Сплетенные

Ночь снова опустилась на Эстергард. Луна пряталась за облаками, и только редкие звёзды мерцали сквозь дымку. Идеальная ночь для заговоров. Чонгук шёл по коридору бесшумно, как призрак. Сапоги он оставил в своих покоях — босиком ступать по холодному камню было привычно. В одной руке он нёс цветок — белую розу, украденную из оранжереи. В другой — пустоту, потому что всё нужное уже было в голове. Окно Изабеллы выходило на внутренний двор, туда же, где утром они с Чимином фехтовали. Плющ, по которому он вчера забирался к Астрид, здесь не рос, но была старая водосточная труба, достаточно крепкая, чтобы выдержать его вес. Чонгук подтянулся, перекинул ногу через подоконник и бесшумно спрыгнул на пол. В комнате пахло южными духами — сладкими, тяжёлыми, почти неприличными. Горел ночник, отбрасывая тёплые блики на шёлковые простыни. Сама Изабелла сидела на кровати в кружевной ночной рубашке, с распущенными чёрными волосами, и пила вино из тонкого бокала. Увидев его, она не закричала. Не позвала стражу. Только улыбнулась — медленно, хищно, ожидаемо. — Шут, — сказала она, не повышая голоса. — Я знала, что ты придёшь. — Знали? — Чонгук прижал руку к сердцу. — Тогда моя внезапность провалилась. — Твоя внезапность провалилась ещё вчера, когда ты смотрел на меня за ужином. У мужчин бывает два взгляда: на еду и на женщину. Твой был второй. Чонгук усмехнулся — не сценарий, но тем лучше. Импровизация. — Ваше высочество, вы слишком проницательны. — Я южанка. Мы чувствуем желание за версту. — Она поставила бокал, откинулась на подушки. — Зачем пришёл? Он опустился на одно колено. Прямо посреди комнаты. На холодный каменный пол. Протянул ей белую розу. — Я пришёл сказать, что люблю вас, — сказал он, и его голос дрогнул — настолько искренне, насколько мог дрогнуть у профессионального лжеца. — Не как шут. Как мужчина. С первой минуты, как увидел вас в красном платье, с этими серьгами, с этим смехом… я пропал. Изабелла замерла. Роза в её руке дрожала — или это дрожали её пальцы? — Ты… ты шутишь, — прошептала она. — Ты всегда шутишь. — Сегодня — нет. — Чонгук поднял голову, и в его глазах — тёмных, глубоких — читалось то, что женщины хотят видеть. Страсть. Отчаяние. Правду. — Я знаю, что я не принц. У меня нет земель, нет титула, нет ничего, кроме этого кинжала и умения смешить. Но я люблю вас. И если вы прикажете — я уйду. Навсегда. Изабелла медленно сползла с кровати, опустилась рядом с ним на колени. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от восторга. — Ты дурак, — сказала она. — Настоящий дурак. Я ведь невеста принца. Я должна… — Вы должны быть счастливы, — перебил он. — А не замужем за тем, кто смотрит сквозь вас. Я видел, как принц смотрит на вас. Он видит титул, земли, союз. А я вижу… огонь. Тот самый, который горит у вас внутри. И я хочу гореть вместе с вами. Она бросилась ему на шею. Чонгук обнял её — нежно, осторожно, как будто она была хрупкой. Но внутри его сердце колотилось ровно, без лишних эмоций. «Хорошо, — думал он, — очень хорошо. Теперь главное — выдержать паузу». — Ваше высочество, — прошептал он ей в волосы. — Если бы мы могли… если бы не этот дурацкий этикет, не принц, не всё это… — Забудь про принца, — выдохнула Изабелла. — Сейчас есть только ты и я. — И дверь, — неожиданно сказал Чонгук. Дверь открылась. На пороге стоял Чимин. В халате, с растрёпанными волосами, с лицом, которое медленно превращалось из сонного в оскорблённое, а из оскорблённого — в гневное. — Что здесь происходит? — спросил он голосом, который обещал скандал. Изабелла отшатнулась. Роза упала на пол. Чонгук остался на коленях, не двигаясь. — Ваше высочество, — начал он, — я могу объяснить… — Ты можешь объяснить, почему ты на коленях перед моей невестой? — Чимин шагнул в комнату, и каждое его слово било как кнут. — Почему вы оба в таком виде? Почему здесь роза? Почему… — Я люблю его! — выкрикнула Изабелла. Вскочила, встала между ними, защищая Чонгука. — Слышите? Я люблю вашего шута! А не вас! Чимин замер. Его лицо вытянулось — сначала в недоумении, потом в обиде, потом в холодной ярости. — Ты… любишь… шута? — переспросил он, растягивая слова. — Принцесса Южного королевства. Любит моего шута. Того, кто смешит двор и спит с фрейлинами. — Он не просто шут! — Изабелла схватила Чонгука за руку, подняла его с колен. — Он мужчина. Настоящий. А вы… вы принц, который смотрит на всех женщин как на дверные ручки. Хватает и идёт дальше. Я не хочу быть дверной ручкой! Чимин сделал вид, что его ударили. