Наследие теней

В комнате было полутемно — плотные шторы не пропускали октябрьское солнце. На полу валялась одежда: джинсы, футболки, куртка Чонсона, которую он снял ночью и бросил, даже не взглянув. Под одеялом было тепло. Чонсон лежал на спине, смотрел в потолок и перебирал пальцами светлые волосы Рики. Тот прижимался к его плечу, дышал ровно, но не спал — Чонсон чувствовал, как ресницы щекочут кожу. — Ты сводишь меня с ума, — сказал Чонсон тихо. Голос был хриплым, сонным, но в нём звучало что-то большее, чем просто удовлетворение. Рики усмехнулся, не открывая глаз. — Больше чем твоя девушка? Чонсон замер. Палец, который гладил Рики по затылку, остановился. — Не начинай, пожалуйста. Рики поднял голову. Посмотрел на Чонсона — сверху вниз, с вызовом, с лёгкой усмешкой, за которой пряталось нечто совсем другое. Боль. Ревность. Страх, что его используют. — Я просто спросил, — сказал он беззаботно. — Мы же говорим друг другу правду? Чонсон сел, отодвинулся. Одеяло сползло, открывая голые плечи, татуировку на ключице — маленькую, в виде волны, которую он набил в семнадцать лет. — Не порти момент, — сказал он. — Какой момент? — Рики тоже сел, обхватил колени руками. — Мы трахаемся, когда твоей девушки нет рядом, а утром притворяемся, что ничего не было. Это называется «момент»? — Рики... — Я не жалуюсь, — перебил Рики быстро, слишком быстро. — Мне нравится. Ты хорош в постели. В моей жизни одна из немногих радостей. Он улыбнулся — ярко, солнечно, как будто не было ночи, как будто не было этих слов, как будто его сердце не разрывалось на части. Чонсон посмотрел на него. Хотел сказать что-то ещё — может быть, правду. Может быть, «я тоже чувствую». Но вместо этого он кивнул, потянулся за футболкой, натянул через голову. — Мне пора. — Знаю, — Рики спрыгнул с кровати, голый, спокойный, прошёлся по комнате, собирая разбросанную одежду. — Душ на первом этаже. Вода горячая, полотенца в шкафу. — Спасибо. — Не благодари, — Рики бросил ему джинсы. — Это просто дружеский сервис. Чонсон оделся молча. Не обнял на прощание. Не поцеловал — они целовались только перед, а не после. Только короткое «увидимся в универе» и звук закрывающейся двери. Рики стоял у окна, смотрел, как Чонсон садится в машину и уезжает. Дождался, пока серая точка скроется за поворотом. Потом медленно сполз по стене на пол. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Идиот, — прошептал он. — Влюблённый идиот. Никто не услышал. Никто не увидел, как его глаза наполнились слезами. В комнате запахло горелым. Край шторы тлел, оставляя чёрную каёмку на светлой ткани. Рики затушил её взмахом руки, встал, вытер лицо и пошёл в душ. Как будто ничего не случилось. Как будто он не разбит.

🔮

Аудитория гудела ровно, как старый холодильник. Профессор Ким выводил на доске схемы, которые никто не разбирал, кроме, кажется, Хисына. Он сидел на втором ряду, близко к доске, и писал конспект — аккуратно, почти каллиграфически. Тонкие пальцы сжимали ручку, голова чуть наклонена, винные волосы падают на лоб. Ничего особенного. Просто студент на лекции. Сонхун сидел рядом. Не тесно, но достаточно близко, чтобы их локти почти касались. Он не писал — он смотрел на Хисына. Хисын чувствовал этот взгляд. Краем уха слышал, как Сонхун что-то шепнул ему на ухо — неважно что, просто воздух, который коснулся щеки и заставил его улыбнуться. Хисын улыбнулся в ответ, коротко, краем губ, и снова уткнулся в тетрадь. Сонхун не отставал. Через минуту он протянул Хисыну жвачку. Ещё через минуту — поправил его ручку, которая скатилась на край стола. Ещё через минуту — написал что-то на полях его тетради. Хисын прочитал, усмехнулся, дописал свой ответ. Со стороны они выглядели как старые друзья, которые рады быть вместе. Как те, кому легко. Кому хорошо. С задней парты на них смотрели. Сону сидел один. Сонхун снова устроился с Хисыном, не спросив, не предложив пересесть. Просто — «я сяду там». И ушёл. Оставил Сону на задней парте, как какую-то вещь, которую можно положить и забыть. Сону сжимал ручку так, что она трещала. На лекцию он не смотрел уже полчаса — он смотрел на них. На Хисына, который пишет, и Сонхуна, который смотрит на Хисына. На их улыбки. На их шепот. На то, как легко Сонхун касается его плеча, как будто имеет на это право. Кровь прилила к вискам. Где-то под рёбрами зажгло. «Что это? — подумал Сону. — Злость? Обида?» Сонхун — его парень. Они два года вместе. Сону имеет право ревновать. Конечно, он ревнует Сонхуна к Хисыну. Вон как тот лыбится, как расцвёл. Раньше Сонхун на парах спал, а теперь глаз не сводит. Да. Он ревнует своего парня. Но почему тогда взгляд его то и дело ловил не Сонхуна, а Хисына? Почему он смотрел на то, как Хисын поправляет волосы, как улыбается, как облизывает губы, когда задумывается? Почему заметил, что на нём сегодня чёрная толстовка, которая делает его плечи шире, а талию уже? Сону отдёрнул себя. «Нет. Мне просто не нравится, что они так близко. Не нравится, что Сонхун его трогает. Не нравится, что Хисын принимает эту нежность, как должное. Вот и всё». Он почти поверил. — Ты чего такой хмурый? — спросил Джеюн на перемене, подсаживаясь к нему. — Голова болит, — буркнул Сону, пряча телефон в карман. — От ревности? Сону резко повернулся. — Чего? — Я пошутил, — Джеюн поднял руки. — Ты смотрел на них полторы пары. Трудно не заметить. — Я смотрел на доску. — Доска с другой стороны, — Джеюн вздохнул. — Слушай, я не лезу. Но если хочешь поговорить... — Не хочу. Джеюн пожал плечами, отошёл. Сону снова уставился вперёд. Хисын и Сонхун стояли у окна, что-то обсуждали, и Хисын смеялся — громко, запрокинув голову, как будто забыл, что он здесь новенький, что у него горе, что он должен быть тихим и незаметным. Сону вдруг с ужасом понял, что ему нравится этот смех. Слишком сильно. — Чёрт, — прошептал он. И отвёл взгляд.

