The Boy Who Died and Lived Again

Свежий утренний воздух Косой Аллеи был полон обычной пре-Хогвартской суматохой, но для Гарри этот год ощущался совершенно другим. Он стоял у входа в Гринготтс, Сириус стоял рядом с ним, выглядя заметно лучше после пребывание в Святом Мунго, хотя все еще время от времени бросал на него затравленные взгляды. Ремус, как всегда, был надежной опорой, завершал их трио. По плану они должны были встретиться с Малфоями для закупки школьных принадлежностей. К тротуару подъехал изящный черный экипаж, запряженный невидимыми фестралами. Из него вышли Люциус Малфой, его обитая серебром трость блистала, и Нарцисса Малфой в развевающейся элегантной мантии. Блейз Забини, выглядевший безупречно ухоженным, последовал за ними. Взгляд Нарциссы тут же отыскал Сириуса, и на мгновение шумный переулок, казалось, погрузился в тишину. Ее обычно спокойные черты смягчились, на лице промелькнули неприкрытые эмоции. — Сириус, — прошептала она едва слышным голосом, в котором смешались шок и глубокое, болезненное облегчение. Сириус тоже на мгновение показался ошеломленным. Он ожидал равнодушие, возможно, даже презрение, но не такую неприкрытую беззащитность. — Цисса, — ответил он грубоватым голосом, но в его серых глазах появилась неожиданная теплота. — Я... я всегда верила, что ты невиновен, Сириус, — проигнорировав неодобрительное покашливание Люциуса, Нарцисса нерешительно шагнула вперед, — в своем сердце, — ее глаза наполнились слезами, — это было... ужасной несправедливостью. — Спасибо, Цисса, — Сириус, который встречался лицом к лицу с дементорами и пережил годы изоляции, выглядел совершенно обезоруженным. Он протянул слегка дрожащую руку и сжал руку Нарциссы. — Это... это значит для меня больше, чем ты думаешь. Это было тихое, сердечное примирение, хрупкий мост, построенный над годами семейных разногласий и мрачных времен. Люциус, как всегда прагматичный, прочистил горло. — Что ж, теперь, когда с семейными любезностями покончено, думаю, нам стоит перейти к покупке школьных принадлежностей? Драко, несомненно, уже во Флориш и Блоттс. Последовавший за этим поход по магазинам оказался на удивление приятным. Гарри, обычно отстраненный, неожиданно оказался в компании друзей. Сириус, обретший свободу, был похож на ребенка в кондитерской, восхищающегося каждым новым изобретением и необычным предметом. Ремус, всегда терпеливый, внимательно приглядывал за ними всеми. Люциус и Нарцисса, несмотря на их аристократический вид, были удивительно терпимы к бушующему энтузиазму Сириуса и тихим высказываниям Гарри. Блейз, тем временем, двигался с привычной непринужденностью, отпуская колкие комментарии и время от времени подталкивая Гарри к особенно интересным (и часто запрещенным) магическим товарам. Они смеялись, когда Сириус примерял нелепую шляпу с пером в магазине приколов, а Гарри поймал себя на том, что посмеивается над невозмутимой критикой Драко в адрес различных перьев. День прошел под звон монет, шелест пергамента и непринужденные беседы. Это было диковинная, но в то же время удивительно гармоничная компания. Их хорошее настроение, однако, было разрушено в тот момент, когда они шагнули внутрь Флориш и Блоттс. Книжный магазин был, как обычно, переполненным, но особенно неприятная толпа собралась вокруг эпатажного волшебника с невероятно светлыми волосами и ослепительной улыбкой: Гилдерой Локхарт. — ...и вот так, мои дорогие поклонники, я в одиночку подчинил оборотня, не используя ничего, кроме серебряного наперстка и своей крайней сообразительности! — заявил Локхарт, купаясь в лести. Гарри закатил глаза, привычная волна раздражения охватила его. Локхарт был шарлатаном, самовозвеличенным глупцом, чье эго было таким же раздутым, как и его волосы. Когда Люциус с легкой насмешкой провожал Джинни Уизли, которая сжимала в руках поношенный экземпляр Истории Хогвартса, мимо столпотворения, его рука слабо коснулась ее руки. Быстрым, почти незаметным движением он опустил в ее корзину маленький дневник в темном кожаном переплете. Гарри, с его обостренными чувствами и острой наблюдательностью, уловил это движение. Его глаза сузились. Дневник