Наследие теней

Солнце пробивалось сквозь неплотные шторы, ложилось золотыми полосами на пол, на кровать, на лицо Сонхуна. Он не спал уже давно — просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит море. Мысли ворочались, как камни в прибое. Он повернул голову к окну. День обещал быть ясным — небо высокое, облака редкие, белые. Солнце светило ярко, но не ослепительно, как бывает только в октябре, когда лето уже кончилось, а зима ещё не наступила. И вдруг Сонхун подумал о Сону. О его улыбке. Той редкой, настоящей, которую никто не видел, кроме самых близких. Когда Сону забывал быть плохим парнем — убирал колкость, снимал маску — он улыбался, как это солнце. Светло. Тепло. Бесстыже. Сонхун закрыл глаза, и в темноте всплыл другой образ. Хисын. Он смеялся на набережной, запрокинув голову, ветер трепал его винные волосы, и на щеках появились ямочки — Сонхун не знал, что они у него есть, пока не увидел. Улыбка Хисына была другой. Не солнечной, нет. Мягкой. Тёплой. Она заставляла сердце сжиматься и биться чаще одновременно. «Оба прекрасны, — подумал Сонхун. — Но по-разному». Он сел на кровати, уронил голову в ладони. Сону. С ним началось всё горячо, страстно, на грани. Поцелуи в подсобке кафе, тайные встречи, первые «я люблю тебя», сказанные дрожащим голосом. Было пламя. Было желание. Было ощущение, что они сгорают друг в друге. А потом пламя утихло. Не погасло — просто превратилось в ровный, спокойный огонь, который греет, но не обжигает. Сонхун любил Сону. По-настоящему. Глубоко. Но уже почти год они жили как старая женатая пара. Отличный секс — да, безотказно, привычно, но иногда хотелось не просто тела, а чего-то большего. Ужин вдвоём — молчаливый, быстрый, потому что Сону вечно спешил к сестре. Фильм вместе — включили фоном, не досмотрели. Поколдовать — самое живое, что у них осталось. Сонхун запутался. Он не хотел терять Сону — привык, привязался, считал своей семьёй. Но Хисын... Хисын появился из ниоткуда и перевернул что-то внутри. Без спроса. Без стука. «Может, я просто хочу новизны? — подумал Сонхун. — Может, это эгоизм?» Ответа не было. Он прогнал мысли, встал, направился в ванную. Контрастный душ помог — тело проснулось, голова прояснилась. Сонхун долго стоял под холодной водой в конце, чувствуя, как капли бегут по плечам, по груди, по позвоночнику. Выключил воду. Вытерся. Посмотрел в зеркало. Из отражения смотрел парень с фарфоровой кожей, большими карими глазами и чуть заметными клыками, которые торчали из-под верхней губы. «Как принц из сказки», — сказал тогда Хисын на набережной. Сонхун улыбнулся своему отражению. — Принц, — прошептал он. Слова Хисына грели. Глупо, по-детски, но грели. Он надел чистое полотенце на бёдра, вернулся в комнату и выбрал одежду: простые чёрные брюки, светло-серый свитер из мягкой шерсти. Без лишнего пафоса. Без попытки кому-то понравиться. — Только себе, — сказал он. И сам не поверил. На кухне уже был отец. Пак Ханбин сидел во главе стола, пил свежесваренный кофе из тонкой фарфоровой чашки и листал газету — бумажную, хотя все новости он, как мэр, знал ещё до того, как они попадали в печать. Рядом лежал ноутбук и стопка документов. — Доброе утро, — сказал отец, не поднимая головы. — Доброе, — ответил Сонхун, садясь напротив. Повар сегодня приготовила омлет с овощами, рис, суп, несколько видов кимчи и свежие булочки. Сонхун наложил себе щедрую порцию. Он знал, что отец не любит, когда едят мало — «мужчина должен много есть, чтобы иметь силы работать и защищать семью». — Как учёба? — спросил Пак Ханбин, переворачивая страницу. — Лучший в группе, как всегда. Отец усмехнулся — одними уголками губ. — Горжусь тобой. Сонхун кивнул, отправил в рот кусок омлета. Вкусно. Повар старался. — Ты подружился с новым студентом? — вдруг спросил отец. — Сын Ли Миён? Кажется, его зовут Хисын. Сонхун замер. Ложка повисла в воздухе. — Да, — осторожно сказал он. — Мы общаемся. Почему ты спрашиваешь? — Просто интересно, — отец отпил кофе, не поднимая глаз. — Она была... талантливой женщиной. Её мать, Хан Суми, занимает высокое положение в Совете старейшин. Полезно поддерживать добрые отношения. Сонхун чуть расслабился. — Он хороший парень. — Я знаю, — отец поставил чашку. — Я видел его фотографию. Очень похож на мать. И на отца. — Ты знал его отца? Пак Ханбин помолчал. Секунду. Две. — Все в этом городе знали друг друга, — сказал он уклончиво. — До катастрофы. Отец встал, аккуратно сложил газету, взял ноутбук и папку с документами. — Удачного дня, сын. — Спасибо. Он вышел. Сонхун остался один. Доел омлет, допил сок. В голове снова зашумели мысли. «Старейшины, катастрофа, отец Хисына», — крутилось в голове. Он отодвинул тарелку, уставился в окно. Солнце уже поднялось выше, заливая сад жёлтым светом. «Как улыбка Сону», — подумал Сонхун. Потом представил улыбку Хисына и вздохнул. — Что же ты делаешь со мной, — спросил он у пустой столовой. Никто не ответил.