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу. — Значит, вот как, — сказал он тихо. — Я приводил вас на ужины. Танцевал с вами. Терпел ваши разговоры о павлинах. А вы выбрали его? — он кивнул на Чонгука. — Я выбрала сердце, — гордо ответила Изабелла. Повисла тишина. Чонгук молчал — он играл роль потрясённого, благодарного, потерявшего дар речи влюблённого. Чимин играл роль оскорблённого принца, у которого отняли игрушку. — Хорошо, — сказал Чимин наконец. Голос его сел — до этого он кричал? или шептал? — Хорошо. Я не буду скандала. Я не буду жаловаться отцу. Я не расскажу королеве. Если… — Если что? — спросила Изабелла. — Если завтра же утром вы соберёте вещи и уедете. Добровольно. Сославшись на… на что угодно. Болезнь матери. Тоску по родине. Нежелание выходить за меня замуж. Я поддержу любую версию. Но вы должны исчезнуть. Сегодня ночью — сборы. Завтра на рассвете — карета. И никогда больше не возвращаться в Эстергард. Изабелла колебалась. Посмотрела на Чонгука. Тот кивнул — едва заметно, но она поняла. — Я согласна, — сказала она. — Я уеду. Но… — она сжала руку Чонгука, — я возьму его с собой. — Нет, — отрезал Чимин. — Шут остаётся. Он нужен мне при дворе. Вы можете любить его издалека. Или забыть. Это ваш выбор. Но он — не ваш трофей. — Я не трофей, — подал голос Чонгук. — Я человек. И я… — он посмотрел на Изабеллу с тоской, — я останусь здесь. Потому что мой долг — перед короной. Но моё сердце… моё сердце вы увозите с собой. Изабелла разрыдалась. Настоящими слезами — или очень хорошей игрой? Чонгук не был уверен. Он обнял её, погладил по спине, прошептал что-то успокаивающее. Чимин стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо. — У вас есть час, чтобы собраться, — сказал он. — Я пришлю слуг. Карета будет готова к рассвету. А ты, — он посмотрел на Чонгука, — ты остаёшься с ней. До утра. Прощаешься. По-человечески. Он вышел. Дверь закрылась. Изабелла повернулась к Чонгуку, вытирая слёзы. — Ты… ты правда меня любишь? Чонгук посмотрел на неё. Красивая. Пылкая. Искренняя в своей неискренности. — Правда, — сказал он. — Сегодня — правда. Он не уточнил, что завтра правда будет другой. Они провели ночь вместе. Не так, как он привык — быстро, жадно, без души. Он был нежен. Медлителен. Говорил слова, которые она хотела слышать. Смотрел в её глаза так, будто видел в них весь мир. Изабелла плакала, смеялась, шептала его имя. А Чонгук, целуя её плечи, думал о другом. О белых волосах. О ледяных глазах. О кинжале у горла. О том, что эта ночь — всего лишь спектакль, а настоящая сцена ещё впереди. Под утро Изабелла уснула. Чонгук сидел на краю постели, смотрел в окно, где серело небо, и чувствовал, как внутри него что-то сжалось. — Не жалей, — сказал он себе шёпотом. — Она будет счастлива. Где-нибудь на Юге. С другим. А ты… ты делаешь это ради него. Ради них. Ради неё. Он не знал, кого имел в виду под «неё». Астрид? Или самого себя? Через час во дворе заржали лошади. Карета была подана. Изабелла, заплаканная, но решительная, вышла из комнаты в дорожном платье. На прощание она поцеловала Чонгука в губы — долго, жадно, как целуют в последний раз. — Пиши мне, — сказала она. — Не могу, — ответил он честно. — Шуты не пишут писем. Мы только говорим. И улыбаемся. — Тогда улыбнись мне на прощание. Чонгук улыбнулся. Своей лучшей улыбкой — той, от которой таяли сердца. Изабелла заплакала снова, села в карету и уехала. Навсегда. Чимин встретил