебристых волос выбилась и прилипла ко лбу. Да, ночь у младшего Вальтариса явно выдалась бурной. И явно не способствующей утренней ясности мысли.       — Ступай к матери, Белезар, — внезапно приказала Циссения, небрежным жестом махнув рукой в сторону дверей, словно отгоняя назойливую муху. — Она уже не раз осведомлялась о твоем местопребывании. Не заставляй ее томиться в ожидании дольше. Это… невежливо, — она окончательно развернулась к балкону, спиной к брату, всем видом демонстрируя, что аудиенция окончена. Ей требовалась тишина. Голова гудела от недосыпа, мысли путались, натыкаясь на острые углы подозрений, но Циссения не могла позволить себе роскошь отдыха. Если отца убрали намеренно — а все больше деталей указывало на это — то промедление было смерти подобно. Нужно было вычислить убийцу и понять его мотивы раньше, чем тот нанесет новый удар или заметет следы.       Она бросила беглый взгляд через плечо на удаляющуюся спину Белезара. Его сгорбленные плечи, нервная походка. «Мог ли он?» — пронеслось у неё в голове. У него был мотив — обида на отца из-за того, что тот хотел выбрать сыну жену, не учитывая мнения Белезара, жажда власти, влияние матери… Но хватило ли бы ума и хладнокровия? Или же кинжал направлен рукой кого-то могущественнее — одного из Драконьих Родов, алчно посматривающих на освободившееся место их отца в Совете Архонтов? А, может, это была сама Ниренна, уязвленная постоянными изменами? Или… самый простой, но от того не менее страшный вариант — тело отца просто не выдержало бурю страсти? Слишком уж вовремя пропавшие целители…       Циссения прикрыла веки, впуская в себя звуки пробуждающегося мира: переливчатые трели птиц в садах, отдаленный, будто бы из иного мира, клёкот драконов, парящих над башнями, смутный гул голосов и стук колес, поднимавшийся с улочек далеко внизу. Тирия жила, не ведая о смерти, потрясшей одно из ее древних семейств. А Циссении предстояли горы дел.

***

      Тревожный сон отступил, оставив после себя липкий холодок беспокойства. Анде́йрис приподнялся на локтях, веки были тяжелые, а взгляд неохотно скользил по знакомым очертаниям их — или, вернее, его — опочивальни. Опять. Словно эхо прозвучало в тишине. Опять он просыпался один. Воздух в просторной комнате, напоенный утренней прохладой и пылью в свете солнечных лучей, пробивающихся сквозь высокие арочные окна вдоль стены, казался густым от этого одиночества.       Комната была роскошна, как и подобало главе рода Бэйлига́р: стены из черного мрамора с золотыми прожилками, высокие потолки, толстые ковры, заглушавшие каждый шаг; большой камин, сейчас холодный и пустой; низкий круглый столик с расставленными вокруг мягкими кушетками, где Андейрис проводил вечера за чтением. На туалетном столике, инкрустированном перламутром, в беспорядке лежали флаконы с духами, шкатулки для драгоценностей, гребни из драконьей кости, кисти для румян — свидетельства женского присутствия. И все же… ничто здесь не дышало жизнью вдвоем. Ни одной ее брошенной не на место книги, ни любимой туники или хотя бы пояска на спинке кресла, которые он бы потом с нежностью поправлял. Комната была музеем, где экспонатом был он сам, а Циссения лишь изредка наведывалась, оставляя только мимолетные, легко стираемые следы. Они делили это пространство годами, но оно упорно хранило лишь его одиночество.       