Наследие теней

Та же ночь. Дом Нишимуры Джису стоял на холме, в стороне от шумных улиц. Из окон лился тёплый жёлтый свет — внутри тихо, уютно и пахло дорогим деревом и сухими травами. Никаких тыкв, никаких паутин. Только старый дубовый стол, два бокала и бутылка красного вина. Джису сидела напротив Пак Ханбина и смотрела, как он медленно помешивает вино в бокале. В её глазах — спокойствие и лёгкая усмешка. — Ты уверен, что это сработает? — спросила она, не повышая голоса. — Книга. Ханбин улыбнулся, тепло, но слишком наигранно. — Она уже сработала, — ответил он, делая глоток. — Сонхун нашёл её. Он прочитал. Он повёл остальных. Сейчас они уже активно практикуют, их сила растет с каждым днём, даже если сами этого не поняли до конца. Джису поднесла бокал к губам, но не пила. Смотрела поверх ободка. — А Хисын? — Хисын... — Ханбин покачал головой, усмехнулся. — Он пока не понимает. Сила спит. Но это ненадолго. Он уже начал чувствовать. Я уверен, потому что рядом с кругом она не может дремать. А мой Сонхун слишком близко с ним начал общаться, я теперь даже рад, что сын не той ориентации. — усмехнулся Ханбин. — Ты наблюдаешь за ним? — Конечно. Через Сонхуна. Через Сону. Через весь этот прекрасный круг, который мы создали, — он поднял бокал, будто произнося тост. — Они думают, что нашли книгу случайно. Думают, что это их собственное решение. Но мы дали им инструмент. Мы дали им цель. Джису поставила бокал на стол, переплела пальцы. — А если он узнает правду? О своей семье? О том, кто он на самом деле? Ханбин задумчиво посмотрел на огонь в камине. — Правда всегда приходит, Джису. Вопрос лишь в том, когда и в каком виде. Но ты не волнуйся. Даже если он узнает — у нас есть козырь. — Какой? Ханбин поставил бокал на стол, наклонился вперёд, понизил голос: — Его отец. Ли Минджун. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как бархат. Джису замерла с полуоткрытым ртом. — Он... жив? — выдохнула она. Ханбин улыбнулся — медленно, с предвкушением. — Он не просто жив, Джису. Он придёт. Самый сильный маг всех времён. Тот, кого боялись старейшины. Тот, кого считали погибшим пятнадцать лет назад. Он узнает, что его сын в Чамыйоне. Что круг пробудился. И он захочет его увидеть. Пальцы Джинсы дрожали — едва заметно. — Ты знал? Всё это время? — Знал, — Ханбин откинулся на спинку стула, взял бокал, с наслаждением отпил ещё глоток. — Он не появится сразу. Он понаблюдает. Подождёт. Когда Хисын будет готов, когда его сила разовьётся — Ли Минджун придёт. И тогда... — он усмехнулся, — тогда игра станет по-настоящему интересной. Джису молчала. Долго. Смотрела на Ханбина, пытаясь понять, что скрывается за его улыбкой. Угроза? План? Или нечто большее? — Ты не боишься, что он заберёт сына? Ханбин рассмеялся — тихо, но искренне. — Заберёт? Нет. Мы не позволим. Хисын нам нужен. Круг. Сила. Наследие. А Ли Минджун... — он поднял бокал, будто провозглашая тост. — Он может стать либо нашим союзником. Либо нашей самой большой угрозой. — И что ты выберешь? Ты ведь был в прошлом его самым верным саратником. Ханбин встретился с ней взглядом. Его глаза, обычно тёплые, на мгновение стали холодными, как лёд. — Я выберу то, что будет выгодно нам, — сказал он.

