Reliquarium

Реликвариум

Глава первая.

Автомат со льдом.

      Автомат со льдом умер в половине третьего ночи, взял с Джека два доллара мелочью и решил, что на этом их отношения закончены.       Джек стоял перед ним в коридоре мотеля, мокрый после дождя, в чёрной кожаной куртке, с капюшоном, натянутым поверх рогов так плохо, что любой приличный человек обязан был бы сделать вид, будто ничего не заметил. Приличных людей в мотеле «Пайн-Рест» не держали. Здесь останавливались усталые дальнобойщики, охотники, крикливые любовники, один таксидермист с чемоданом, из которого торчал лисий хвост, и Джек.       Автомат гудел в стену.       — Не надо так, — сказал Джек.       Автомат подумал секунду и загудел громче.       Джек прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри, за мутной пластиковой дверцей, белели кубики льда. До них было меньше тридцати сантиметров. Между ними и Джеком стояли стекло и сталь, один удар по аппарату решил бы многие проблемы.       Сердце под грудной пластиной сделало короткий неприятный рывок.       Это было чувство похожее на боль, но не совсем она. Боль была человеческим словом, а для этого чувства нужно было слово из Ада. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял раскаленный крючок и зацепил им внутреннюю сторону груди, там, где у людей было солнечное сплетение, а у Джека — инженерная ошибка.       — Я сейчас тебя вскрою, — предупредил он автомат.       — Не вскроешь.       Голос из-за стойки был женский, прокуренный и совсем не впечатлённый. Карен, хозяйка мотеля, высунулась из своей стеклянной будки в конце коридора. На ней был розовый халат, большие очки. По выражению лица было понятно, что она пережила три неудачных брака, налоговую проверку и июльский ремонт канализации. Её было сложно чем то напугать.       — Он съел мои деньги, — сказал Джек.       — Ты платил ему за лёд или за хорошее обслуживание?       — За лёд.       — Значит, он хочет чаевых.       Джек медленно повернул к ней голову. Капюшон сполз. Кончики металлических рогов блеснули под тусклой лампой.       Карен даже не моргнула.       — Костюм всё ещё жуткий, — сказала она. — Но ты уже второй месяц в одном и том же. Это немного странно, Джек.       — Я привыкаю к образу.       Сердце снова дёрнулось. На этот раз сильнее. Под курткой щёлкнул один из внутренних замков. Джек поймал движение рукой, прижал ладонь к груди и задержал дыхание.       Карен прищурилась.       — Что за наркоту ты принимаешь?       — Которую именно? У меня много разных видов.       — Та, из-за которой ты покупаешь лёд в три ночи и выглядишь так, будто собираешься сожрать священника.       — Я не ем священников.       Она покачала головой и исчезла в будке, пошуршав чем-то за стойкой, Карен вернулась с пластиковым ведёрком. Лёд внутри стучал обнадеживающе.       Джек протянул руку.       Карен не отдала.       — Деньги автомату ты уже пожертвовал. Мне — отдельно.       — Ты серьёзно?       — В моей жизни осталось мало развлечений. Не отнимай у меня мелкие победы.       Джек достал из кармана смятые купюры и положил на подоконник будки. Карен пересчитала, кивнула и наконец отдала ведёрко.       — В конце улицы церковь, — сказала она. — Если тебе однажды понадобится не лёд, а кто-нибудь, кто выслушает.       Джек усмехнулся.       — В церкви мне точно делать нечего.       — Не вживайся в роль демона, твои пластиковые рога всего лишь часть костюма. Бог любит всей своих детей.       Он хотел ответить что-нибудь ядовитое, но сердце резко потеряло ритм. Мир на секунду стал узким: лампа над автоматом, жёлтая полоска коридорного ковра, левая рука Карен с дешёвым кольцом, ведёрко льда, которое он едва не уронил.       — Ты бледный, — сказала она.       — Я всегда бледный.       — Нет. Обычно ты бледный как парень, который спит в кожанной куртке на чужом диване и пьёт дешевый кофе. Сейчас ты бледный как парень, которого надо нести в морг.       — Спасибо, Карен. Ты умеешь поддержать.       — Я не собираюсь платить за химчистку если ты отдашь Богу душу на диване в номере. Будешь умирать - выходи в коридор.       Джек криво хмыкнул, забрал лёд и пошёл к себе. Карен смотрела ему в спину до самого поворота.       Он не оглянулся.              Комната 12 пахла застарелой плесенью, ковролин который пережил несколько поколений не брало даже чистящее средство с химозным запахом лимона.       Джек поставил ведёрко на стол, скинул куртку на стул и стянул майку через голову. Ткань прилипла к коже. На шее и плечах тёмные линии приводов уходили под ключицы, метров с пяти они выглядели как татуировки или хороший косплей. Люк на груди был горячим.       Металлическая пластина под левой ключицей не светилась снаружи, но Джек видел красноту по краям. Плохой признак. Красный был терпим. Оранжевый означал, что сердце перегревается. Белый — что пора молиться, а Джек не любил слова, которые подразумевали, что ему осталось надеяться на чужую милость.       Он сел на край кровати, вынул из ящика плоский инструмент и подцепил замок.       Щёлкнул первый фиксатор.       Второй.       Третий отказался.       — Да ладно тебе, — сказал Джек. — Мы через это проходили.       Третий фиксатор щёлкнул так, будто поддался на уговоры.       Люк открылся.       Внутри было красиво, если не знать, на что смотришь. Механическое сердце лежало в клетке из чёрного металла, живой ткани и проводов разных калибров. Слева работал старый демонический энергетический контур — тёмный и плотный, от души исходил жар. Справа мерцала земная сборка старого инженера: сталь, керамика, медные дорожки, прозрачные трубки с охлаждающей жидкостью. Между ними бился гибридный узел, который много лет притворялся полноценным органом.       Сегодня он притворялся чуть хуже обычного.       Джек достал горсть льда и прижал к внутренней раме. Лёд зашипел. Вода побежала по ребрам, по животу, за пояс.       — Ну конечно, — сказал Джек. — Почему бы не испортить любимые джинсы.       На столе завибрировал телефон.       Он не шелохнулся.       Телефон замолчал.       Сердце сделало два неровных удара.       Телефон снова завибрировал.       Джек закрыл глаза и сделал два глубоких вдоха.       Он дотянулся до телефона.       На экране высветилось: МЕРСЕР.       Джек уставился на имя. Потом на открытый люк в груди. Потом, к сожалению, снова на имя.       — Если ты сейчас попытаешься продать мне страховку, — сказал он, принимая вызов, — я убью тебя по телефону.       — Технически это невозможно, — ответил Мерсер.       Голос у него был мягкий, почти ласковый, как у человека, который часто убеждал людей в том, что они сами виноваты в своих бедах и им не положена компенсация.       — Я очень талантливый, — сказал Джек.       — Как сердце?       — Восхитительно.       — То есть плохо.       — То есть ты звонишь не вовремя.       — Я всегда звоню вовремя. Это буквально моя работа.       Джек положил телефон на громкую связь, потому что правая рука начала неметь. Он взял ещё лёд, прижал к перегретой раме и выдохнул через зубы.       — Говори.       — Я нашёл упоминание о твоей проблеме.       — Моей проблеме лет сто, Мерсер, вероятно я есть в новых учебниках для маленьких дьяволят.       — Твой мастер ошибался.       Джек замер.       Лёд растаял у него в пальцах.       — Повтори.       — Он был гений. Не спорю. Но он смотрел на твоё сердце как на устройство. Устройство можно чинить деталями. Но твоё сердце давно вышло за рамки механизма.       — Не люблю ложных надежд.       — Тебе есть что терять?       Джек молчал.       В трубке Мерсер чуть усмехнулся.       — Вот именно. Бьюсь об заклад, ты сейчас сидишь с открытой грудью и ведерком льда. И выглядишь как перегретая микроволновка.       Джек сжал новый кусок льда крепче чем планировал, и тот выскользнул.       — Просто расскажи что нашел.       — Новый клапан не поможет. Адский стабилизатор тоже. И второй контур можешь не искать. Тебе нужна подпитка, которую твоё сердце не отвергнет. Все что ты пробовал не работает.       — Адская аура почти истощилась, в этом дело.       — Потому что ты слишком долго не был в аду.       — Спасибо за свежую мысль. Как я мог это пропустить?       — Не язви. Я не закончил. Аура истощилась, верно, земная энергия не подходит, человеческие механизмы это временные решения, проклятые реликвии слишком дохлые. Тебе нужна живая благодать.       У Джека заложило уши.       Даже дождь за окном будто стал тише.       Джек посмотрел на своё сердце. Оно билось неровно, но после слов Мерсера в голове появилась большая неоновая вывеска: новая ложная надежда.       — Нет, — сказал он.       — Я ещё не предложил.       — Ты уже сказал достаточно.       — Я всего лишь озвучил факты.       Джек снял остатки льда с рамы и бросил их в ведёрко. Вода плеснула на стол.       — Благодать в реликвиях?       — Пыль на пальцах. Тебе не хватит.       — Церкви?       — Красивые здания. Иногда хорошая акустика. Практической пользы мало.       — Священники?       — Не смеши нас обоих.       — А я только недавно сказал, я их не ем...       — Очень зрелое достижение для демона твоего возраста.       Сердце вдруг нагрелось сильнее. Джек подался вперёд. На секунду в глазах потемнело.       Мерсер услышал его дыхание.       — Ты можешь спорить сколько угодно, Джек. Но у тебя осталось не так много времени.       — О, ну и каков твой прогноз?       — Если будешь вести себя разумно — год.       — А если нет?       — Судя по твоему характеру, сильно меньше.       Джек усмехнулся. Смех вышел немного металлическим.       — Мне нужен не диагноз. Мне нужен способ обмануть время.       — Поэтому я и пришел тебя спасать. Закусочная через дорогу от твоего мотеля. Я там.       Джек посмотрел на телефон.       — Меня настолько легко выследить?       — Это звучит грубо.       — Как ещё это назвать?       — Я внимательно отношусь к своим инвестициям и приглядываю за тобой.       — Лучше не стало.       — Я взял кофе.       — Я не пью кофе.       — Поэтому взял себе.       Мерсер отключился.       Джек сидел с открытой грудью, мокрым животом и телефоном в руке. Где-то за стеной кто-то включил телевизор. Женский голос бодро сообщил о скидках на матрасы.       Джек закрыл люк не сразу.       Сначала он смотрел на сердце: старый демонический контур, который слабел каждый месяц; земную сборку покойного мастера, державшуюся на одном лишь упрямстве; металл, который когда-то спас его от возвращения вниз, а теперь сам становился клеткой.       Мастером Джек называл старого и немного двинутого инженера, с которым познакомился 80 лет назад. Дэн? Дэйв? Джек плохо помнил его имя. Мужик был рукастый, смекалистый, и явно продал душу за умение обращаться с металлом и электроникой.       Мастер умер сорок лет назад, хотя и обещал что выучит преемника перед смертью, ни черта путного не вышло.       Он закрыл люк, зафиксировал замки, надел сухую майку, потом куртку. Капюшон не стал натягивать. В три ночи в придорожной закусочной людям было всё равно, кто заходит: демон, вампир или налоговый инспектор. Последних боялись намного больше.       Закусочная называлась «У Лу». Лу, судя по всему, давно продал её людям, которые считали, что жир на сковородке является частью рецепта и трогать его нельзя. Над входом мигала красная вывеска. Буква «Л» работала через раз, поэтому место то называлось «У Лу», то просто «Уу», то превращалось в бессмысленный красный вой.       Мерсер сидел у окна.       Он выглядел как человек, которому можно доверить ключи от квартиры, если очень хочешь лишиться квартиры и получить взамен немного лапши на уши. Серый костюм, тонкие пальцы, волосы с проседью, лицо без возраста. На столе перед ним стоял кофе, лежало несколько мобильных телефонов разных годов выпуска и папка из жёлтого картона.       — Ты быстро, — сказал Мерсер.       Джек сел напротив.       — Ты припёрся почти в мой номер.       — Не люблю долгие прогулки. Они дают людям время передумать.       