Чонгука в коридоре. Оба не спали, оба выглядели так, будто их переехала телега. — Сделано, — сказал Чонгук. — Знаю, — ответил Чимин. — Я слышал, как она плакала. Мне было почти стыдно. — Почти? — Почти. А тебе? Чонгук помолчал. — Мне было стыдно всю ночь. Но мы сделали то, что должны были. — Осталась Женевьева, — напомнил Чимин. — Женевьева уедет сама. Её фрейлина уже посеяла слух. Ещё день — и она попросится домой. — А потом? — А потом останется только она, — Чонгук не назвал имени. И не надо было. Они стояли в пустом коридоре, двое мужчин, которые только что разбили сердце одной женщине, чтобы освободить место для другой. И чувствовали себя не героями. А палачами. — Надеюсь, оно того стоит, — сказал Чимин. — Оно будет стоить, — ответил Чонгук. — Или мы умрём, пытаясь. Утро только начиналось. А в библиотеке уже зажигали свечи. В полдень туда придёт Астрид. И тогда начнётся настоящая игра. Без правил. Без гарантий. Без права на ошибку. После отъезда Изабеллы в замке воцарилась странная, звенящая тишина. Южная принцесса укатила на рассвете, сославшись на внезапную болезнь матери, и король Артур, хоть и нахмурился, не стал препятствовать. Женевьева, узнав новость, только пожала плечами и удалилась в свою комнату — паковать вещи, как шепнула её фрейлина. Слух о том, что королева якобы готовит для неё унизительные испытания, сделал своё дело. Ещё день — и Западная тоже попросится домой. Но это будет потом. А сейчас Чимину и Чонгуку нужно было сбросить напряжение, которое копилось последние дни. Они снова вышли во двор. Снова взялись за тренировочные мечи. Снова стянули рубашки, несмотря на прохладный ветер, — пот уже выступил на лбах, на спинах, на груди. — Ты сегодня злой, — заметил Чонгук, отражая удар принца. — Я сегодня устал, — ответил Чимин. — Устал притворяться. Устал ждать. Устал от всего. — Тогда выкладывайся. На мне. Они сцепились. Мечи звенели, высекая искры, босые ноги скользили по мокрой от росы траве. Чимин атаковал яростно, почти без защиты. Чонгук уходил, вертелся, парировал, но не контратаковал — давал принцу выпустить пар. — Ты не дерёшься, — рявкнул Чимин. — Ты отбиваешься, как баба на базаре! — Я даю тебе шанс почувствовать себя мужчиной, — парировал Чонгук. — Пользуйся, пока я добрый. Они не заметили, как на скамью у стены села девушка. В сером платье — простом, без вышивки, чуть короче обычного, открывающем щиколотки. Белая коса перекинута через плечо. Руки сложены на коленях. Астрид смотрела на них спокойно, как смотрят на цирковых акробатов — с вежливым интересом, но без восторга. Чимин заметил её первым. Сделал ложный выпад, отскочил в сторону и, тяжело дыша, крикнул: — Принцесса Астрид! Не хотите ли присоединиться? Мы тут как раз обсуждаем, кто лучше владеет мечом. — Я вижу, — ответила она ровно. — Оба плохо. Чонгук фыркнул. — Вы так считаете, ваше высочество? Может, покажете, как надо? — Я не показываю. Я делаю. — Тогда выходите, — Чимин в шутку протянул ей рукоять своего меча. — Побалуемся. Я обещаю быть нежным. Астрид поднялась. Взяла меч — точь-в-точь такой же, как у них, тренировочный, с притуплённым лезвием. Взвесила в руке, проверяя баланс. Улыбнулась — первый раз за всё время, и улыбка была хищной. — Не надо быть нежным, ваше высочество. Меня в монастыре учили другому. Она сделала выпад. Чимин едва успел уклониться. Меч Астрид просвистел у его виска, срезав несколько волосков. Он отскочил, выхватывая оружие у Чонгука — свой остался у неё. — Эй! — возмутился Чонгук. — Это был мой меч! — Теперь мой, — ответила Астрид, крутанув клинок в воздухе. — Не жалуйтесь, шут. Вы сами предложили. Она атаковала снова. Теперь Чимин защищался всерьёз — никакой игры, никакой снисходительности. Астрид двигалась как кошка — быстро, бесшумно, непредсказуемо. Её удары были точными, выверенными, без единого лишнего движения. Она не тратила силы на эффектные финты — каждый взмах меча был смертельно эффективен. — Чонгук! — крикнул