🎭

Утро началось с маленькой победы. Профессор Кан взяла в руки проект Хисына, пролистала страницы, хмыкнула — один раз, второй — потом подняла глаза и сказала: — Неожиданно хорошо. Для новенького. — Спасибо, — ответил Хисын, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от похвалы — от облегчения. Проект, который он чуть не завалил, который заставил его психовать, мять бумаги и звать на помощь того, кто ему явно не симпатизирует, — этот проект наконец-то закончился. — Садитесь, — кивнула профессор. Хисын вернулся на место. Сонхун под столом сжал его пальцы — коротко, ободряюще. Хисын улыбнулся ему краем губ. С задней парты на них смотрели. Но он не обернулся. После лекции Хисын долго сидел в телефоне, делая вид, что проверяет расписание. На самом деле он ждал. Ждал, когда все выйдут, когда коридор опустеет, когда можно будет осуществить свою маленькую, почти глупую миссию. Он выскользнул из аудитории, сунув в карман джинсов шоколадку. Не красивую, не подарочную. Обычную молочную «Milky Way», в синей обёртке, которую мальчишки в детстве называли «раковой опухолью», но всё равно покупали, потому что она была вкусной. Эту шоколадку Сону тайком ел на парах. Хисын заметил. Сначала случайно — Сону сидел впереди, думал, что никто не смотрит, быстро разворачивал обёртку, прятал под партой и откусывал маленькие кусочки, пока профессор писал на доске. Потом Хисын начал замечать закономерность. Каждый раз, когда Сону казался особенно напряжённым, его пальцы тянулись к карману. Каждый раз — эта самая шоколадка. «Milky Way». Без вариантов. Хисын не знал, зачем он это запомнил. Зачем пошёл в магазин и купил именно такую. Зачем сейчас, через полтора часа после лекции, искал его по всему университету. — Зачем тебе это? — спросил он сам себя. — Он будет снова язвить, скажет что-то колкое, и ты пожалеешь. Но ноги несли дальше. Сону сидел на подоконнике в конце коридора — там, где никто не ходил, где с одной стороны было окно, а с другой — стена с плакатами профсоюза. Узкий проход, почти тупик. Его убежище. Сегодня он был в наушниках. Белые шнуры свисали по бокам, заправленные под толстовку. Глаза закрыты, ресницы чуть дрожат в такт музыке. Губы шевелились — он подпевал. Хисын замер за углом. Солнце светило прямо в окно, золотило платиновые волосы, делало их почти прозрачными. Чёлка лезла в глаза, несколько прядей упали на лоб — Сону не поправлял, не замечал. Его профиль был слишком красивым для человека, который так много времени проводил, строя из себя плохого парня. Высокий лоб, точеный нос, скулы, которые хотелось обвести пальцем. Губы. Самые обычные светлые джинсы — узкие, обтягивающие длинные ноги. Массивные белые кроссовки, почти новые. Чёрная толстовка с надписью, которую отсюда не разобрать. Просто. Дешево. Но смотрелось так, будто его одевал личный стилист. Всё в нём кричало: «Не подходи», но глаза Хисына приклеились к этому образу, как муха к липкой ленте. «Ты залипаешь на парне, который стебётся над тобой и хамит, и которого ты знаешь всего месяц», — сказал себе Хисын. «Он ведь помог тебе с проектом», — ответил другой голос внутри. Он сделал шаг. Сону не слышал. Ещё шаг. В коридоре было тихо, только басы из наушников — далёкий, едва уловимый ритм. Хисын протянул руку и коснулся его локтя. Сону дёрнулся так, будто его ударило током. Глаза распахнулись — в них мелькнули испуг, узнавание, удивление. Он вытащил один наушник. — Чего тебе, красный? — голос севший от долгого молчания, но усмешка — привычная, колючая. Хисын дёрнул щекой. — Мои волосы винного цвета. — Вино красное. — Вино — бывает и белым. — А твои волосы — нет. Хисын понял, что спорить бесполезно. И что он вообще не за этим пришёл. Сунул руку в карман, достал шоколадку, протянул Сону. — Это... — тот не взял, просто смотрел. — За помощь с проектом. — Ты купил мне шоколадку? — Сону прищурился. — Не себе же. — Пафосно. — Ешь давай, — Хисын сунул шоколадку ему в руку, развернулся и пошёл. «Красивый, — стучало в голове в такт шагам. — Красивый, пока рот не откроет». Он прошёл уже несколько метров, когда его дёрнули за запястье. Сильно. Бесцеремонно. Развернули к себе. Сону стоял в двух шагах, и его лицо было не насмешливым — серьёзным, почти суровым. Он смотрел прямо в глаза, и взгляд его был тяжёлым, как свинцовая пластина. — Обращайся, — сказал он тихо. — Я всегда помогу. Хисын замер. Пальцы Сону сжимали его запястье — не больно, но плотно, как будто он боялся, что Хисын убежит. Или боялся отпустить. Их разделяло всего полшага. Хисын чувствовал запах Сону — яблочный шампунь, кофе и ещё что-то сладкое, может быть, та самая шоколадка. Видел его ресницы — длинные, тёмные, в солнечном свете отбрасывающие тени на скулы. Время остановилось. — Оо, чего вы тут делаете? Голос Сонхуна разрезал тишину, как нож. Сону отдёрнул руку, отступил на шаг. Хисын тоже отшатнулся — слишком резко, слишком заметно; его спина ударилась о стену. Он попытался изобразить улыбку. Сонхун стоял в двух метрах, заложив руки в карманы. Его бровь была приподнята — не злобно, но вопросительно. Рядом скучающе улыбался Джеюн. — Болтали, — сказал Сону. Голос его звучал ровно, но Хисын заметил, как он сжал шоколадку в кулаке. — О чём? — спросил Сонхун. — О проекте, — быстро ответил Хисын. — Он помог мне с профессором Кан. Я хотел поблагодарить. — Шоколадкой? — Джеюн кивнул на руку Сону. — А что? — огрызнулся тот. — Ты против, Джеюн? — Я ничего, я молчу. Сонхун перевёл взгляд с одного на другого. Задержался на лице Сону чуть дольше, чем нужно. Потом улыбнулся — той самой спокойной улыбкой, которая ничего не значила. — Ладно, — сказал он. — Хисын, слушай. Джеюн устраивает дома вечеринку в субботу. Хеллоуин. Ты придёшь? — Да, я как раз тебя искал, — подхватил Джеюн, обращаясь к Хисыну. — Хочу пригласить. Хисын замялся. Мысль о вечеринке пугала. Он не был готов веселиться. Мама умерла меньше двух месяцев назад, горе ещё не отпустило, и каждый смех казался предательством. Но с другой стороны — он новенький. Ему нужны знакомые. Нужны друзья. Нужно хотя бы пытаться жить дальше. Иначе он сгниёт в этой комнате с неоновыми звёздами на потолке. — Спасибо за приглашение, — сказал он, глядя на Джеюна. — Я подумаю. — Конечно, думай, — улыбнулся тот. — У меня пара, — Хисын посмотрел на часы. — Я пойду. Сонхун кивнул. Сону отвёл взгляд. Джеюн махнул рукой. Хисын развернулся и пошёл — не слишком быстро, чтобы не выглядеть беглецом, но и не медленно, чтобы его не окликнули. Запястье всё ещё горело в том месте, где его держал Сону. Он потёр его пальцами, но тепло не исчезало. Он скрылся за поворотом. Джеюн проводил его взглядом, потом повернулся к Сонхуну и Сону. — Он как будто нас избегает, — сказал он задумчиво. — Он просто ещё не привык, — ответил Сону. — И у него случилось горе. Сонхун хмыкнул — коротко, почти беззвучно. — Если бы ещё кто-то не доставал его своими подъёбами, — сказал он, глядя на Сону. Напряжение между ними стало осязаемым. Джеюн переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как воздух сгущается. — Что? — Сону вскинул бровь. — Я с ним нормально общаюсь. — Ты показал ему язык на первой встрече. — Это была проверка. — На рефлексы? — На то, как он реагирует на хамство. — И как он отреагировал? — Он не ударил меня, — Сону пожал плечами. — Значит, он терпеливый. Сонхун покачал головой, но возражать не стал. Вместо этого сказал: — Он придёт на вечеринку. Я уверен. — С чего ты взял? — спросил Джеюн. — Потому что ему нужны друзья, — ответил Сонхун. — И потому что мы ему вроде как нравимся. Или не нравимся, но любопытно. В любом случае, Хеллоуин — хороший повод расслабиться. — И показать ему наши фокусы? — Джеюн заговорщически подмигнул. Сонхун понизил голос: — Не все сразу. Но немного...колдовства не помешает. Надо будет обсудить на собрании. — Я за, — сказал Сону. — Чем быстрее он узнает правду, тем быстрее мы замкнём круг. — И тем быстрее Рики перестанет поджигать карандаши, — добавил Джеюн. Они рассмеялись. Легко. Почти беззаботно. Но Сонхун снова посмотрел на Сону — на его пальцы, которые секунду назад сжимали чужое запястье, на шоколадку, которую он до сих пор не убрал в карман, на его лицо, которое хранило слишком много тайн. — Ладно, — сказал он. — У меня сейчас пара. Увидимся. Он ушёл. Джеюн потянулся за ним, но на полпути обернулся. — Сону, — сказал он тихо. — Ммм? — Будь осторожен. — С чем? Джеюн посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — печаль, понимание, предчувствие. — С самим собой, — ответил он и ушёл. Сону остался один. Он развернул обёртку, откусил шоколадку — сладкую, тягучую, почти неприличную. Посмотрел на коридор, где минуту назад стоял Хисын. — Дурак, — сказал он никому. — Влюблённый дурак.

❇️

Дом в лесу встретил их сыростью и тишиной. Сонхун приехал первым — зажёг свечи, растопил камин, разложил на старом дубовом столе карты и книгу матери. Кожаный переплёт, потёртые углы, страницы, пахнущие пылью и временем. Он открыл её на закладке — той, где были рисунки ритуальных кругов и пометки на полях, сделанные женским почерком. — Что, опять читаешь мамины записки? — спросил Сону, входя. Он скинул куртку, бросил на диван, подошёл к столу. Заглянул в книгу через плечо Сонхуна. — Ищем слабое место, — ответил тот. — У Хисына. — Не у Хисына. У нашей идеи напугать его, чтобы проснулся. Это слабое место. Сону хмыкнул, отошёл к окну. Через полчаса собрались все. Джеюн сидел в кресле, поджав ноги, и вертел в пальцах засохшую ветку. Чонсон устроился на подоконнике, Рики — рядом с ним, локти на коленях, взгляд в пол. Чонвон стоял у стены, сложив руки на груди. — Нам нужно показать ему магию, — сказал Сонхун. — Но так, чтобы он не испугался. — И не сбежал, — добавил Джеюн. — И не подумал, что у него галлюцинации, — усмехнулся Рики. Сону обернулся от окна. — Ему нельзя показывать всё сразу. — Согласен, — кивнул Сонхун. — Никаких огненных шаров. Никакого парения в воздухе. — Жаль, — буркнул Рики. — Я уже придумал крутой выход. Чонсон толкнул его локтем. — Не твоя очередь пугать. — Ладно, — Рики закатил глаза. — Что тогда? Чонвон подал голос первым. Голос у него был тихим, спокойным — как всегда. — Самое безопасное — иллюзии Сонхуна. Они не причиняют вреда. Если он увидит что-то, чего не может объяснить... но это не будет выглядеть угрожающе. — Или ветер, — добавил Сону. — Я могу чуть-чуть. Не ураган, а так... дуновение. Бумага летит. Листья кружатся. — Это слишком обычно, — возразил Джеюн. — Ветер и так бывает. Он подумает — сквозняк. — Не в закрытой комнате без окон. — Всё равно. Джеюн замолчал, закусил губу. — А что, если я... — начал он и запнулся. — Что? — Если я коснусь его и увижу что-то? — Джеюн понизил голос. — Я могу напугать, не желая. Но могу и... показать что-то красивое. Что-то, что он захочет увидеть снова. Сонхун покачал головой. — Твоя психометрия хаотична, Джеюн. Ты не контролируешь, что увидишь. Нельзя рисковать. Джеюн кивнул, опустил глаза. Рики вдруг хлопнул ладонью по столу. — А давайте покажем ему его маму? Тишина стала ватной. — Что? — Сонхун уставился на него. — Ну, иллюзию. Его