🍃

Хисын вернулся домой после полуночи. Бабушка сидела на кухне, пила чай с ромашкой и листала планшет. Увидев Хисына, отложила его в сторону, всмотрелась в лицо. — Весело было? — Ага, — Хисын улыбнулся — слишком широко, чтобы быть искренним. — Устал просто. Пойду спать. Бабушка кивнула, не задавая лишних вопросов. — Спокойной ночи. — Спокойной. Он поднялся к себе, закрыл дверь, прислонился спиной к косяку. Стянул плащ, бросил на стул. Кожаную куртку повесил в шкаф. Красные линзы — в мусорное ведро. Клыки — туда же. Лёг в постель, уставился в потолок. Неоновые звёзды тускло светили зелёным. Он думал о том, что случилось сегодня. О летящих бумагах, о вине, влетающем обратно в бутылку, об окне, которое закрылось по одному его желанию. О словах Сону: «Ты сильнее всех нас». О его руке, вытирающей тушь с его щеки. Хисын закрыл глаза. «Колдун, — подумал он. — Я колдун». И почему-то это не звучало безумно. Утро наступило серым и тихим. Бабушка уже возилась на кухне, когда Хисын спустился. Она поставила рядом с ним омлет, кружку зелёного чая, положила несколько кусочков кимчи. — Сегодня выходной, — сказала она. — Что планируешь? — Поваляюсь, — ответил Хисын. — Может, разберу вещи. — Наконец-то. А то твоя кладовка уже второй месяц пылится. Хисын усмехнулся. — Сегодня разберу. Обещаю. Бабушка ушла на рынок — «нужно купить свежей рыбы, ты слишком худой». Хисын остался один. Он помыл посуду, вытер стол, поднялся на второй этаж. Постоял у двери в кладовку, помедлил. Потом открыл. Даже спустя много лет там пахло мамой. Пылью, старыми духами и чем-то приятным — может быть, помадой, которой она красила губы, когда была молодой. Коробки стояли аккуратно, подписанные её рукой: «Фото», «Документы», «Одежда», «Мелочи». Хисын начал с первой. Достал старые альбомы, сел на пол, привалившись спиной к стене, и открыл. Фотографии были чёрно-белыми и цветными, глянцевыми и матовыми, с закруглёнными краями и надписями на обороте. Вот мама в школьной форме — косички, банты, смеётся, запрокинув голову. Рядом с ней девушка, очень похожая на... кого? Хисын всмотрелся. На Нишимура Джису? Маму Рики? Точно. Та же ледяная красота, только моложе, без морщин. Вот мама на пляже — купальник, большие солнцезащитные очки, рядом с ней парень с длинными волосами и острыми скулами. Отец Сону. Ким Джиён. Молодой, улыбчивый, без седины. Они держались за руки. «Они встречались», — вспомнил Хисын слова бабушки. «Ещё до того, как появился твой отец». На следующем фото мама уже обнимала другого — высокого, темноволосого, с большими ясными глазами. Хисын замер. Это был его отец. Ли Минджун. — Здравствуй, папа, — прошептал он. — Впервые тебя вижу. Отец улыбался. У него были такие же глаза, как у Хисына — оленьи, глубокие. Только волосы чёрные, без красного отлива. «Я крашусь», — подумал Хисын. «А он был натуральным». Дальше — групповые фото. Много людей, молодых, красивых, одетых по моде девяностых. Хисын узнавал некоторых. Пак Ханбин — молодой, без морщин, с холодным взглядом. Пак Джебом — тоже молодой, тоже серьёзный. Нишимура Джису. Ким Джиён. И ещё те, кого он не знал. Чьи-то лица, чьи-то улыбки. «Возможно родители Чонвона», — понял Хисын. — «Или папы и мамы остальных парней, которые погибли тогда». Он переворачивал страницы, улыбался маминым дурацким гримасам, вздыхал над фотографиями, где она была грустной. Хисын закрыл и отложил альбом в сторону и снова вернулся к коробке. И вдруг его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, спрятанное на дне коробки под старым свитером. Книга. Старая, потёртая, в кожаном переплёте. На обложке — символ, который он видел мельком в университете, в кабинете директора Джису. Переплетённый круг, внутри — глаз. Книга теней. Хисын открыл её дрожащими руками. Страницы были исписаны маминым почерком — аккуратным, с наклоном, с рисунками на полях. Заклинания. Рецепты. Заметки о ритуалах. И — история круга. Он читал жадно, быстро, перескакивая со страницы на страницу. «15 лет назад старый круг распался. Магия взбунтовалась. Погибли те, кто был против...» «Сила передаётся по наследству. Дети унаследуют способности родителей. Но мы не знаем, кто выживет» «Испытание. Так много испытаний. Я боюсь за Хисына» «Круг должен замкнуться. Иначе их магия уничтожит их самих» Всё, что говорил Сону, было правдой. Хисын закрыл книгу, прижал к груди. Посмотрел на гору коробок, на старый свитер, на пыльный пол. Он не плакал. Слёзы кончились вчера. — Я буду, — сказал он тихо. — Я буду сильным. Ради тебя. Положил книгу обратно в коробку, спрятал под свитером. Встал, отряхнул джинсы. Вышел из кладовки, закрыл дверь.