Чимин, отступая. — Помогай! — Что? — Чонгук выхватил свой кинжал — метеоритный, настоящий. — Она же девушка! — Она меня убьёт! Чонгук бросился в бой. Теперь они атаковали вдвоём — принц слева, шут справа. Астрид парировала удары с такой лёгкостью, будто играла с детьми. Её меч описывал круги, отбивая клинки, её тело уворачивалось от выпадов, и ни один из них не мог достать её. — Она что, — выдохнул Чимин, — тренировалась с демонами? — С лучшими фехтовальщиками Севера, — ответила Астрид, не запыхавшись. — Это почти одно и то же. Чонгук решил рискнуть. Он сделал обманный выпад в голову, а сам ушёл вниз, пытаясь зацепить мечом подол её платья. Лезвие рассекло серую ткань — от бедра до колена. Обнажилась нога. Бледная, гладкая, с тонкой лодыжкой. — Ого, — выдохнул Чонгук и тут же пожалел. Астрид не смутилась. Не отвлеклась. Она просто сделала шаг вперёд, выбила кинжал из его руки — тот отлетел в сторону — и метеоритным клинком, который она держала в левой, прижала Чонгука к земле. Одновременно правой, с тренировочным мечом, она приставила лезвие к горлу Чимина и толкнула его спиной к каменной стене двора. Лезвие оцарапало щеку принца — тонкая полоска крови выступила на смуглой коже. — Сдаётесь? — спросила Астрид, тяжело дыша. Она выглядела… иначе. Живой. Глаза горели, щёки раскраснелись, белые волосы выбились из косы и рассыпались по плечам. Грудь тяжело вздымалась под серым платьем. Впервые она не казалась ледяной статуей. Впервые она была человеком — горячим, сильным, прекрасным. — Сдаюсь, — прошептал Чимин, чувствуя, как кровь стекает по щеке. — Но только потому, что вы прекрасны в гневе. — Я не в гневе, — ответила Астрид, не опуская меча. — Я в ударе. Есть разница. — Сдаюсь и я, — простонал Чонгук из-под её ноги. — Только уберите кинжал от моего… от моего достоинства. Астрид посмотрела вниз. Кинжал упирался ему в пах. Она усмехнулась — коротко, безжалостно. — В следующий раз, шут, не лезь под платье к северным принцессам. Могут отрезать. Она отпустила обоих. Отступила на шаг, опустила оружие. Тяжело дышала, поправляла волосы. Весь двор — конюхи, слуги, несколько фрейлин, выглядывающих из окон, — замер. Никто не хлопал. Все смотрели с открытыми ртами. На балконе стояли король Артур и королева Элеанора. — Ты видел? — спросила королева. — Видел, — ответил король. — Она обезоружила их обоих. Одновременно. — Она — дракон, — тихо сказала королева. — Настоящий. — Значит, сыну придётся научиться летать, — усмехнулся король. — Или гореть. Астрид уже шагнула к скамье, чтобы положить меч, но из замка вылетела мадам Грета. Старая карга была бледна от ярости. Её чёрное платье развевалось как траурный флаг. — Принцесса! — зашипела она, хватая Астрид за руку. — Что вы себе позволяете?! Позорите Север! Драка во дворе, как последняя разбойница! Вы обнажили ногу перед всем двором! Перед мужчинами! Это разврат! Это стыд! Это… — Мадам, — начала Астрид, но та не слушала. — Вы опозорили свою семью! Вы ведёте себя как дворовая девчонка, а не как принцесса! Каэр Морхен учил вас сдержанности, а не этим варварским выходкам! Немедленно в комнату! Я сама прослежу, чтобы вы переоделись в приличное платье! И чтобы ноги вашей больше не было в этом дворе! Астрид не сопротивлялась. Её лицо снова стало каменным. Она опустила глаза, позволила утащить себя в замок, как нашкодившего ребёнка. На прощание она бросила на Чимина и Чонгука короткий взгляд. В нём не было ни гнева, ни смущения. Только усталость. И какое-то странное обещание. Двор начал расходиться. Слуги делали вид, что ничего не случилось. Фрейлина Женевьевы поспешила к своей госпоже — рассказать новость. Чимин и Чонгук остались во дворе вдвоём. Оба в синяках, оба тяжело дышащие, оба сбитые с толку. — Она нас сделала, — сказал Чонгук, потирая грудь. — Она нас уничтожила, — поправил Чимин, касаясь царапины на щеке. — И я… кажется, я влюбился ещё сильнее. — Я тоже, — признался Чонгук. — Мы больны, ваше высочество. Нам нужен лекарь. — Нам нужна она, — ответил Чимин. — Только она. Они посмотрели на окно, за которым скрылась беловолосая принцесса.  