маму. Какое-то воспоминание, которое он знает. Он не испугается. Он обрадуется. А потом... потом задумается. С чего бы это призраку являться. — Это жестоко, — тихо сказал Чонвон. — Но эффективно. — Нет, — отрезал Сонхун. — Мать — табу. Не трогаем. Сону молчал всё это время. Стоял у окна, смотрел в темноту, перебирал пальцами край шторы. И вдруг сказал: — А давайте просто поговорим. Все повернулись к нему. — Что значит «поговорим»? — нахмурился Рики. — Без магии. Сядем, поговорим, как люди. Спросим, замечал ли он что-то странное. Видел ли сны. Чувствовал ли чьё-то присутствие. Мы же ничего о нём не знаем, кроме того, что у него мама погибла и он приехал из Сеула. Сонхун посмотрел на Сону долгим взглядом. — Ты предлагаешь... честность? — А почему нет? — Сону пожал плечами. — Мы скрываемся уже месяц. Он не дурак. Рано или поздно начнёт задавать вопросы. Лучше мы сами, чем случайность. — Случайность уже была, — напомнил Чонсон. — Дым в машине. — И бумаги в комнате, — добавил Джеюн. — Я видел, как он вздрогнул сегодня. — Что значит «видел»? — Сонхун повернулся к нему. Джеюн смутился. — Я... случайно коснулся его локтя в столовой. Увидел обрывок. Комната, стол, бумаги летят. И его испуг. — Ты не говорил. — Думал, неважно. — Важно всё, — Сонхун потёр переносицу. — Ладно. Сону прав. Сначала разговор. Потом, если не поймёт — лёгкая магия. Ветром. Иллюзией. — И без Рики, — вставил Чонсон. — Без Рики, — согласился Сонхун. Рики фыркнул, но спорить не стал. Когда остальные уже расходились, Сонхун задержал Сону. — Что ещё? — спросил тот, натягивая куртку. — Ты сегодня... нормально с ним общался. — С кем? — С Хисыном. Сону замер. — И что? — Ничего. — Сонхун подошёл ближе. — Просто заметил. — Я всегда нормально общаюсь. — Ты показал ему язык на первой встрече. — Я думал, мы это уже обсуждали. Сонхун вздохнул. — Ладно. Иди. Увидимся завтра. Сону кивнул, вышел. Сонхун остался один в заброшенном доме. Сел на старый диван, уставился на огонь. «Что ты делаешь с нами, Ли Хисын?» — спросил он мысленно. Огонь не ответил.

🌛

Хисын стоял перед зеркалом в своей комнате и не узнавал себя. Красные линзы делали взгляд чужим, почти хищным. Бледный тональный крем — мама когда-то купила для школьного спектакля — скрывал загар, превращая лицо в фарфоровую маску. Чёрный плащ с алым подбоем лежал на кровати, ожидая своей очереди. Но главное — штаны. Кожаные. Чёрные. Обтягивающие. Хисын повернулся боком, потом спиной к зеркалу, посмотрел через плечо и фыркнул. — Мама, ты бы это назвала «развратом», — сказал он вслух. В комнате было тихо. Только дождь барабанил по подоконнику и где-то внизу бабушка гремела кастрюлями. — Но тебе бы понравилось, — добавил он мягче. — Ты всегда любила Хеллоуин. Помнишь, когда я был маленьким, ты нарядила меня привидением? Простыню дырявую натянула, я споткнулся и упал лицом в тыкву. Он улыбнулся воспоминанию. — Ты тогда смеялась так, что соседи пришли узнать, всё ли в порядке. Он поправил воротник рубашки — чёрной, шёлковой, расстёгнутой на две пуговицы, чтобы было видно ключицы. Мама говорила, что у него красивые ключицы. «Как у статуи», — сказала она однажды, и он запомнил. — Первая вечеринка в новом городе, — сказал Хисын своему отражению. — Первая вечеринка без тебя. В зеркале на него смотрел вампир. Красивый. Грустный. Чужой. — Она бы хотела, чтобы я пошёл, — сказал он твёрже. И взял плащ. Накинул его на плечи — чёрный бархат, алый шёлк внутри. Длинные полы падали почти до колен. В кармане — телефон, кошелёк, запасные линзы (вдруг выпадут) и презерватив, который он положил на всякий случай, усмехнувшись собственной наглости. — Не понадобится, — сказал он зеркалу. И мысленно добавил: — «Но пусть будет». Последний штрих — клыки. Пластиковые, бутафорские, но острые. Он вставил их, прикусил нижнюю губу — нормально, не мешают. — Итак, — сказал он, поправил волосы (винные, с блеском), взял телефон, сделал селфи. — Я готов. Спустился вниз. Хан Суми стояла у порога, опираясь на перила. На ней был простой тёмный свитер и домашние брюки — никакого костюма, только усталая улыбка и тёплые глаза. Увидев Хисына, она замерла. — Ну? — спросил он, разводя руки в стороны. — Что скажешь? Бабушка медленно обошла его вокруг. Поправила плащ на плече, одёрнула край рубашки, который выбился из штанов. — Ты прекрасен, — сказала она. — Как... как твой отец в молодости. — Папа наряжался вампиром? — Он наряжался демоном, — бабушка усмехнулась. — Но это было давно. До твоего рождения. Хисын хотел спросить, что ещё она помнит об отце, но передумал. Не сейчас. Не в этом настроении. — Хорошо отдохни, — сказала бабушка, беря его за плечи. — Ты заслужил. И не волнуйся, если задержишься. Я не сплю до двух. — Ты не спишь до двух? — Я регент Совета старейшин, — она усмехнулась. — Я вообще почти не сплю. Хисын не понял шутку — или не шутку — но решил не вникать. Бабушка достала из кармана купюру, сунула ему в ладонь. — На такси. Не пей за рулём. — Я и не собирался. — Просто много не пей, — повторила она строже. — Ты ещё молодой, печень одна. Хисын рассмеялся, обнял её, поцеловал в щёку. — Спасибо. — Иди уже, — она отстранилась, подтолкнула к двери. — Там тебя такси ждёт. На пороге он обернулся. — Бабушка. — Ммм? — Я люблю тебя. Она улыбнулась — той улыбкой, которая делала её моложе на двадцать лет. — Я тебя тоже, Хисын-а. Очень. Он вышел. Дверь закрылась. Хан Суми осталась стоять в прихожей, глядя на пустоту. — Не потеряй себя там, — прошептала она. — Кровь твоего отца сильна. Но мамина — светла. Пусть она победит.