🍃

Сонхун проснулся от пустоты. Солнце уже заливало комнату — серое, ноябрьское, безжалостное. Оно лежало на подушке, на смятой простыне, на том месте, где ещё пару часов назад лежал Сону. От него остался только запах — яблочный шампунь. Сонхун провёл ладонью по ткани. Она была приятной. Но пустой. Сону ушёл рано. Как всегда. Сначала к сестре — он никогда не пропускал воскресный завтрак с ней. Потом по делам, которых у него вечно было больше, чем у любого человека в Чамыйоне. Вечная суета, вечные заботы, вечный ветер, который не давал ему покоя. И оставил на подушке только запах и память. Сонхун лежал на спине, уставившись в потолок. В голове крутилось вчерашнее. Вечеринка. Костюмы. Хисын в чёрном плаще, с красными глазами и винной улыбкой. Сону в образе ангела, который смотрел на Хисына так, будто видел свет, которого никто другой не замечал. Они поругались. Потом помирились. И не только словами — это Сонхун любил в них больше всего. Их тела всегда говорили честнее, чем они сами. Но сегодня утром, в этой пустой постели, он не чувствовал привычного тепла. Только холод. Вчера после вечеринки. Дверь открылась без стука — Сону никогда не стучался. Он вошёл уже без ангельских крыльев и нимба, в чёрной футболке и потёртых джинсах. Просто. Красиво. Бросил ключи на комод и стянул куртку движением, от которого у Сонхуна перехватыватило дыхание. — Привет, — сказал Сону, не глядя на него. Голос был тихим, без обычной колкости. — Привет. Сону сел на край кровати, опустив плечи. Он смотрел в стену, будто пытался прочитать что-то на светлых обоях. Пауза тянулась слишком долго, и Сонхун не выдержал. — Ты рассказал ему про круг, — сказал он. Не вопрос. — Да. — И про нас? Сону наконец повернул голову. Их взгляды встретились. — Про силу каждого — да, — ответил он. — Про то, что мы все колдуны, про старый круг, про то, что он последний. И про то, что мы с тобой... вместе. Сонхун усмехнулся. Криво. Одними уголками губ. — А про остальное? — Что «остальное»? — Про то, как ты на него смотришь, — Сонхун сел, не отводя взгляда. — Когда он не видит. Когда он отворачивается. Сону резко повернулся к нему. В его глазах полыхнуло — не гнев, нет. Что-то более острое, более личное. — А ты на него не смотришь? — его голос сорвался на шёпот. — Вчера, на вечеринке. Ты не отводил от него взгляд. Говорил, какой он красивый. Смотрел на него, как будто он — единственный человек в комнате. — Я просто разговаривал. — Ты с ним флиртовал! — Сону встал, резко, сбрасывая напряжение в движение. — И он — флиртовал в ответ. У меня на глазах. — А ты ревновал, — Сонхун поднялся, оказался в шаге от него. Голос его стал тише, но твёрже. — Но к кому? Ко мне? Или к нему? Сону замер, Сонхун видел, как он сглотнул. Как напряглись плечи. Как дрогнули пальцы. — Ты психанул, — продолжил Сонхун, делая ещё полшага. — На вечеринке. Использовал силу — перед всеми. Потому что не мог смотреть, как я говорю с ним. Или — как он смотрит на меня? — Да пошёл ты! — вырвалось у Сону. Он рванул к двери, но Сонхун уже был на ногах. Схватил за руку — не грубо, но крепко. Развернул к себе. Сону не сопротивлялся. Или не успел. Они стояли вплотную. Дыхание сбилось. Расстояние между ними было меньше, чем глоток воздуха. — Ты мой, — сказал Сонхун тихо, почти в губы. — Я не отпущу тебя. Никогда. — А если я не хочу, чтобы меня держали? — голос Сону дрогнул. — Хочешь, — Сонхун прижал его сильнее. — Я знаю. Сону опустил глаза, и в его дыхании проскользнуло что-то — не согласие, не отказ. Просто усталость. — Я не знаю, чего хочу, — прошептал он. Сонхун смотрел на него. На его опущенные ресницы, на пухлые губы, которые он целовал сотни раз. На тени, которые лежали под глазами — от недосыпа, от вечеринки, от этого разговора. — Тогда не думай, — сказал он. — Хотя бы сейчас. И притянул его ближе — чтобы не дать уйти. Чтобы не дать сбежать в свои мысли. Чтобы хотя бы на мгновение вернуть то, что ускользало между пальцами. Он усадил Сону к себе на бёдра, глядя снизу вверх — и в этом взгляде была не только страсть, но и вопрос. И собственничество. И что-то тёплое, почти нежное, которое Сону не решался назвать. Ладонь Сонхуна скользнула под футболку, пальцы нашли знакомые места — изгиб поясницы, горячую кожу, дрожащие мышцы. Сону закусил губу, выдохнул сквозь зубы, запрокинул голову, открывая шею. — Так что насчёт магии? — спросил Сонхун, и голос его был низким, чуть хриплым — голосом, который знал, что делает. — Что он умеет? Пальцы сжали сосок — легко, но с вызовом. Сону вздрогнул, сбился с дыхания. Слова путались, он пытался вспомнить, о чём они вообще говорили. — Его дар... — выдохнул он. — Телекинез. Остановка