Официантка подошла с блокнотом. Посмотрела на рога Джека, на его мокрые волосы, на чёрные линии приводов на шее. Потом на Мерсера.       — Вам что-нибудь?       — Воды, — сказал Джек.       Официантка устало поставила галочку и ушла шаркая сандалиями.       Мерсер проводил её взглядом, убедившись что она отошла достаточно далеко и открыл папку.        Внутри лежали копии страниц: старые схемы, фрагменты латинского текста, зарисовки с потрескавшимися полями, заметки написанные от руки чернилами. Бумаги пахли пылью и явно давно никем не читались.       Джек не потянулся к ним.       — Откуда?       — Частная коллекция.       — Ты украл у смертного? — Джек задиристо улыбнулся.       — Я переместил знание туда, где оно актуальнее.       — Украл.       — Не будем цепляться к терминам. Вот.       Мерсер развернул одну страницу. В центре была грубая схема сердца. Схема заимствовала черты человеческого и демонического сердца, но не принадлежала ни одному из них. Вокруг — тонкие подписи, механика смешивалась с богословием, тексты содержали кучу архаизмов. Нормальный священник, глядя на такое, откашлялся бы кровью и запил святой водой.       Джек узнал принцип сборки.       Хоть и не полностью, но это было похоже на его собственное сердце.       Он наклонился ближе.       — Это откуда?       — Из записей мастера, который работал до твоего.       — Таких не было.       — Были. Просто большинство людей, способных чинить демонов земными материалами, плохо заканчивают.       Джек провёл пальцем над копией, не касаясь бумаги.       — Что за подпись?       — «Сосуд сохраняет форму, если получает живой свет».       — Звучит как записка доморощенного алхимика.       — Это технический текст.       — Технические тексты не говорят «живой свет».       — Технические тексты, написанные людьми, которые видели ангелов изнутри, говорят и не такое.       Вода появилась на столе. Официантка поставила стакан, задержалась на секунду.       — Вы двое из группы?       Джек поднял глаза.       — Какой группы?       — Ну. Рога. Костюмы. Ночь. Выглядите как те, кто снимает клип в заброшке.       Мерсер улыбнулся ей мягко.       — Он солист.       — А вы?       — Скромный менеджер юного дарования.       Официантка посмотрела на Джека скептически.       — Пирог будете?       — Нет, — сказал Джек.       — Он будет, — сказал Мерсер.       Джек зло зыркнул.       — У него низкий сахар.       — У меня низкая терпимость к непрошеной заботе.       — Два пирога, — сказала официантка и ушла, не желая участвовать в чужой химии.       Джек повернулся к Мерсеру.       — Я ненавижу человеческую еду.       — Тебе надо как-то протянуть до починки, начинай есть, энергию тебе брать неоткуда. Ты привлекаешь внимание смертных своим полу мертвым видом.       Джек отмахнулся.       — Ты сказал «ангел».       Мерсер сдвинул брови.       Вот это Джек в нем уважал: когда дело доходило до серьезных тем, Мерсер превращался в дельца.       — Живая благодать есть только у живого ангела, — сказал он. — В статуях, мощах, перьях и освященной воде ты её не найдёшь. Она должна идти от ангела, который ещё подключён к источнику или хотя бы не полностью отрезан.       — Ангелы не ходят по закусочным.       — Некоторые ходят. Но редко и с плохими целями.       — И ты предлагаешь мне поймать одного?       — Я предлагаю тебе не умереть.       — Ты аккуратно перескочил через середину.       — Середина…довольно щепетильная.       Джек взял стакан воды. Пальцы оставили на стекле отпечатки без узоров. Сердце под люком билось тихо. Оно словно прислушивалось. Глупость, конечно. Разговоры проходят мимо сердец. Даже живых. Тем более собранных из металла и проводов.       — Сколько благодати нужно? — спросил он.       — Для стабилизации? Немного. Но регулярно.       — Регулярно, — повторил Джек.       — Да.       — То есть ангел должен быть жив.       — Желательно.       — Не смешно.       — Я и не смеюсь.       