🥀

Такси остановилось у дома Джеюна за полквартала — дальше машины не пускали, улицу перекрыла вереница припаркованных автомобилей и группки студентов в костюмах, курящих под фонарями. Хисын расплатился, вышел, поправил плащ. Ночь была холодной, октябрьской — ветер с моря трепал полы его плаща, поднимал алый шёлк, как крылья летучей мыши. Хисын застегнул верхнюю пуговицу, накинул капюшон — из-под него торчали только красные линзы и бледное лицо. Дом Джеюна стоял в глубине сада, обложенный тыквами с горящими глазами. Паутина из ваты свисала с кустов, искусственные надгробия валялись на газоне, а из открытых окон доносилась музыка — приглушённая, с басами, которые отдавались в груди. Хисын поднялся на крыльцо, потянул дверь. Внутри жарко, людно и шумно. Гостиная Джеюна превратилась в нечто среднее между замком Дракулы и пиратской таверной. Чёрные и оранжевые шары свисали с потолка, на стенах мигали гирлянды в виде летучих мышей, в углу дымилась сухая льдом тыква с красным пуншем. Где-то играла музыка — негромкая, но ритмичная, под которую хотелось двигаться. Народу было много. Кто-то в простынях с дырками для глаз, кто-то в сложных костюмах из профессиональных магазинов, кто-то вообще без костюма, только в маске или с нарисованными усами. Хисын протиснулся сквозь толпу, оглядываясь. И увидел их: Джеюн — хозяин вечера — стоял у импровизированного бара в образе пирата. Чёрная треуголка с черепом, белая рубашка с кружевными манжетами, жилетка из искусственной кожи, широкий пояс с медной пряжкой. Сабля игрушечная висела на боку, высокие сапоги блестели в свете гирлянд. Он разливал пунш в пластиковые стаканчики, смеялся чему-то, запрокинув голову. Рядом с ним Чонсон — байкер. Кожаная куртка с заклёпками, бандана на голове, тёмные джинсы и массивные ботинки. «Клыки» вампира — дешёвые, пластиковые — придавали ему вид не столько страшный, сколько ироничный. Он говорил с кем-то, не глядя, и всё его внимание было приковано к Рики. А Рики стоял у стены, держа в руке стакан с чем-то тёмным. Демон. Красные линзы — такие же, как у Хисына, только с вертикальным зрачком. Чёрные рожки на голове, шипастый ошейник на тонкой шее. Он пил быстро, жадно, и его взгляд был приклеен к Чонсону. Рядом с Чонсоном стояла Соён — девушка Чонсона. Её костюм был простым — чёрное платье, длинные перчатки, диадема с пауком. Она держала Чонсона под руку и улыбалась. Рики смотрел на эту улыбку, сжимал стакан, и его пальцы начинали дымиться. Только чудом он ещё ничего не поджёг. Чонвон стоял чуть поодаль, обнимая за талию Вонён. Кот и... Хисын не сразу разглядел её костюм — то ли мышка, то ли просто девушка в чёрном. Чонвон был в чёрных кошачьих ушах, с хвостом и в облегающем костюме — выглядел мягко, уютно, совсем не страшно. Рядом с ним Вонён казалась маленькой, почти игрушечной. А в центре комнаты, у камина, где горел настоящий огонь, стоял Сонхун. Ледяный принц. Голубовато-белый костюм переливался в свете пламени, делая его похожим на статую, ожившую и вышедшую из сказки. Светлый парик с инеем лежал на плечах, корона из прозрачного пластика (или магического льда — кто знает) венчала голову. Он улыбался — спокойно, с той лёгкой снисходительностью, которая была его визитной карточкой. Сонхун говорил с кем-то, не смотрел в сторону входа. И не заметил Хисына. А вот Сону заметил. Он стоял у окна, в стороне от всех, и казался существом из другого мира. Белые крылья за спиной — большие, пушистые, почти настоящие. Нимб над головой — золотой, тонкий, парил в воздухе (наверное, леска). Белая одежда — туника, брюки, даже ботинки белые. Светлые волосы, бледное лицо, ангельское выражение. Но глаза. В глазах была буря. Он смотрел на Хисына — пронзительно, тяжело, как будто хотел прожечь дыру в чёрном плаще. Хисын почувствовал этот взгляд кожей. — Неплохо выглядишь, вампир, — сказал Сону, когда Хисын подошёл ближе. Голос ровный, без обычной усмешки. Хисын окинул его с ног до головы. — Ангел? Серьёзно? Сону дёрнул уголком губ. — Ага. Рожки сегодня спрятал. — Не хотел пугать? — Не хотел, чтобы ты отвлекался. Хисын не понял, что он имеет в виду, но переспрашивать не стал. Вместо этого усмехнулся и покачал головой. — Идём, напьёмся, ангел. — А ты не пей много, — ответил Сону. — А то вино смешается с кровью в твоём вампирском желудке. — Ты серьёзно сейчас? — Я всегда серьёзен. Они почти улыбнулись друг другу, но в этот момент к Хисыну подошёл Сонхун, и всё изменилось. — Привет, красавчик, — Сонхун взял Хисына за локоть, повернул к себе. Его костюм ледяного принца был ещё красивее вблизи — иней на воротнике, прозрачные нашивки, похожие на замёрзшие кристаллы. — Ты похож на настоящего вампира. — А ты — на настоящего принца, — ответил Хисын. И вспомнил их разговор на набережной. «Как принц из сказки». Сонхун помнил тоже — его глаза блеснули. — Пойдём, я налью