времени. И ещё... — Что? — Ветер, — Сону сглотнул. — Он подчинил мой ветер. Закрыл окно одним желанием. Губы Сонхуна спустились ниже — по ключице, по груди, коснулись розового бугорка. Язык скользнул по нему, обжёг, заставил Сону выгнуться, вцепиться пальцами в плечи Сонхуна. — Продолжай, — сказал Сонхун, не поднимая головы. Голос его был спокоен, но в нём звучала сталь. — Он очень силён, — Сону пытался говорить, но каждое слово давалось с трудом. — Возможно... всеми стихиями. Но сам не знает. Испугался. — Ему нужна тренировка. Сонхун поднял голову, встретился с ним взглядом. В темноте глаза его горели — не магией, нет. Чем-то другим, более глубоким. Желанием, которое они оба кормили годами. — Я предложил, — выдавил Сону. — Он согласился. — А ты сегодня останешься? — До раннего утра. Юми проснётся — меня не будет. — Тогда... Сону не дал ему договорить. Он толкнул Сонхуна в грудь, опрокинул на постель, навис сверху. Стянул через голову свою футболку, отбросил в сторону, потянулся к его ширинке. Пальцы расстёгивали пуговицы, дёргали молнию — быстро, нетерпеливо, в глазах горело пламя. — Трахни меня, — выдохнул Сону. — Сейчас. — Разве ты не обижен? — спросил Сонхун, сдерживая улыбку. — Это не мешает нам отлично потрахаться. Он облизал губы, не отводя взгляда. В этом жесте было всё — и вызов, и желание, и боль, которую он прятал за дерзостью. Сонхун зарычал, перевернул их, прижимая Сону к кровати — сильным, уверенным движением, от которого у Сону перехватило дыхание. Сонхун навис над ним, глядя в глаза. Секунда. Две. Тишина, в которой слышно было только их дыхание. — Ты уверен? — спросил он, едва касаясь губами его губ. Голос был хриплым, почти опасным. — Заткнись, — прошептал Сону, впиваясь ногтями в его спину. — И делай. И он сделал. Когда начало светать, они сидели на кровати, разморённые и молчаливые. Их тела ещё хранили тепло друг друга, но в воздухе висело что-то невысказанное — то, что нельзя было стереть ни поцелуями, ни прикосновениями. Сону курил в открытое окно, выпуская дым в серое ноябрьское небо. Светало медленно — небо из чёрного становилось пепельно-серым, потом бледно-голубым, и в этом холодном свете его профиль казался особенно острым. Лисьи глаза, пухлые губы, сжатые в тонкую линию. Красивый. Уставший. Чужой. Сонхун смотрел на него, не отрываясь, и думал о том, как мало осталось от их прежней близости. Физически — всё было. Эмоционально — что-то ускользало, как песок сквозь пальцы. — Я боюсь, — сказал Сону вдруг. Голос его был тихим, почти беззвучным, как будто он говорил не с Сонхуном, а с самим собой. — Чего? — Сонхун не повернулся, продолжал смотреть на его профиль. — Что он нас разобьёт. Сонхун почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, о ком говорит Сону. Знал, но не хотел произносить имя вслух. Если назвать его — он станет реальным. Слишком реальным. — Кто? — спросил он, хотя ответ уже был у него на языке. — Он. Повисла пауза. Тишина, в которой слышно было только далёкий шум моря и хриплый выдох сигаретного дыма. — Тогда не дадим, — ответил Сонхун, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Мы ведь давно вместе. Он не сказал «я тебя не отпущу». Не сказал «он нам не нужен». Потому что они оба знали — нужен. И это было страшнее любой лжи. Сону затушил сигарету о край пепельницы на подоконнике, оставив маленький тёмный след. Повернулся к Сонхуну, и в его глазах мелькнуло что-то — нежность? Боль? Или просто усталость, которую нельзя было спрятать за дерзостью. Он наклонился и поцеловал его. Легко. Сухо. Почти по-дружески. Без огня, который был у них ночью. Без страсти, которая их объединяла. — Не ревнуй, — сказал Сону, отстранившись. — Его. — А ты? — тихо спросил Сонхун. Сону усмехнулся — криво, одними уголками губ. Натянул джинсы, футболку, взял куртку с кресла. — Я тоже постараюсь. Он вышел, не оглядываясь. Хлопнула дверь. Где-то внизу завёлся двигатель — серая машина, которую Сонхун знал до последней царапины. Хруст гравия под колёсами. И тишина. Сонхун остался у окна. Он смотрел, как машина выезжает со двора, как скрывается за поворотом, как её исчезновение оставляет за собой только пустоту. В голове было пусто и шумно одновременно — как будто внутри поселился ветер, который не мог найти выхода. «Что же мы делаем», — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Только серое ноябрьское утро вползало в комнату, заливая холодным светом разбросанные вещи, смятую постель и Сонхуна, который всё ещё стоял у окна, не в силах пошевелиться. Он знал, что Сону ушёл не просто домой. Он ушёл к себе. В свои мысли. В свои сомнения. И, может быть, к Хисыну — хотя Сонхун боялся даже думать об этом.