После утреннего разгрома во дворе Чимин и Чонгук не могли найти себе места. Они бродили по замку как неприкаянные, злые, взбудораженные, каждый раз натыкаясь друг на друга взглядами, в которых горел один и тот же огонь — азарт, смешанный с унижением, и желание немедленно что-то с этим сделать. — Я не могу больше сидеть в четырёх стенах, — бросил Чимин, когда они в сотый раз столкнулись в коридоре. — Идём к озеру. Искупаемся. Освежим голову. — Ты думаешь, вода поможет забыть, как она нас уделала? — усмехнулся Чонгук, но усмешка вышла кривой. — Хотя бы смоет пот и позор. Они сбежали из замка через заднюю калитку, той самой тропой, что вела в лес, к старому озеру, где в детстве учились плавать и драться на палках. Сейчас они шли быстро, почти бегом, сбрасывая на ходу сапоги. Ветки хлестали по голым рукам — рубашки они так и не надели после фехтования. — Слышишь? — Чонгук остановился на опушке, прислушиваясь. Вода плескалась. Кто-то явно был на озере. — Местные купаются, — отмахнулся Чимин. — Какая разница? — А такая, — Чонгук раздвинул кусты и замер. На том берегу озера, у самой воды, стояла лошадь — северная, коренастая, с длинной гривой. А в воде, метрах в двадцати от берега, плескалась девушка. Белые волосы, мокрые, прилипли к спине. Обнажённая, вся в лучах полуденного солнца, которое пробивалось сквозь кроны сосен. Она не видела их — плавала на спине, лицом к облакам, совершенно беззащитная и одновременно величественная, как нимфа из древних легенд. — Это Астрид, — выдохнул Чимин, пригибаясь. — Чёрт возьми, это Астрид! — Я вижу, — голос Чонгука сел до шёпота. — Я всё вижу. Они замерли в кустах, не в силах отвести глаз. Девушка плавно двигалась в воде, и каждое её движение открывало то плечо, то изгиб спины, то ногу, — всё, что было скрыто под строгими монастырскими платьями. — Нам надо уйти, — прошептал Чимин, но не сдвинулся с места. — Надо, — согласился Чонгук, но тоже не двинулся. Они смотрели. Как заворожённые. Как голодные волки на добычу, которую нельзя трогать, но невозможно забыть. А потом азарт пересилил разум. — Её одежда, — сказал Чонгук, кивая на левый берег, где на камне аккуратной стопкой лежали серое платье, белая сорочка и простые кожаные туфли. — Она на нашей стороне. — Ты хочешь… — начал Чимин. — Хочу отомстить за сегодняшнее унижение, — жёстко ответил Чонгук. — Она нас опозорила при всём дворе. Мы имеем право на маленькую месть. — И в чём она заключается? — Украдём одежду. Пусть идёт в замок голой, как мы — побеждённые. Чимин заколебался на секунду. Потом улыбнулся — той самой опасной улыбкой, которая появлялась на его лице перед самой отчаянной выходкой. — Давай. Они выбрались из кустов, бесшумно пересекли поляну, пригибаясь, чтобы не отражать тени на воде. Астрид по-прежнему не смотрела в их сторону — она нырнула, и над водой осталась только голова с разметавшимися белыми волосами. Чонгук добрался до одежды первым. Схватил платье, сорочку, туфли — всё в охапку.  — Уходим, — прошептал он, но не успел сделать и шага. — Стоять! — Голос Астрид прозвучал на удивление спокойно, учитывая обстоятельства. Они замерли как вкопанные. Девушка стояла в воде по грудь, руки скрещены на груди, глаза — два ледяных озера — сверкали из-под мокрых ресниц. — Отдайте одежду, — сказала она. — А если нет? — спросил Чонгук, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. — Тогда, шут, ты умрёшь. Голым меня не видел никто. И не увидит. — А мы уже видим, — заметил Чимин, и его взгляд скользнул по её плечам, по шее, туда, где вода смыкалась с грудью. —Более того принцесса, вы не боитесь что мы воспользуемся вашей уязвимостью сейчас? Астрид не отвела глаз. Не смутилась. Не закрылась руками. Вместо этого она улыбнулась. Хищно. Опасно. — Поймайте, если сможете, олухи. И нырнула. Вода сомкнулась над её белой головой, и секунду ничего не было видно — только круги расходились по зеркальной глади. А потом она вынырнула уже в десяти метрах от берега — и поплыла. Быстро, как рыба, мощными гребками, разрезая воду. — Она плывёт к тому берегу! — крикнул Чонгук. — К лошади! — Догоняй! — Чимин бросил одежду на землю и рванул к воде.  — Стой! Мы не можем за ней плыть — мы в штанах, она голая! — Тебя твоя честь волнует или то что он эта во дворце расскажет как мы пытались ее чести лишить? — Чимин уже стягивал штаны. — Она еще и ночь в спальне припомнит. Быстрее! Они бросились в воду. Холодная, даже для лета, но они не чувствовали — адреналин кипел в крови. Плыли наперегонки, но Астрид была быстрее. Намного быстрее. Она двигалась как водяная змея — плавно, мощно, почти без брызг. К середине озера Чимин начал выдыхаться. Чонгук держался лучше, но тоже отставал. — Она нас делает! — крикнул он, захлёбываясь водой. — Опять! — Не каркай! — ответил Чимин, но уже понял: не догонят. Астрид достигла противоположного берега раньше, чем они проплыли половину. Выскочила из воды — вся мокрая, блестящая на солнце — и, не оглядываясь, схватила плащ, висевший на седле. Завернулась в него одним движением, вскочила на лошадь — голыми ногами в стремена — и хлестнула поводьями. — Спасибо за прогулку! — крикнула она, прежде чем скрыться в лесу. — Одежду оставьте себе! Мне мадам Грета новую сошьёт! Чимин и Чонгук остались в воде — мокрые, обессиленные, с одеждой Астрид в руках (они догадались прихватить её с собой, когда ныряли). Смотрели вслед удаляющейся лошади. — Она сбежала, — сказал Чонгук. — Она выиграла, — поправил Чимин. Они вылезли на берег, сели на траву, тяжело дыша. В руках Чонгука было серое платье, пахнущее травами и чем-то ещё — неуловимым, северным. — Что будем делать с этим? — спросил он. — Оставим здесь, — ответил Чимин. — Пришлём служанку. Скажем, нашли в лесу. Он посмотрел на воду, где только что плавала Астрид. На круги, которые уже почти исчезли. — Знаешь, — сказал он тихо, — сегодня я проиграл три раза. Утром — в фехтовании. Днём — в заплыве. И в чём-то ещё, о чём не хочется говорить. — В чём? — В том, что она в моей голове. И я не могу её оттуда выгнать. Чонгук промолчал. Сжал серое платье в кулаке, поднёс к лицу, вдохнул запах. — Я тоже, — сказал он. — И не хочу выгонять. Они сидели на берегу, два побеждённых воина, и чувствовали себя странно счастливыми. Потому что проигрывать дракону оказалось интереснее, чем выигрывать у всех остальных. А в это время Астрид, голыми ногами сжимая бока лошади, летела по лесу. Плащ развевался за спиной, открывая бёдра, спину, грудь — но в лесу не было никого, кто мог бы увидеть. Только ветер. Только сосны. Только колотящееся сердце. — Дура, — сказала она себе. — Дура, дура, дура. Надо было не нырять. Надо было дать им пощёчину. Или кинжал в живот. А ты… ты играешь с ними. Ты позволяешь им смотреть. Ты… Она не договорила. Потому что поняла: она хотела, чтобы они смотрели. Хотела, чтобы они гнались за ней. Хотела, чтобы они видели её не в монастырском платье, не в образе «принцессы Севера», а просто — собой. — Мадам Грета убьёт меня, — вздохнула она. — Если узнает. А мадам Грета  узнает, Астрид живо представила лицо старухи и что  ждет ее как-то о ко она въедет во двор дворца лишь в одном плаще.  И те двое — знают. И будут помнить. Как и она будет помнить их лица, когда они смотрели на неё из воды — мокрые, злые, голодные. — Завтра, — сказала она лошади. — Завтра будет новый день. И новая игра. Лошадь всхрапнула, будто соглашаясь. Обед в этот день начался с тишины. Неловкой, напряжённой, полной невысказанных вопросов. Все взгляды то и дело обращались к Астрид, которая сидела на своём обычном месте — на дальнем конце стола, в новом платье (тёмно-сером, длинном до пят, с глухим воротником — забота мадам Греты). Белая коса аккуратно уложена на плечо. Лицо спокойное, как у статуи. Женевьева, которая ещё не уехала (но уже собиралась — слух сделал своё дело), смотрела на северную принцессу с плохо