тебе вина, — Сонхун потянул его в сторону бара. И Хисын пошёл, бросив короткий взгляд на Сону. Сону стоял у окна. Один. Белые крылья за спиной, нимб над головой. И лицо, которое стало холоднее льда, чем костюм Сонхуна. Они пили вино. Хисын и Сонхун сели на диван у камина, и Сонхун рассказывал что-то смешное про профессора Кан, а Хисын смеялся — слишком громко, слишком ярко. Его рука лежала на спинке дивана, почти касаясь плеча Сонхуна. Сонхун не отодвигался. Наоборот — наклонился ближе, чтобы что-то сказать на ухо. Со стороны они выглядели как пара. Сону видел это. И в груди у него закипало что-то тёмное, тяжёлое, незнакомое. Не ревность — ревность была привычной. Это было что-то другое. Более острое. Более личное. «Он мой парень, — подумал Сону, глядя на Сонхуна. — Он должен сидеть рядом со мной. Слушать меня. Смеяться с моих шуток». Но Сонхун сидел с Хисыном. И Хисын сиял. Это так бесило... А Сону стоял у окна, сжимая стакан с вином, и смотрел, смотрел, смотрел. — Ты такой сегодня... красивый, — услышал он обрывок фразы Сонхуна. — Выпей ещё, — ответил Хисын. И они оба рассмеялись. Сону залпом допил вино. Поставил стакан на подоконник. Сжал кулаки. В комнате, где не было окон, вдруг подул ветер. Сначала никто не заметил — подумали, сквозняк. Но потом гирлянды закачались, бумажные летучие мыши сорвались с потолка, а салфетки на столе взлетели и закружились в воздухе. — Что за... — начал кто-то. А потом ветер ударил по столу. Стакан с пуншем опрокинулся. За ним — тарелка с печеньем. Бутылка вина покатилась к краю, и красная жидкость растеклась по скатерти, как кровь. — Сону! — крикнул Джеюн, пытаясь поймать салфетки. — Прекрати! Но Сону не слышал. Он стоял у окна, и его глаза горели, и ветер вокруг него становился всё сильнее. А Хисын смотрел на хаос и не понимал, что происходит. А потом он испугался. Сердце пропустило удар, в висках застучало, и весь этот шум, весь этот ужас сконцентрировался в одной точке — в его голове, в его груди, в его руках. — Нет, — прошептал он. — Нет, прекратите. И в этот момент всё замерло. Стакан, который упал со стола, застыл в воздухе. Вино замерло красной каплей, не долетев до пола. Салфетки повисли, как в замедленной съёмке. Бумажные мыши замерли на полпути к потолку. Хисын смотрел на это широко открытыми глазами. А потом — щёлкнуло. Всё вернулось на места. Стакан встал на стол. Вино влилось обратно в бутылку. Салфетки сложились, как будто их никто не трогал. Летучие мыши снова повисли на нитях. Стало тихо. Очень тихо. Все смотрели на Хисына. — Я... — начал он. — Я не... Сонхун сжимал его плечо. Джеюн прикрыл рот ладонью. Чонвон замер с открытым ртом. Рики забыл про свой стакан — тот упал на пол, но никто не обратил внимания. Сону смотрел на Хисына, и в его глазах был не страх — благоговение. — Ты, — сказал он. — Ты это сделал. — Я ничего не... — Хисын встал, отшатнулся. — Я не знаю, как... Он посмотрел на свои руки. Ладони дрожали. — Мне нужно выйти, — сказал он и, не дожидаясь ответа, бросился к выходу. Дальше всё как в тумане. Он бежал, не разбирая дороги. Кеды стучали по асфальту, плащ развевался за спиной, красные линзы мешали смотреть — мир плыл, расплывался, превращался в цветные пятна. Хисын сбросил их на бегу, вытер глаза, зачем-то прижимая к груди. Сворачивал в переулки, выскакивал на набережную, снова нырял в темноту. Только бы не останавливаться. Только бы не думать. Но дыхание кончилось. Он замер посреди пустынной улицы — двухэтажные дома, спящие витрины, редкие фонари. Ни души. Только ветер с моря и где-то вдалеке детские крики: «Сладость или гадость!» Хисын согнулся, упёрся ладонями в колени. Лёгкие горели, в горле стоял ком. — Что я сделал? — прошептал он. — Что это было? В голове крутились картинки: стакан, застывший в воздухе; вино, влетающее обратно в бутылку; бумажные мыши, послушно возвращающиеся на нити. Он не двигал ими. Он даже не думал. Просто испугался — и всё само... — Нет, — он выпрямился, ударил кулаком по стене. Штукатурка хрустнула, пальцы заныли. — Нет, этого не может быть. Я сплю. Мне приснился кошмар. Он ущипнул себя за руку. Больно. Не спит. Слёзы хлынули сами. Хисын закрыл лицо ладонями, плечи затряслись. Ему было страшно. Страшнее, чем в тот вечер, когда горел дом. Потому что тогда он знал врага — огонь, смерть, потерю. А теперь не знал ничего. Ни что он такое. Ни почему это случилось. Ни что будет дальше. — Хисын. Голос был тихим. Рядом. Он не слышал шагов, не слышал дыхания. Просто вдруг — чьё-то присутствие, чьё-то тепло за спиной. Его развернули. Сильные руки сжали плечи, притянули к груди. Белые крылья коснулись щёк — мягкие, пушистые, ненастоящие. Нимб упал на землю, покатился по асфальту. — Тш-ш-ш, — Сону гладил его по голове, как маленького. — Тш-ш-ш. Всё хорошо. — Ничего не хорошо, — Хисын уткнулся ему в плечо, вцепился