🍃

Сону сидел на кухне и смотрел в одну точку. Перед ним остывала кружка с чёрным кофе, который он не притронулся уже полчаса. За окном только начинало светать — серое ноябрьское утро размазывало тени по стенам, делало мир плоским и безжизненным. Где-то в груди всё ещё пульсировало напряжение прошедшей ночи. Он провёл её с Сонхуном. Хорошую ночь. Страстную. Ту, от которой раньше перехватывало дыхание, а сердце выпрыгивало из груди, как будто хотело сбежать от слишком сильных чувств. Теперь — тишина. Только усталость в теле и пустота в груди. Знакомая пустота, которая поселилась там ещё полгода назад, но которую он упорно не замечал. Или делал вид, что не замечает. — Дерьмо, — прошептал он в пустоту. Но эта ночь была не просто их ночью. Она началась с того, что вчера, на Хэллоуин, Сону почти сжёг всё вокруг. Своей ревностью. Своим ветром. Своей силой, которая вырвалась наружу, когда он смотрел, как Сонхун и Хисын сидят в обнимку у камина. Он видел их. Видел, как Сонхун наклоняется к Хисыну, что-то шепчет на ухо. Видел улыбку Хисына — тёплую, немного растерянную, и от неё хотелось разбить что-то тяжёлое и ценное. Хисын не знал, что Сону смотрит на них. Но ветер знал. И Сону сорвался. Ветром. Среди гостей, среди музыки, среди тыкв и гирлянд. А потом Хисын остановил время. Сону помнил этот момент — как мир замер, как всё вокруг застыло в воздухе, как люди перестали дышать, а Хисын стоял в центре комнаты с расширенными зрачками, не понимая, что только что сделал. И Сону понял. Понял, что тот самый парень, который ворвался в их жизнь месяц назад — куда больше, чем просто новенький. А потом он бежал за Хисыном. Обнимал на пустой улице. Успокаивал, хотя сам был на грани. Вёз его в кафе, где не горел свет. Где они разбивали бокалы, и Хисын впервые подчинил себе ветер — ветер Сону. Вкус кофе во рту был горьким. Как и мысли. Он думал о Сонхуне — о том, как тот смотрел на него ночью, как шептал его имя, как его пальцы скользили по его коже. Всё было правильно. Всё было привычно. Но сердце не выпрыгивало. Он думал о Хисыне — о том, как тот стоял у окна в своём идиотском вампирском костюме, с красными линзами и бледной кожей, и смотрел на Сону так, будто видел его впервые. О том, как он смеялся, когда Сону сказал про рожки. О том, как его глаза загорелись, когда ветер сорвал салфетки со столов. «Зачем ты приехал, Ли Хисын? — спросил Сону у пустоты. — Зачем ты ворвался в нашу жизнь и перевернул всё?» Ответа не было. Только остывший кофе и утренняя тишина. «Но разве отношения без искры могут долго гореть?» Он не знал. Он боялся знать. На кухню зашёл отец. Ким Джиён выглядел так же, как всегда после праздников — немного помятый, с припухшими веками и лёгкой улыбкой на лице. Он прошлёпал к кофемашине босиком, потёр глаза, поставил кружку под носик. — Ты уже проснулся или только пришёл домой? — спросил он, не оборачиваясь. Сону не ответил. Он сидел, глядя в окно, и не заметил, как отец подошёл к нему со спины. Ладонь коснулась его плеча. Сону вздрогнул — резко, будто его ударило током. Обернулся и посмотрел на отца снизу вверх. — Папа... Ты как? — Всё нормально, — Джиён усмехнулся и прошёл к столу, сел напротив. — Ты о чём-то задумался? Как вчера погуляли на праздник? В кафе было очень много народа, я закрыл раньше, чтобы побыть с Юми. — И напиться, — Сону