скрываемым презрением. Король Артур — с любопытством. Королева Элеанора — с лёгкой, едва заметной улыбкой. Чимин и Чонгук — с чем-то средним между восхищением, страхом и острой, почти болезненной привязанностью. Астрид ела ягоды. Молча. Как обычно. — Принцесса Астрид, — нарушил тишину король Артур, откладывая нож. — Я не могу не спросить. Сегодня утром вы продемонстрировали такое мастерство, какого я не видел даже у своих лучших рыцарей. Откуда? Север славится воинами, но чтобы принцесса… — Чтобы принцесса владела мечом лучше наследного принца? — закончила Астрид, поднимая глаза. — Это неприлично, ваше величество? — Я не сказал «неприлично». Я сказал «неожиданно». Астрид положила ложку. Посмотрела в окно, за которым зеленел лес, и заговорила — ровным, спокойным голосом, будто рассказывала не о себе, а о ком-то постороннем. — У моего отца, правителя Севера, двенадцать сыновей. И я — тринадцатая, единственная дочь. Моя матушка умерла при родах. Отец не знал, что делать с девочкой. Не умел пеленать, не умел подбирать платья, не знал, о чём говорить с дочерью. Зато умел держать меч. И учил сыновей. А я сидела рядом и смотрела. В три года попросила палку. В пять — деревянный меч. В семь — настоящий, облегчённый. Она помолчала. — Отец заметил, что у меня есть талант. И сделал неожиданный выбор. Он отправил меня не в обычный монастырь, где обучают женщин — шитью, пению, молитвам. Он отправил меня в Каэр Морхен. — Монастырь? — переспросила Женевьева с лёгким пренебрежением. — Не совсем, — Астрид повернулась к ней. — Каэр Морхен — это цитадель. Крепость, где обучают ведьмаков и боевых монахов. Мужчин. Я была единственной девочкой за последние сто лет. — И вас не смущало это? — спросила королева Элеанора. — Быть одной среди… среди воинов? — Сначала смущало, — призналась Астрид. — А потом я поняла, что они не видят во мне женщину. Они видят ученика. Ученика с хорошей реакцией и слабой левой рукой. — Вы исправили левую руку? — спросил король. — Тремя тысячами упражнений, ваше величество. Монахи не знают жалости. Она взяла ещё одну ягоду, но не съела — просто покатала на ладони. — Но это было в свободное от основного женского обучения время. Монахини учили меня этикету, языкам, истории, пению. Я училась всему. С утра до ночи. И спала по четыре часа. Двенадцать лет. — Двенадцать лет? — переспросил Чимин, и в его голосе прозвучала неловкая смесь восхищения и вины. — С семи до восемнадцати, ваше высочество. Я вышла из Каэр Морхен неделю назад. И сразу приехала сюда. — Неделю назад? — королева Элеанора подняла бровь. — И вы уже обезоружили моего сына и его шута? — У них была плохая подготовка, — сухо ответила Астрид. — И плохое настроение. Я воспользовалась моментом. Чонгук, стоявший у стены, кашлянул. — Ваше высочество, вы могли бы быть чуть дипломатичнее. — Я северянка, шут. Дипломатия — это когда у тебя есть время на разговоры. У меня его не было. Были вы двое с мечами. Король Артур громко расхохотался. — Мне она нравится, — сказал он жене. — Не чопорная, не лживая. Говорит как рубит. — Пока что она рубит правду, — тихо ответила королева. — Посмотрим, что будет дальше. Женевьева, до этого молчавшая, наконец не выдержала. — Принцесса Астрид, — сказала она сладким ядовитым голосом, — всё это, конечно, впечатляет. Но какой толк от женщины, которая знает, что делать с клинком, но не знает, что делать с мужчиной? За столом повисла тишина. Чимин напрягся. Чонгук перестал дышать. Королева прикрыла глаза — жест, который означал «сейчас что-то будет». Астрид медленно повернулась к Женевьеве. Не вскочила. Не оскорбилась. Не побледнела. Она тихо рассмеялась. Тихо. Спокойно. Ледяно. — Ваше высочество, — сказала она, — вы задали очень интересный вопрос. Знаете, на что он похож? — На что же? — Женевьева вздёрнула подбородок. — На вопрос: зачем надевать корону на голову, если голова пуста? Может, стоит заменить её на шутовской колпак? Она не смотрела на Женевьеву. Она смотрела на Чимина. Прямо. Открыто. С намёком. Чимин почувствовал, как кровь прилила к лицу. В его голове мгновенно пронеслось понимание: она намекает не только на Женевьеву. Она намекает на него. На то, что все его титулы и звания — пустой звук, если голова пуста. Если он не способен завоевать её сердце иначе, чем мечом, который она же и отобрала. Король Артур расхохотался — громко, открыто, от души. — Вот это ответ! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Ваше высочество, вы только что дипломатично размазали и мою племянницу, и моего сына. И воспитанника заодно. Я в восторге! Женевьева побелела. Вскочила, опрокинув кубок. — Вы… вы… — она не нашла слов, развернулась и выбежала из столовой. Её фрейлина поспешила за ней. Королева Элеанора покачала головой. — Бедная девочка. Её самолюбие разбито вдребезги. — Она сама напросилась, — заметил король. — Нельзя задавать такие вопросы, если не готова услышать ответ. Астрид спокойно доела ягоды, выпила воду, промокнула губы салфеткой. Потом поднялась. — Ваше величество, — обратилась она к королю. — У меня есть просьба. — Слушаю. — Я хотела бы иногда тренироваться. Во дворе. С мечом. Если это никому не помешает. — Принцесса! — мадам Грета, до этого стоявшая за её спиной как тень, шагнула вперёд. — Это неприлично! Вы не можете… — Мадам, — Астрид не повысила голоса, но в нём появилась сталь, — я не спрашиваю вашего разрешения. Я спрашиваю у короля. Король Артур поднял бровь, глядя на старую каргу. — Мадам Грета, при всём уважении к северным традициям, в этом замке правила устанавливаю я. И я считаю, что принцесса, которая владеет мечом лучше моего сына, имеет право тренироваться, когда захочет. — Он перевёл взгляд на Астрид. — Разрешаю. Двор в вашем распоряжении. Главное — не калечьте моих рыцарей слишком сильно. Они мне ещё нужны. — Я постараюсь, ваше величество, — Астрид склонила голову. Мадам Грета что-то прошипела себе под нос, но промолчала. Только схватила Астрид за локоть и потащила прочь — переодеваться, наверное, или читать очередную нотацию. Когда они вышли, Чимин откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Она только что назвала меня пустоголовым, — сказал он. — При всём дворе. — Она назвала пустоголовым того, кто не заслужил её уважения, — поправил Чонгук. — Это разные вещи. — И что мне теперь делать? — Заслужить, — коротко ответил Чонгук. Королева Элеанора, наблюдавшая эту сцену, улыбнулась в веер. — Мальчики, — сказала она, — я начинаю верить, что эта северная принцесса — лучшее, что случалось с этим двором за последние десять лет. Она не льстит. Не играет. Она просто… живёт. По-настоящему. — И она нас уделала, — добавил король с усмешкой. — Дважды. За один день. — Это только начало, — сказал Чимин, открывая глаза. — Только начало. Он посмотрел в окно, туда, где за деревьями виднелась тропинка к озеру. И подумал о том, что завтра Астрид выйдет во двор с мечом. И они с Чонгуком выйдут тоже. Не чтобы победить. Чтобы попробовать ещё раз. Потому что проигрывать ей оказалось слишком интересно. А Астрид, уже в своей комнате, стояла перед зеркалом, пока мадам Грета затягивала шнуровку на новом платье. — Ты позоришь семью, — бубнила старуха. — Твой отец… — Мой отец гордился бы мной, — перебила Астрид. — Он хотел, чтобы я была сильной. Не послушной. Не удобной. Сильной. — Сила женщины — в терпении, — прошипела мадам. — Сила женщины — в выборе, — ответила Астрид, глядя на своё отражение. — Сегодня я сделала выбор. Я буду тренироваться. Я буду сражаться. Я буду жить так, как хочу. А не так, как вам удобно. Она повернулась к воспитательнице, и та на мгновение отступила — потому что в глазах девушки горел не лёд. Горел огонь. Тот самый, драконий. — Мадам, вы можете сопровождать меня. Можете ворчать. Можете жаловаться отцу. Но вы не можете меня остановить. Мадам Грета опустила глаза. Потому что поняла: эта девочка, которую она воспитывала двенадцать лет, больше не девочка. Она — воин. И с этим нужно было смириться.