в белую тунику. — Что это было? Это же не я? Как такое возможно? — Это ты, — Сону не отпускал. — И это нормально. Просто ты не знал. — Не знал чего? Что я псих? Что у меня галлюцинации? — Что ты колдун. Хисын замер. Отстранился, посмотрел на Сону — заплаканный, красноглазый, с размазанной тушью под глазами. — Ты тоже это видел? — Видел. — И не удивился? — Я умею вызывать ветер, — Сону усмехнулся — не зло, а как-то устало, по-взрослому. — Сонхун создаёт иллюзии и владеет силой льда. Джеюн видит прошлое через прикосновения. Чонсон лечит. Рики жжёт всё вокруг, когда злится. А Чонвон... — он запнулся. — У Чонвона свои тайны. Хисын смотрел на него, открыв рот. — Ты врёшь. — Нет. — Этого не может быть. — Может. И ты один из нас. Только не знал об этом. Вокруг ходили люди. Дети в костюмах привидений и ведьм бежали по тротуару, звенели мешочками со сладостями. Какая-то женщина в шляпе с вуалью посмотрела на них, покачала головой — наверное, подумала, что пьяные. Родители тащили малышей за руки. Где-то смеялись, где-то играла музыка. — Поехали, — сказал Сону, беря Хисына за руку. — Поговорим в тихом месте. Хисын кивнул. Такси подъехало через три минуты. Сону назвал адрес, и они поехали молча. Хисын смотрел в окно на проплывающие фонари, на тёмное море, на редкие силуэты прохожих. Сону смотрел на него. Не отрываясь. Как будто боялся, что Хисын исчезнет. — На набережной, — сказал водитель. Они вышли. Кафе «DAL» было закрыто — железные жалюзи опущены, свет погашен. Только вывеска светилась тускло-жёлтым, привлекая ночных мотыльков. Сону достал ключи, отпер дверь, снял сигнализацию, нажал на панели код. — Заходи. Хисын перешагнул порог. Внутри пахло кофе, деревом и вчерашней выпечкой. Полумрак, стулья на столах, пустые витрины. Только ночник над кассой горел мягким оранжевым светом. Сону закрыл дверь, задвинул щеколду. Взял Хисына за руку — осторожно, как хрупкую вещь — и повёл. Подсобка оказалась маленькой, уютной. Диван — старый, потёртый, с продавленными подушками. Столик, микроволновка, холодильник. На вешалке — несколько курток и фартуков с логотипом кафе. — Садись, — Сону кивнул на диван. Хисын сел. Сону исчез на минуту, вернулся со стаканом воды. Протянул. — Пей. Хисын сделал глоток. Вода была холодной, почти ледяной — горло сжалось, но стало легче. — Это я вызвал ветер, — сказал Сону, садясь рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. — Сегодня на вечеринке. Это был я. Хисын поднял на него глаза. В них всё ещё был страх. — Моя способность, — продолжил Сону. — Я колдун. Как и ты. — Я нет... — Ты да! Хисын хотел возразить, но Сону не дал. Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что его перебьют — и тогда он не решится сказать всё до конца. — Мы — круг. Семь человек. Семь колдунов. Наши родители были в старом круге, который сгорел девятнадцать лет назад. Мы не знаем, что там случилось — но после этого кто-то из наших родителей погиб. А кто-то потерял магию. Сонхун нашёл книгу своей матери — там написано про нас. Про то, что мы должны замкнуть круг, чтобы контролировать свою силу. И он перечислил. Один за другим. — Сонхун — иллюзии и лёд. Джеюн — психометрия, видит прошлое через прикосновения. Чонсон — исцеление, может вылечить любую рану. Рики — огонь, не всегда может его контролировать. Я — ветер. Чонвон... — Сону запнулся. — Чонвон пока не знает, какая у него сила. Или не говорит. — А я? — голос Хисына был чужим, как будто не его. — Ты — последний, — Сону посмотрел ему прямо в глаза. — Ты — центр. Тот, кто завершит круг. Без тебя мы просто шесть колдунов, которые медленно сходят с ума от своей силы, потому что не можем её контролировать. Хисын рассмеялся. Истерично, на грани. Схватился за голову, запустил пальцы в волосы. — Бред! Я не колдун! Моя мама не была ведьмой! Мой отец погиб! Он вообще погиб пятнадцать лет назад! — У всех у нас кто-то из родителей погиб пятнадцать лет назад! — Сону повысил голос. — У Чонвона — оба! У Чонсона — мать! У Рики — отец! Что-то случилось с тем кругом, и мы хотим узнать, что именно. Но пока мы не замкнём наш — нас будет ломать. Каждый день. Нашу магию, наши эмоции, нашу жизнь. Он замолчал. Отвернулся, сжал кулаки. — Я сегодня взбесился. Сидел у окна, смотрел на вас с Сонхуном, пил вино — и меня накрыло. Такая злость, такая ревность... Хотя на меня это не похоже. — Ты ревновал? — тихо спросил Хисын. Сону не ответил сразу. Потом выпалил: — Мы с Сонхуном вместе два года! Хисын опустил голову. — Прости. Я не знал. — Никто не знает лишний, только ребята из круга, — Сону криво усмехнулся. — Мы скрываем. Сам понимаешь два парня... Повисла пауза. Тишина стала липкой, почти осязаемой. Хисын перебирал в голове его слова — «два года», «вместе», «ревность». И вдруг понял то, что Сону не сказал. — Ты сказал «ревность», — Хисын поднял голову. — Но ты не уверен, что