Тома. Джинни, ничего не заметив, крепче сжала корзинку. В этот момент Молли Уизли, раскрасневшаяся и взлохмаченная, прорвалась сквозь толпу, ее глаза сверкали. Она заметила Люциуса и Джинни, затем ее взгляд переместился на Гарри, стоявшего с Сириусом и Ремусом в окружении Малфоев и Блейза. Ее лицо исказилось в гримасе гнева и тревоги. — Люциус Малфой! — взвизгнула Молли, ее голос эхом пронесся по переполненному книжному магазину. — Что ты делаешь рядом с моими детьми? — затем она перевела разъяренный взгляд на Гарри. — И ты, Гарри Поттер! Что ты делаешь с этими... этими выродками тьмы? Ты должен быть со своими настоящими друзьями, с Роном! Дамблдор предупреждал нас о таких людях, как он! — она жестом указала на слизеринцев. — Они развращают тебя! Я не позволю им обернуть тебя против памяти твоих родителей! Внешнее спокойствие Гарри дало трещину. Упоминание о Дамблдоре, обвинение в развращении и откровенная попытка контролировать его зажгли в Гарри холодную, яростную искру. Он выступил вперед, его бледные глаза горели настолько леденящим душу огнем, что заставили замолчать даже самых ярых фанатов Локхарта. — Молли Уизли, — сказал Гарри тихим, но прорезавшим шум, как острый клинок, голосом. — Вы говорите о памяти моих родителей? Вы, которая радостно принимала украденное Дамблдором золото, пока я голодал в чулане? Вы, которая проповедовала о преданности семье, пока невинный человек гнил в Азкабане, потому что ваш горячо любимый директор выбрал игнорировать правду? Молли побледнела, ее рот беззвучно открывался и закрывался. Рон, который только что пришел с Фредом и Джорджем, выглядел совершенно ошеломленным. — Вы смеете читать мне лекции о темных силах? — продолжил Гарри, слегка повышая голос, каждое слово звучало как хорошо прицеленный дротик. — Вы, которая слепо следовала за человеком, который манипулировал жизнями для своего «высшего блага»? Вы, которая скорее поверите в удобную ложь, а не столкнетесь с неудобной правдой? Ваше самодовольное негодование такое же пустое, как ваша забота о моем благополучии. — Мои родители погибли, сражаясь на войне, Молли, — он шагнул ближе к Молли, не сводя с нее пристального взгляда, — войне с истинным злом. И я буду чтить их память, добиваясь справедливости, говоря правду и выбирая свой собственный путь, а не подстраиваясь под примитивные рассказы тех, кто наживается на моих страданиях. — Возьми свои слова назад, скользкий ублюдок! — Рон, побагровев от ярости, бросился вперед. — Не смей так говорить о моей маме! Драко, Блейз и Тео быстро переместились, образовав защитный барьер вокруг Гарри. Люциус просто наблюдал за происходящим с едва заметной одобрительной ухмылкой на лице. Фред и Джордж, обычно быстро встававшие на защиту своей семьи, выглядели совершенно подавленными, их лица побледнели от смущения. — Ты ребенок, Уизли, — Гарри просто взглянул на Рона с выражением презрения, — ослепленный предрассудками и неспособный к самостоятельному мышлению. Ты веришь в ложь Дамблдора, потому что правда слишком неудобна для твоей ограниченной картины мира. Повзрослей. Молли, со слезами на глазах, отступила назад, сжимая пустую корзину, совершенно разбитая. Рон, шипящий от бессильной ярости, был оттеснен смущенными братьями. — Пойдемте, — сказал Гарри своей компании как никогда спокойным голосом. Он бросил последний взгляд на Джинни, которая стояла неподвижно, широко раскрыв глаза и устремив на него взволнованный, почти одержимый взгляд. Дрожь, но не от страха, а от легкого отвращения, пробежала по спине Гарри. Девочка была... пугающей. И в ее корзине, невинно устроившись среди ее школьных принадлежностей, лежал темный дневник в кожаном переплете, который теперь благополучно находился на пути в Хогвартс. Когда они вышли из «Флориш и Блоттс», оставляя за собой хаос и унижение, Локхарт, не обращая внимания на драму, продолжал раздавать автографы, не переставая ослепительно улыбаться. Гарри лишь покачал головой. Волшебный мир был поистине странным местом, наполненным как глубочайшей магией, так и глубочайшим идиотизмом. Но он, Адриан Блэк Поттер, больше не довольствовался простым наблюдением. Он был готов изменить его.