Джек откинулся на спинку сиденья. Кожа куртки скрипнула. За окном дождь стекал по стеклу, превращая парковку в чёрное озеро с неоновыми пятнами.       — Они своих не отдают.       — Обычно нет.       — А необычно?       Мерсер постучал пальцем по папке.       — Иногда небеса делают то, чего не должны.       — Лажают?       — Эта бюрократическая машина никогда не признает своих ошибок, прячет их за формулировками.       Джек молчал.       Мерсер достал вторую страницу. На ней была не схема, а сухой выписной лист: канцелярский шрифт и номера дел, печать, строки с пропусками.       — Небесные разбирательства бывают долгими, — сказал Мерсер. — Ангела могут отстранить, ограничить, временно низвергнуть до пересмотра. Если он сохраняет благодать, но теряет доступ к источнику, запас конечен. Очень ценная ситуация. Очень редкая.       — Для кого ценная?       — Для того, кто умирает и собран наполовину из железа.       Два пирога прибыли на стол. Официантка поставила тарелки и ушла быстро, видимо, почувствовав, что разговор стал не для людей, которым платят чаевые.       Джек не смотрел на пирог.       — Ты знаешь такого ангела?       — Нет.       — Тогда зачем ты здесь?       — Я знаю, где такие появляются.       — И где?       Мерсер подвинул к нему выписной лист.       — Там, где у кого-то есть доступ к обвинительным делам.       Джек изучил бумагу, печать и пустые строки, где должны были быть имена.       В груди стало холоднее, чем от льда.       — Нет, — сказал он снова.       Мерсер вздохнул.       — Ты любишь это слово. Но оно тебе не идёт.       — Я не полезу в небесный суд.       — Джек, ты наполовину механизм, наполовину изгнанный демон и на 100% проблема. Куда именно ты не полезешь из принципа?       — В места, где меня могут заметить те, кто умеет писать приговоры.       — Тебя уже давно заметили все, кто имеет влияние. Просто пока им совсем не до мелкого демона без прикрытия.       Джек медленно поднял взгляд.       Мерсер не отвёл глаза.       — У тебя есть связи, — сказал он. — Старые связи. Небеса тоже умеют платить по счетам. Ты спас его пернатую жопу, а теперь он большая шишка. Но, по моим данным, доступ на Землю у него ограничен. Зато он может помочь тебе иначе.       — Ты слишком много знаешь.       — Я знаю ровно столько, чтобы не быть бесплатным осведомителем.       — Сколько?       — За информацию? Потом обсудим.       — Сейчас.       — Джек.       Мерсер произнёс его имя мягче, как это делают с детьми.       — У тебя нет времени торговаться красиво, — сказал Мерсер. — Поэтому я скажу прямо. Ты можешь продолжать чинить себя льдом, новыми проводами или чем ты там себя латаешь нынче? Это закончится. Довольно скоро. Или можешь найти ангела, который всё ещё несёт в себе живую благодать.       — И что? Попросить?       — Это было бы неожиданно.       — Я больше не охочусь на ангелов.       — Пока.       Сердце ударило так сильно, что Джек едва не задел коленом стол. Вода в стакане дрогнула. Мерсер заметил, но ничего не сказал.       Джек наклонился ближе и понизил голос.       — Слушай внимательно. Я не твой клиент, которому можно продать красивое оправдание. Я знаю, как выглядит охота. Я знаю, как пахнет страх у тех, кто понял, что его уже поделили. Я знаю, что делают демоны с теми, кто падает не туда.       — Именно поэтому ты ещё жив. Ты умеешь видеть неприятные вещи, и делать грязную работу. Твоя новорожденная совесть не спасет тебе жизнь, Джек       — Ты сейчас пытаешься назвать принципы трусостью?       — Я пытаюсь назвать выживание выживанием.       Джек усмехнулся.       — Ты слишком любишь изящные формулировки.       — Тебе надо играть в театре, столько драмы из-за дел давно минувших дней.       Несколько секунд они смотрели друг на друга через стол. Где-то за стойкой щёлкнул гриль. Радио тихо играло старую песню о любви, которая переживёт всё.       Джек первым отвёл взгляд.       Он взял вилку и воткнул её в пирог.       — Если ты расскажешь кому-нибудь из демонов, что я это ел, я тебя утоплю.       — В яблочной начинке?       — В чём получится.       Мерсер позволил себе улыбку.       — Там корица. Тебе понравится.              Пирог оказался тёплым и слишком сладким. Джек съел кусок только потому, что Мерсер смотрел в сторону.       Сердце билось стабильно паршиво.       Но всё же билось.       Пока что-то внутри тебя продолжает работать, все вокруг считают, что ты обязан искать способ не останавливаться.       Джек уже и сам не был уверен, хочет ли продолжать свое существование. Оно давалось ему слишком сложно.       Когда Джек вернулся в мотель, дождь почти закончился. Карен спала у окошка, положив голову на скрещённые руки. Рядом с ней стояла кружка, из которой давно ушёл пар. Телевизор без звука показывал ночную проповедь: мужчина в синем костюме широко улыбался, обещая спасение всем, кто позвонит по номеру внизу экрана.       Джек остановился.       Мужчина на экране поднял руки к небу.       Под люком сердце сделало глухой, злой удар.       — По морде вижу, ты сам в это не веришь, — сказал Джек телевизору.       Телевизор продолжил спасать платежеспособных.       В комнате он снова снял куртку, но люк открывать не стал. Взял из сумки старую записную книжку которая когда-то принадлежала мастеру. Обложка была обожжена по краям. Внутри страницы пропахли маслом и пылью. Мастер писал мелко, немного нервно, с сокращениями, будто боялся, что кто-то успеет прочитать за его плечом.       В конце книжки были номера.       Какие-то из них были написаны уже самим Джеком.       Многие уже не отвечали. Люди умирали как календарные листы. Демоны меняли имена и пропадали с радаров. Осведомители сходили с ума. Архивы горели, переезжали, уходили в цифру, возвращались на бумагу, делали вид, что никогда ничего не теряли.       Один номер был обведён несколько раз.       Рядом стояло всего одно слово: долг.       Джек долго смотрел на него.       Потом набрал.       Гудок.       Второй.       Третий.       На четвёртом кто-то ответил. Голос не был сонным. Такие личности не спали — они ожидали распорядений, или чужих ошибок , а так же удобного момента сказать, что всё было исполнено по процедуре.       — Вы ошиблись номером, — сказал голос.       — Нет.       Молчание.       Потом голос стал суше.       — Кто это?       — Ты итак знаешь.       — Я знал многих.       — Не притворяйся что не узнал мой голос.       На том конце трубки стало очень тихо.       — Джек.       Он не любил, когда его имя произносили так, будто с презрением. А может с и надеждой что ошиблись?       — Ты живой, — сказал голос так, что это зависло где-то между вопросом и утверждением.       — Я за услугой.       Короткий смешок. Очень нервный.       — Ты всё такой же наглый.       — А ты всё такой же должник.       — Чего ты хочешь?       Джек посмотрел на закрытый люк у себя на груди. Под металлом сердце работало неровно, с провалами, как старый лифт который немного гудит и часто застревает.       На столе лежала папка Мерсера. На первой странице чужая рука обещала: сосуд сохраняет функцию, если получает живой свет.       Живой свет.       Фраза маскирующая насилие.       — Для начала информацию, — сказал Джек.       — Об адских делах я не консультирую.       — Не об адских.       Пауза стала длиннее.       — Тогда о каких?       Джек подошёл к окну. За стеклом чернела парковка, блестели лужи, красная вывеска закусочной мигала сквозь дождевую мутность. Где-то далеко в темноте была церковь, о которой говорила Карен. Где-то ещё дальше — ад, куда он не собирался возвращаться живым или мёртвым. А выше всего этого, говорят, существовали небеса: огромная канцелярия с золотыми печатями, белыми коридорами и правилами по изгнанию тех, кто мешает идеальному отчёту.       Джек прижал ладонь к груди.       — Мне нужен ангел, — сказал он.       На том конце трубки никто не ответил.       И впервые за всю ночь тишина заставила Джека нервничать.