ревновал Сонхуна? Сону вздрогнул. — Что? — Ты сказал. Там, на улице. Я слышал. — Я ничего такого не... — Сону. Сону отвернулся к стене. Его профиль был острым, светлые волосы падали на лицо, закрывая глаза. — Не важно, — сказал он глухо. — Приезжают всякие, уводят моих парней. — Я не увожу твоего парня, — сказал Хисын. — Мы просто дружим. — Дружим, — усмехнулся Сону. — Конечно. — Сону? — Вернёмся к магии, — он резко повернулся. — Ты остановил время, Хисын. У тебя телекинез. А ещё и вернул все предметы назад. Это редкий дар. Невероятный. Мы такого не умеем. Ты можешь быть сильнее любого из нас. — Я не знаю, как это вышло. — Давай попробуем ещё. Сону встал, отошёл к стеллажу с посудой. Снял с полки бокал — хрустальный, тонкий, праздничный. Поставил на столик перед Хисыном. — Смотри. Он поднял бокал с помощью ветра — медленно, осторожно. Тот взлетел, повис в воздухе на уровне лица Хисына. — Не дай ему упасть. И отпустил. Бокал рухнул вниз. Хисын выбросил вперёд руки — но поздно. Звон стекла был оглушительным. Осколки разлетелись по полу. — Ничего, — Сону взял второй. — Попробуй сам. Он поставил бокал на стол. Отошёл. Хисын смотрел на прозрачный хрусталь, на грани, которые ловили тусклый свет ночника. Сделал глубокий вдох. Выдох. «Давай, — сказал он себе. — Ты делал это. Ты можешь». Ничего не произошло. — Думай о том, чтобы он поднялся, — подсказал Сону. — Представь, как он летит. Хисын сжал кулаки. Сосредоточился. В голове — образ: бокал плавно отрывается от стола, поднимается в воздух, замирает. Ничего. Он ударил кулаком по столу. — Бесполезно! У меня нет сил! А твой отец убьёт тебя за бокалы. — Есть! Я же видел! — Сону психанул — ударил рукой по стене. Из него вырвался поток ветра, такой сильный, что окно распахнулось настежь. Холодный октябрьский воздух ворвался в подсобку, закружил бумажки на столе, скинул на пол лёгкий пластиковый стаканчик. — К чёрту, — прошептал Хисын. — К чёрту всё. Он встал. Не знал, зачем. Просто хотел уйти. Куда-нибудь, где нет магии, нет тайн, нет Сону с его ангельскими крыльями и больными глазами. Он хотел сказать ему что-то гадкое — про Сонхуна, про то, что он привязался не к тому человеку, про то, что «ты бесишь меня». Открыл рот. И ветер стих. Окно, которое распахнулось от удара Сону, медленно поползло назад. Стекло заскрипело, рама послушно закрылась, щеколда сама встала на место. Хисын смотрел на это, не веря своим глазам. — Ты... — Сону уставился на него. — Ты и ветром можешь управлять? Хисын попытался что-то сказать — не вышло. Губы шевелились, но звука не было. Просто открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Это не я, — наконец выдавил он. — Ты. Кто ещё? — Не знаю. — В кафе никого нет. Только мы. Хисын посмотрел на свои руки. Ладони всё ещё дрожали. — Я... я просто подумал, что холодно. И что окно надо закрыть. — И оно закрылось, — Сону шагнул к нему. Глаза горели. — Ты даже не знаешь, что ты можешь. Ты сильнее всех нас. Сильнее, чем думаешь. — Я не хочу быть сильным! — Хисын отвернулся. — Я не хочу быть колдуном. Я не хочу быть в круге. Я хочу, чтобы мама была жива и чтобы я никогда не приезжал в этот проклятый город! Голос сорвался. Слёзы снова потекли по щекам. Сону подошёл ближе. Положил руки ему на плечи — не грубо, не нежно, а так, как кладут на весы гири. — Твоя мама знала, — сказал он. — Она была ведьмой. И она уехала отсюда, чтобы защитить тебя. Но ты всё равно вернулся. Значит, так надо. — Ничего не надо, — прошептал Хисын. — Надо, — Сону повернул его к себе. — Нам нужен ты, Хисын. Не только круг. Я... — он запнулся. — Мы все. Ты нам нужен. Хисын смотрел в его глаза — тёмные, почти чёрные в этом полумраке, и видел в них то, чего никогда не замечал раньше. Не колкость. Не насмешку. Что-то другое. Тёплое. Живое. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Сону кивнул, отпустил его плечи. Отошёл к стене, прислонился спиной. — Завтра покажешь остальным. — Завтра? — Или послезавтра. Когда будешь готов. Ты теперь один из нас, Хисын. Добро пожаловать в ад. Хисын усмехнулся — впервые за этот вечер по-настоящему. — Спасибо за тёплый приём. Сону усмехнулся в ответ. — Обращайся. Они стояли в маленькой подсобке, заваленной коробками и подносами, и смотрели друг на друга. На столе — осколки двух разбитых бокалов. На полу — ангельские крылья, сброшенные в спешке. На лице Хисына — высохшие слёзы и размазанная тушь. — У тебя, — сказал Сону вдруг. — У тебя под глазом чёрное. — Что? — Тушь потекла. Как у панды. — У меня нет туши. — А это что? Сону провёл пальцем по его скуле, стёр развод. Ладонь была тёплой. Сухой. Хисын замер. Контакт длился всего секунду. — Пойдём, — сказал Сону, убирая руку. — Я закажу тебе такси. И завтра никуда не пропадай — будем тебя тренировать. — Тренировать? — Да, бокалы. Много бокалов. Хисын улыбнулся. — Договорились.