С глухим стоном Андейрис опустил ноги на пол. Каменные плиты, прогретые уже коснувшимся их солнцем, приятно грели стопы. Он уперся локтями в колени, с силой растер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна и навязчивое чувство пустоты. Светлые, почти молочные волосы спутались в беспорядочные пряди. Попытки пройтись по ним пальцами только запутали их сильнее, дергая чувствительную кожу головы и вызывая короткие вспышки боли. Глубокий, усталый вздох вырвался из его груди. За дверями ждал мир обязанностей, решений, оценки — всего, что так тяготило его душу. Ему отчаянно не хотелось покидать эту пустующую, но все же их спальню, этот островок иллюзорного покоя.       Андейрис Бэйлигар. Глава древнего и влиятельного рода. Звучало громко, но он никогда не гнался за властью, не жаждал триумфов. Его отец, суровый и непреклонный Айегар, не раз с презрением бросал, что сын его — слабак, лишенный должной твердости и честолюбия. И Андейрис… часто соглашался про себя. Как управлять этим наследием — обширными землями в благодатных просторах Долгого Лета, резиденцией, что была настоящей крепостью, несметными богатствами? Мысль о грузе ответственности сковывала его. Воином он не стал, хотя мечом владел искусно — тренировки под надзором строгих наставников сделали свое дело. Но сама мысль о том, чтобы направить оружие на живого человека вызывала в нем почти физическое отвращение. Потому путь его лежал не к воинской славе, а к скучным свиткам счетов, переговорам с управителями, изучению тонкостей управления хозяйством под неусыпным оком отца, а позже — наставника Кленара, седого и терпеливого, приставленного к «непутевому юнцу».       Сгорбившись, он накинул на плечи мягкую накидку, ее вес принес тень утешения. Мельком поймав свое отражение в огромном зеркале в золоченой раме, Андейрис поморщился: бледное лицо, тени под глазами, взъерошенные волосы — воплощение растерянности. «Так себе видок», — мысленно усмехнулся он себе. Преодолевая вялое сопротивление тела, он дошел до дверей, приоткрыл их и тихо приказал дежурившему стражнику прислать рабов на помощь господину.       Возвращаясь к кровати, взгляд его наконец упал на маленький, небрежно смятый клочок бумаги, придавленный изящной нефритовой шкатулкой на туалетном столике. И тут же, на резной спинке кресла у окна, он увидел ночную сорочку. Ее ночную сорочку. Из тончайшего, невесомого шелка цвета лунного света, струившуюся мягкими складками. Безотчетное движение привело его к креслу.       Он протянул руку, пальцы едва коснулись прохладной, невероятно гладкой ткани. Потом осторожно поднял ее. Шелк обвился вокруг его пальцев, как живой, и тогда он, повинуясь внезапному, острому порыву, прижал ткань к лицу, глубоко, с закрытыми глазами, вдохнул. Запах любимый, единственный, мучительно знакомый. Сложный букет: тонкая сладость дорогого ароматического масла, которым рабыни обильно обтирали ее тело после купания, смешанная с неуловимым, теплым, сугубо ее ароматом — запахом кожи, волос, самой Циссении. Это сочетание мгновенно пронесло его сквозь годы — к первым ночам, к моменту, когда он еще верил, что сможет растопить ее лед, наполнить эту роскошную спальню общим теплом. В груди сердце сжалось сладкой болью тоски и неразделенного чувства. Он стоял так, замерший, уткнувшись лицом в шелк, впитывая призрак ее присутствия, пытаясь удержать этот мимолетный, обманчивый миг близости.       С усилием оторвавшись, Андейрис бережно положил сорочку обратно на спинку кресла, словно боялся повредить хрупкую иллюзию. Только тогда его пальцы нашли записку. Он развернул ее. Глаза, еще секунду назад смягченные воспоминанием, широко раскрылись. Он торопливо, жадно пробежался по иероглифам, нацарапанным быстрым, решительным почерком Циссении.       