хмыкнул. — Прости, — отец виновато улыбнулся. — Я пил уже, когда она уснула. Сону не стал ругать его. Бесполезно. Спустя столько лет отец пил, но не буйствовал — и на том спасибо. — Я был вчера в кафе ночью, — сказал Сону. — Зачем? Что-то случилось? Сигнализация? — Нет, — Сону опустил глаза. — С Хисыном заезжали. Ему ночью приспичило кофе. Я варил. Соврал. Не объяснять же отцу про магию и разбитые бокалы. — Хисын... — Ким Джиён протянул имя почти с нежностью. Он поставил кружку на стол, сел напротив. В его взгляде появилось что-то далёкое, тёплое. — Такой же, как мать. Характером. Она тоже любила выкинуть что-нибудь посреди ночи, когда мы гуляли. Мне приходилось исполнять её прихоти. Он влюблённо усмехнулся — так, как Сону никогда не видел его улыбающимся, глядя на маму. — А ты про маму так хоть раз вспоминал? — спросил Сону. Джиён помолчал. Секунду. Две. Потом посмотрел на сына серьёзно. — Сынок, перестань, пожалуйста. Я любил твою маму. Но Миён была предначертана мне звёздами. А он влез туда, где не должен был быть. Поэтому меня всегда тянуло к ней — даже когда она была с ним. Против судьбы не пойдёшь. — Что значит «предначертана звёздами»? — нахмурился Сону. Джиён поставил кружку, сложил руки на столе. — Моя бабушка читала по звёздам, — сказал он. — И она сказала нам с Миён ещё когда мы учились в младшей школе, что наши судьбы сплетены. Что мы выбраны на небесах как пара. Но потом появился он — и всё разрушил. — И что? — Сону подался вперёд, чувствуя, как в груди закипает странное волнение. — Наша судьба перешла на наших детей, — закончил Джиён. Сону замер. Потом рассмеялся — нервно, почти истерично. — То есть Хисын и Юми? — он покачал головой. — Папа, ей пятнадцать! — Нет, — Джиён покачал головой. — Хисын и ты. Сону подавился воздухом. Кашель вырвался резко, он схватил кружку, сделал глоток — обжёгся, но не заметил. — Что? — Я знаю, что ты встречаешься с парнем, — Джиён продолжил ровно, без осуждения. — Город маленький. Все всё знают друг о друге, и до меня слухи дошли. И я не лезу в твою личную жизнь. Мне всё равно — парень или девушка. Главное, чтобы ты был счастлив. — Он помолчал. — Но только вот рядом с тобой — не тот. — Папа... — Ты влюблён в него, Сону, — Джиён встретился с ним взглядом. — Я видел, как ты смотрел на него в кафе. Когда он сидел за стойкой. Ты не отводил глаз. И когда он ушёл — ты был сам не свой. — Это не... — Перестань, — мягко перебил Джиён. — Я не говорю, что тебе делать. Я просто говорю, что вижу. Ты счастлив с Сонхуном? Правда счастлив? Сону опустил голову. Тишина в комнате стала тяжёлой, как бетон. — Я люблю его, — сказал Сону тихо. — Я люблю Сонхуна. — Я знаю, — Джиён кивнул. — Но любовь бывает разной. И иногда — её недостаточно. Сону встал резко, отодвинув стул. — Перестань! — его голос дрогнул. — Мне приятно, что ты принимаешь меня любым. Я благодарен, правда. Но рядом со мной — именно тот, кого я люблю! А эти звёзды, судьба — чушь! Всё это чушь! Он развернулся и направился к лестнице, чтобы подняться в свою комнату. Ноги дрожали, ладони вспотели. Он слышал, как сердце колотится о рёбра — громко, предательски, слишком честно. И когда он уже взялся за перила, из кухни донеслось: — Ты врёшь сам себе, Сону-я. И сам это знаешь. Сону замер на секунду. Сжал перила так, что побелели костяшки. Но не обернулся.