И тут воспоминание хлынуло с новой силой. Раннее утро, голубоватое, призрачное свечение перед рассветом, заполнявшее комнату. Он проснулся от какого-то шороха, движения. Тепло ее ладони на его волосах. Нежное, но беглое прикосновение. И голос, тихий и спокойный, как всегда: «Спи. Не волнуйся. Все в порядке». Он, затуманенный сном, лишь пробормотал что-то и погрузился обратно в небытие. Все в порядке. А отец ее… умер. И она полетела домой. Одна. Даже не потрудилась разбудить его, не позволила быть рядом в такой миг, предложить поддержку, пусть даже чисто формальную.       Горечь подступила к горлу. Была ли это забота — не тревожить его сон? Или же… нежелание видеть его рядом? Нежелание делить с ним даже горе? Он знал слишком хорошо, что его общество не всегда было ей в радость. Его нерешительность, его сомнения — все это раздражало ее стальную, целеустремленную натуру. Возможно, в ее глазах он был лишь обузой, еще одним ребенком, за которым нужно присматривать, а не опорой.       Проклятье! Он и так потерял драгоценные часы, проспав, пока его жена в одиночестве мчалась к своему мертвому отцу, в дом Вальтарисов, в ныне кипящий котел интриг. Он должен был быть там. Сейчас, рядом с ней, пусть она этого не хотела. Пусть он чувствовал себя лишним. Он был ее мужем, и это давало ему право — нет, обязывало — быть рядом. Пусть даже просто как тень, как молчаливое напоминание о ее статусе замужней женщины. Он схватил накидку крепче. К Циссении. Немедленно.

***

      Циссения восседала в высоком кресле с подлокотниками, вырезанными в виде драконьих голов, — островок невозмутимости в бурлящем море суеты. Ее плотным полукругом окружала стража в черной кожаной броне с чешуйчатым орнаментом и лекари в скромных серых одеяниях Гильдии Целителей. Она откинулась на спинку, поза казалась вальяжной, но каждый мускул был под контролем, как у хищницы, наблюдающей за стаей. Ее бесстрастные и проницательные глаза смотрели на лица присутствующих, выискивая малейшую фальшь, тень страха или недомолвки. Ослепительно-белые волосы, собранные в сложную прическу из кос, скрепленную обсидиановой шпилькой в форме драконьего когтя, казались сияющей короной над ее бледным лицом с резкими высокими скулами, идеально прямым носом и небольшим ртом. Суматоха — шепот лекарей, скрип доспехов стражи, шорох шагов рабов — окутывала ее утомительным гудением. Но ни единая морщинка не тронула гладкий лоб, ни тень усталости не легла на безупречные черты; она была статуей невозмутимости, словно высеченной из самой суровой породы Четырнадцати Огней. Лишь взгляд, временами задерживаясь то на одном целителе, склонившемся в почтительном поклоне, то на другом, нервно перебирающем свиток, выдавал ее пристальное внимание. Они докладывали о результатах предварительного осмотра тела Мэйриона: никаких явных следов насилия, признаков борьбы или известных ядов. Но Циссения знала: день только начинался, а Тирия, как змеиное логово, таила тысячи ядов. Отравление могло быть тонким, магическим… Истина редко лежала на поверхности.       Эйриния стояла чуть позади и левее младшей сестры, создавая почти парадоксальную картину: по годам старшая, по духу и положению в эту тягостную минуту — явно ведомая. Со стороны могло показаться, что Циссения — истинная старшая наследница, обладающая непререкаемым авторитетом. Но иллюзия создавалась не годами, а стальной волей и суровой сосредоточенностью, излучаемой Циссенией, — качествами, немыслимыми для большинства двадцатипятилетних девушек, даже валирийского происхождения. Эйриния же, ее бледно-золотые волосы, контрастирующие с белизной сестринских, были небрежно убраны, нервные пальцы теребили нить жемчуга и крошечных сапфиров на шее — фамильную реликвию матери, Геммы. Она вслушивалась в сухие доклады лекарей и сбивчивые показания стражников, первыми ворвавшихся в опочивальню Мэйриона. Слезы, предательски горячие, наворачивались на глаза, застилая взор. Отец… Да, он был далек от идеала: равнодушный, погруженный в свои удовольствия и амбиции, часто жестокий в своем пренебрежении. Но он был, он дал им жизнь, имя Вальтарис, кровь драконьих лордов, хороших наставников. Порой, сквозь туман его эгоизма, пробивались редкие лучи внимания или одобрения — своеобразные, уродливые, но его. Эйриния не могла, да и не хотела отгораживаться от этой боли каменной стеной, как это делала Циссения. Ее сердце, в отличие от сестринского, не было заковано в валирийскую сталь.       Внезапно, словно щит от натиска горя, ее плеча коснулось знакомое тепло. Сильная рука Вейкора, ее супруга, обвила ее, притягивая чуть ближе. Их брак начался как династический союз, скрепляющий интересы Вальтарисов и его собственного небогатого, но древнего рода Талисар. Чувства пришли позже, проросли медленно, как побеги сквозь камень, — уважение, доверие, а затем и глубокая привязанность. Сейчас он не произносил пустых утешений, его поддержка была молчаливой, но ощутимой присутствием, надежностью, тихой силой. Рядом с ним, в обычные дни, ее тревожная душа обретала покой. Но сегодня… Сегодня тень смерти была слишком черна, а образ отца, неподвижного под парчовым покрывалом, слишком ярок. Никакое присутствие, даже Вейкора, не могло так быстро рассеять мрак этой ночи, как ни старалась Эйриния вытеснить его из памяти.       Андейрис появился на пороге зала внезапно и почти бесшумно. Его провела рабыня, скользнувшая в сторону после исполнения долга. Он был облачен в строгий траур: черная туника из плотного материала и поверх — тога из ткани угольного оттенка, драпированная с нетипичной для валирийских воинов элегантной небрежностью. Его пепельные волосы были взъерошены, подчеркивая бледность лица и темно-фиолетовые глаза, полные тревоги. Шаг его был легок и неслышен на мозаичном полу, лишенный тяжеловесной поступи, характерной для многих мужчин. Сначала его появление осталось незамеченным в общем гуле — стража у арки, затянутой полупрозрачной занавесью из ткани, сотканной с золотыми нитями, лишь молча пропустила господина. Но Циссения… Ее взгляд, только что блуждавший по свитку в руках старшего лекаря, резко метнулся к арке. Она не повернула головы, но словно почувствовала нарушение созданного ею напряженного пространства, легкое колебание воздуха. Ее безупречно прямые плечи чуть напряглись, густые брови на гладком лбу едва заметно приподнялись. Он был здесь. Ее супруг. Явился, как всегда, не вовремя и с выражением щенячьей растерянности на лице, которое она читала даже на таком расстоянии.       Циссения поднялась с мерным достоинством, словно драконица, покидающая логово. Каждый ее жест был отточенным, исполненным врожденной властности. Сойдя с возвышения, что служило ей импровизированным троном, она ступила на длинный ковер; пальцы, тонкие и сильные, подобрали полы длинной темно-синей туники. Она остановилась прямо перед Андейрисом, преграждая ему путь, и ее сиреневые оценивающие глаза медленно скользнули по его лицу. Его светлые волосы, обычно аккуратные, сейчас были венцом небрежности — выбившиеся пряди спутались у висков. Легкое, едва заметное покачивание головы выдало ее мысль. Прежде чем он успел опомниться, ее руки поднялись. Пальцы коснулись его висков, пытаясь уложить непокорные пряди.       — Надеюсь, ты выспался, — ее голос был шепотом, предназначенным лишь для его ушей. Но в нем не было тепла заботы. Слышалась насмешка, притом лишенная упрека за его опоздание. За пять лет их союза она действительно разглядела в нем нечто ценное: преданность, неожиданную жилку ума, скрытую за видимой робостью. Он был хорошим человеком — честным, надежным. Но доброта и честность были тщетной валютой в играх, где ставкой была власть. Ей нужен был клинок, а не щит. Тот мужчина, что мог бы стоять рядом как равный, а не как тень или ученик, так и не явился в лице Андейриса.       — Почему ты не разбудила меня, когда принесли вести о Мэйрионе? — он ответил ей шепотом, столь же тихим, но дрожащим от сдержанной обиды. Его темно-фиолетовые глаза впились в ее лицо, отчаянно выискивая хоть трещину в мраморе — след слез, тень горя, хоть малейшую рябь на поверхности ее безупречного самообладания. Тщетно. Прелестное, выточенное из льда лицо оставалось непроницаемым. Плакать? Это было вне ее репертуара. Слезы были слабостью, а слабость вела к гибели.       — Ты корпел над счетами допоздна, — ответила она, ее пальцы на миг задержались у его виска. — Решила, что сон тебе нужнее, — ловким движением она обвила его локоть своей рукой, не столько для поддержки, сколько для управления. Ее прикосновение было властным, направляющим, и он покорно шагнул вперед, позволив ей вести его к группе лекарей и стражи. Его взгляд упал на мозаику пола, когда он кивнул в сторону Эйринии и Вейкора — жест приветствия и извинения за опоздание одновременно. — Что именно случилось… — начал он снова, голос был все еще полон тревоги.       — Потом, — отрезала Циссения, мгновенно переключив фокус. Она повернулась к старшему целителю, ее голос зазвучал четко и громко, заполняя зал: — Я распоряжусь об отправке тела моего отца в Башню Целителей. Обеспечьте ему все необходимые процедуры. Я требую полного и безотлагательного отчета.       — Ничего ты не сделаешь! — голос, высокий, срывающийся на истеричной ноте, прорезал напряженную тишину. Все головы повернулись к арке. Ниренна, жена Мэйриона, ворвалась в зал, словно буря в шелках. Ей было чуть за сорок, но горечь и гнев, искажавшие ее черты, прибавляли ей лет. Ее некогда роскошные белые волосы, теперь с прядями ранней седины, растрепались. Домашнее платье с широким вырезом сползло с одного плеча, обнажая ключицу. Лицо было багровым от ярости и слез. — Это осквернение! Ты понимаешь, глупая девочка, что они там с ним сделают?! Какие мерзкие опыты поставят на его плоти?! Он заслужил покой, а не нож магов!       Циссения наблюдала за этой тирадой с ледяным безразличием, лишь один уголок ее пухлых губ чуть дрогнул да и то скорее от презрения, нежели от веселья. К чему этот спектакль? Мнение мачехи, выскочки, вознесенной из низов в ее дом, не стоило выеденного яйца. Ее решение было железным. Однако… яростный протест Ниренны был интересен. Слишком ярок, слишком театрален. И уж точно не вызван безмерной любовью к Мэйриону. Их брак давно превратился в формальность, удобную для обеих сторон. Что же так испугало Ниренну в перспективе вскрытия?       — Они проведут стандартные процедуры, необходимые для установления причины смерти благородного драконьего владыки, — Циссения обратилась к целителям, отсекая сомнения. — Разве не так? — Лекари закивали с почтительной поспешностью, как марионетки. — Отец скончался внезапно, будучи мужчиной здоровым и сильным. Обстоятельства… требуют ясности, — она повернулась к Ниренне, ее взгляд стал пронзительным. — Даже твой сын, Белезар, согласен с необходимостью этого шага, Ниренна. Эйриния не возражает. Решение принято мной и поддержано любимым сыном, — она сделала паузу, видя, как глаза мачехи — некогда ярко-синие, теперь помутневшие — широко распахнулись от смеси ужаса и неверия. — Неужели ты не желаешь знать, что оборвало жизнь твоего супруга? Если это яд, Ниренна, то угроза может висеть над всеми нами. Над тобой. Над Белезаром.       