🍃

В следующие дни Хисын превратился в тень. Да, он вроде бы обещал Сону попробовать. Сказал «хорошо» в той тёмной подсобке кафе, когда разбивал бокалы и чувствовал, как ветер подчиняется ему. Но на деле — он очень сильно боялся. Боялся своей силы. Боялся того, что она может сделать. Боялся, что однажды она вырвется — и он не сможет её остановить. Поэтому лучше спрятаться. Отстраниться. Сделать вид, что ничего не было. Так думал он, лёжа ночами в своей комнате и глядя в потолок на неоновые звёзды. Он просыпался. Умывался. Одевался. Садился в машину. Ехал в университет. Сидел на лекциях — смотрел на доску, смотрел в тетрадь, смотрел на профессора. Смотрел, но не видел. Писал конспекты механически, не вникая в смысл ни единого слова. Каждая буква была просто чёрточкой на бумаге. Пересел от Сонхуна на задний ряд. Под предлогом, что простудился и не хочет никого заражать. Сонхун посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Хотел что-то сказать — Хисын видел это по тому, как сжались его губы. Но он не сказал. Отговаривать не стал. Только кивнул. Сону с задней парты сверлил взглядом его затылок. Хисын чувствовал этот взгляд кожей, спиной, каждой клеткой тела — тяжелый, напряжённый, почти осязаемый. Он знал, что стоит обернуться — и встретится с глазами, в которых больше нет колкости. Только вопрос. И ещё что-то, что Хисын боялся прочитать. Он не оборачивался. На обеды уходил на крышу. Она встречала его ветром. Старая, потрескавшаяся, с проржавевшими перилами и пятнами битума, застывшими в причудливые узоры. Летом сюда заходили студенты — курили, целовались, прятались от солнца. Осенью здесь было пусто. Только ветер и чайки где-то над морем. Хисын закрывал за собой тяжёлую железную дверь. Она захлопывалась с глухим металлическим звоном, и он оставался один. Садился на бетонный пол, прислонившись спиной к холодному парапету. Доставал сэндвич — сыр, ветчина, лист салата, который уже завял. Жевал без вкуса, глотал без желания. Кофе в стаканчике остыл за те двадцать минут, что он сидел внизу, стал горьким и противным, но он всё равно пил. Он вздыхал. Смотрел на серое небо и на море, которое оттуда казалось бесконечным. — Ведёшь себя как маленький, — говорил он себе. — Испугался, спрятался. Никто не слышал. Никто не видел. Только ветер трепал его волосы и чайки кружили где-то далеко. Но он ничего не мог с собой поделать. Потому что страх был сильнее. Сильнее обещаний. Сильнее того, что он хотел сказать. Сильнее того, что он чувствовал. Хисын боялся. Боялся своей силы. Боялся того, что она может сделать. Боялся, что однажды она вырвется наружу — и он не сможет её остановить. Боялся смотреть Сону в глаза. Боялся, что увидит там то, что не готов принять. Боялся, что Сонхун узнает. Боялся, что всё это рухнет. Но самое страшное — он боялся, что оно уже рушится. Дома он пытался колдовать. Закрывался в комнате, садился на кровать, смотрел на стакан с водой на столе. «Поднимись», — думал он. Ничего. «Остановись». Ничего. Он открывал окно, звал ветер. Ветер приходил — холодный, солёный, с моря. Но не слушался. Просто дул, как дул всегда, не обращая внимания на его желания. Хисын сжимал кулаки, злился, хотел разбить что-нибудь — но даже это не помогало. Он смотрел на свои руки и не понимал, что с ними не так. Чонвон стоял напротив. Каждый вечер, когда Хисын открывал шторы, чтобы впустить в комнату последний свет, он видел его силуэт. Сосед сидел на подоконнике, смотрел прямо на него. Не мигая. Не отводя глаз. Сначала Хисын пытался игнорировать. Потом — кивать, здороваться. Чонвон кивал в ответ, но не отворачивался. Это было жутковато. Не угрожающе — скорее... понимающе. Как будто Чонвон знал что-то, чего не знал он сам. И ждал, когда Хисын будет готов спросить. На третий день Хисын не выдержал — дёрнул штору, задвинул до упора. И сел на кровать, обхватив колени руками. В комнате было тихо. Только звёзды на потолке светились тусклым зелёным. Ту книгу мамы, которую он нашел несколько дней назад. Хисын перечитал трижды за ночь — шепотом, водя пальцем по строчкам. Заклинания, рисунки, описания ритуалов. Всё выглядело таким чужим, ненастоящим — и в то же время маминым почерком. Мама, которая варила ему суп, проверяла домашку, покупала одежду. Мама, которая была ведьмой. Хисын закрыл книгу, убрал обратно в коробку. «Она хотела, чтобы я не знал, — подумал он. — Она бежала от этого города, чтобы защитить меня. А я сам сюда приехал». Горечь подкатила к горлу. Бабушка заметила, что