Ниренна замерла. Ладонь с тонкими, украшенными кольцами пальцами медленно поднялась и прижалась ко лбу. Она зажмурилась, изображая изнеможение, покачивания головой — театральный жест отчаяния. Прошла томительная секунда. Когда она открыла глаза, в них читалось примирение.       — Ты… права, девочка, — это прозвище резануло слух Циссении. Она не была девочкой. Она была женщиной. — Твое решение… разумно. Признаю. Скорбь… затмила мой рассудок. Я не в себе…       — Не трудись с оправданиями, — Циссения отмахнулась от нее, повернувшись спиной. Ее внимание уже вернулось к лекарям, она начала отдавать распоряжения.       Эйриния, наблюдая за этой сценой, почувствовала острую жалость. Она подошла к Ниренне, шаги были тихими, лицо — открытым и сострадательным. Она осторожно взяла руки мачехи в свои — жест неожиданной, непривычной близости. Ниренна чуть вздрогнула от внезапности. Между ними всегда лежала пропасть натянутой вежливости и скрытой неприязни, особенно со стороны Циссении. Но Эйриния… Эйриния была другой. Добрее, доступнее.       — Все будет хорошо, Ниренна, — прошептала Эйриния, заглядывая в глаза женщине, ища в них отражение своей собственной боли. — Мы переживем это вместе.       Ниренна лишь кивнула, сжимая ее руки в ответ. Вот так, под сенью общего горя, две женщины, столь разные и столь далекие, на миг обрели иллюзию единства. По крайней мере, в это искренне верила Эйриния. Что скрывалось за внезапной мягкостью Ниренны — искренняя скорбь или же расчет, вызванный страхом перед неумолимой падчерицей, — оставалось тайной.       Андейрис замер немым свидетелем разворачивающейся драмы. Гнетущая неловкость сковывала его, смешанная с растерянностью. Как себя вести? Что чувствовать, когда твоя жена теряет отца, но не проливает слез, не ищет утешения, а лишь излучает суровость и целеустремленность, словно смерть — всего лишь досадная помеха в ее планах? Плачущую, страдающую женщину он понял бы как успокоить, нашел бы слова, пусть неуклюжие. Но Циссения… Ее непроницаемость была крепостью, к которой он не знал подхода.       Андейрис обернулся и встретил взгляд Вейкора — не просто понимающий, но и сострадательный. Вейкор, обычно погруженный в собственные мысли или расчеты, сегодня был необычайно наблюдателен. Он видел дискомфорт друга, эту видимую беспомощность в непривычной стихии горя и власти. Вейкор отчасти разделял его чувство потерянности, но его путь был проще: Эйриния, с ее чувствительной душой и открытым сердцем, принимала утешение, нуждалась в опоре. Циссения же… Вейкор не считал ее злом, но и доброты в ее расчетливом сердце не находил. Между ними всегда висела натянутая струна из вежливости, легкая тень недоверия, несмотря на близость семей.       Они ненадолго задержались в стороне, шепотом обменявшись впечатлениями и тревожными догадками о внезапной кончине Мэйриона. Андейрис чувствовал мимолетное облегчение от возможности выговориться, но оно быстро растворилось. Вейкор, крепко сжав руку Эйринии, кивнул на прощание и увел супругу из зала, оставив Андейриса наедине с гнетущей тишиной, внезапно опустившейся после их ухода.       Он очнулся, словно от сна. Бэйлигар и не заметил, как величественный зал опустел. Целители, стражники — все скрылись вслед за Циссенией, увлеченные потоком ее властных слов. Лишь он один остался, заброшенный корабль на внезапно усохшем море. Глубокий, усталый вздох вырвался из его груди. Он должен найти Циссению. Хотя бы попытаться. С этим решением он шагнул в зияющий провал арочного прохода, ведущего в сердце лабиринта резиденции Вальтарисов.