он изменился. Стал молчаливым, бледным, почти не ел. Но не спрашивала — только смотрела долгим взглядом, когда он проходил мимо. — Всё в порядке? — спросила она однажды, когда он отказался от ужина. — Устал, — ответил Хисын. — Сессия скоро. — У тебя в ноябре сессия? — Контрольные, — соврал он. Бабушка не поверила, но спорить не стала. Он хотел поговорить. С бабушкой, с Сонхуном, с Сону — с кем угодно. Но Сону сказал тогда, в кафе: «Никому, пока сам не поймёшь. Бабушке нельзя, другим — тем более. Мы не знаем, кто на нашей стороне». «Подставлять их не хочу», — думал Хисын. И молчал. А поговорить с ними он тем более не мог себя заставить. На крыше он просиживал всё свободное время. Серое небо над головой, чайки, которые кружили где-то у моря, и ветер — всегда ветер. Хисын привык к нему. Он уже не замечал, как тот треплет волосы, как холодит щёки, как забирается под куртку. Здесь, наверху, можно было дышать. Не глубоко, но хотя бы не задыхаться. Он доставал телефон, пролистывал ленту. Смотрел на фотографии мамы — где они смеются на фоне их старого дома, которого больше нет. Писал друзьям в Сеул. Коротко. Без деталей. «Всё нормально. Учусь. Скучаю». Они отвечали: «Держись», «Приезжай», «Мы скучаем». Но никто не знал. Никто не мог помочь. Он сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к холодному парапету, и чувствовал себя камнем. Тяжёлым. Бесполезным. Одиноким. И в этот момент — тихий голос. — Ты здесь? Хисын поднял голову. Перед ним стоял Чонвон. Из ниоткуда — дверь не скрипела, шагов не было слышно. Просто стоял, как будто всегда здесь был. Кошачьи глаза смотрели спокойно, чуть прищуренно. В руках — два стаканчика с кофе. — Как ты... — начал Хисын. — Искал тебя, — перебил Чонвон, садясь рядом без приглашения. Протянул один стаканчик. — Держи. Хисын взял. Кофе был горячим — почти обжигающим. Пахло корицей и чем-то сладким. Он не спрашивал, откуда Чонвон знает, что он пьёт. Просто принял. — Ты пропал, — сказал Чонвон, глядя вперёд. — Не хочу никого видеть. — Я заметил. Они помолчали. Чонвон не давил, не спрашивал, не лез с советами. Просто сидел рядом, и этого было достаточно. Ветер трепал его чёрные волосы, и Хисын заметил, как спокойно Чонвон держится — как будто время здесь не имеет значения. — Я знаю, — сказал Чонвон тихо. — Что? — Про тебя. Про магию. Хисын замер. Чашка дрогнула в руках. — Сону сказал? — Сону не говорит лишнего, — Чонвон повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не страх, а понимание. — Я сам видел. На вечеринке. Ты остановил время — все замерли, кроме нас. А потом вернул всё на место. Это не скрыть от того, кто умеет смотреть. Плюс мы круг, мы связаны. Хисын сглотнул. — Ты не боишься? — Чего? — Меня. Чонвон усмехнулся — уголками губ, без насмешки. — Я сам не простой. У всех нас свои скелеты в шкафу. Он замолчал, отпил кофе. — Я не собираюсь тебя уговаривать, — сказал он спустя минуту. — Но совет дам. Не прячься. От нас — тем более. — Я не готов. — Никто не готов, — Чонвон выпустил пар из чашки. — Но это не значит, что можно сбегать. — Я не умею, — голос Хисына дрогнул. — Пытался — не получается. — Придёт время — получится, — Чонвон повернулся к нему, и в его взгляде появилась твёрдость. — Просто не заставляй себя. Сила не любит страха. Она любит спокойствие. И веру. Хисын опустил голову. — А если я никогда не поверю в себя? — Тогда будем верить за тебя, — сказал Чонвон просто. — Мы же круг. Они сидели молча. Кофе остывал, солнце медленно клонилось к закату, окрашивая море в багровый. Где-то внизу шумел университет, но здесь, наверху, была тишина. Настоящая тишина, в которой можно было дышать. — Пойдём, — Чонвон встал, стряхнул невидимую пыль с джинсов. — Завтра новый день. — А если я опять не смогу? — тихо спросил Хисын. — Сможешь. — Откуда ты знаешь? Чонвон обернулся. В свете заката его глаза казались почти золотыми. Он улыбнулся — впервые за весь разговор. — Потому что я тоже боялся, — сказал он. — Мы все боялись. Все, кроме Рики, может быть. Но он просто обезбашенный дурак. А я — нет. Я знаю, что страх — это не слабость. Это начало. Ты уже начал, Хисын. Не останавливайся. Он открыл дверь, пропуская Хисына вперёд. И они вместе спустились вниз — в шумный коридор, где пахло едой и духами, где кто-то смеялся, кто-то спорил, где жизнь продолжалась. Обычная жизнь, которая больше не была обычной. И Хисын впервые за несколько дней почувствовал, что он не один. Что есть кто-то, кто видит его насквозь — и не отворачивается.