🔮

Вечер выдался тёплым для октября. Солнце уже садилось, но море всё ещё ловило последние лучи, переливаясь медью и золотом. Хисын гулял по набережной в новой куртке, чёрной, с поднятым воротником, и чувствовал, как ветер треплет волосы. Здесь стало его любимым местом. Тишина, чайки, запах соли. Ноги сами привели его к кафе «DAL». Он остановился у входа, заглянул внутрь. За стойкой суетился Сону — светлые волосы падают на лицо, чёлка лезет в глаза, но он не убирает, сосредоточенно протирает чашки. Никого больше. Хисын толкнул дверь. Колокольчик над входом звякнул. Сону поднял голову, узнал его — и тут же снова уставился в чашку. Будто не заметил. — Добрый вечер, — сказал Хисын, усаживаясь за барную стойку. — Добрый. — Можно капучино, пожалуйста. — Оплати сначала. Хисын протянул карту. Сону взял, не глядя, приложил к терминалу, вернул. Всё молча. Хисын смотрел, как он засыпает кофе в рожок, как прессует таблетку, как вставляет в кофемашину. Движения быстрые, резкие, но точные. — У тебя сегодня хорошее настроение? — спросил Хисын. — Отличное. — Правда? Не похоже. — А на что похоже? — На то, что ты хочешь меня спихнуть с табуретки. Сону усмехнулся — одними губами, без радости. Долил молоко, зашипел пеной, поставил чашку перед Хисыном. — Забирай, и будь здоров. Хисын не торопился уходить. Обхватил чашку руками, подул на пенку. — Сонхун сказал, что ты классно играешь на гитаре. — Сонхун много чего говорит. — И что ты злишься, когда его хвалят другие? Сону на секунду замер. Потом снял полотенце, медленно протёр стойку. — А вот это уже не твоего ума дело, сеульский красавчик. — Видишь? Снова колкость. Сону положил полотенце, упёрся ладонями в столешницу, наклонился вперёд. — Хочешь правду? — голос стал тихим, почти шипящим. — Ты бесишь меня. Бесит твоё лицо, твоя вечная вежливость. То, как Сонхун на тебя смотрит. Как он тает, боже мой. Как будто ты принц на белом коне прискакал в нашу дыру. Хисын отставил чашку. — Принц — это ты сказал или он? — Маленькая разница. — Тогда не понял, — Хисын смотрел прямо. — Ты бесишься, потому что я с ним общаюсь? Или потому что меня это как будто не касается? Сону не ответил. Взял другую чашку, начал тереть её так, будто хотел стереть краску. — Потому что он...близкий для меня человек. И ты... — он запнулся, проглотил фразу. — Что я? — Ничего. Забирай кофе и уходи, Хисын. Хватит на сегодня с тебя колкостей. Хисын хотел что-то сказать — не успел. Дверь распахнулась, колокольчик зазвенел, и в кафе влетела девочка. Лет тринадцати, щекастая, с таким же разрезом глаз, как у Сону, только светлые волосы заплетены в хвост. Она улыбалась во весь рот, в руках — тетрадь. — Хён! — крикнула она. — Я получила! Высокий балл! Сону вылетел из-за стойки, словно его пружина подбросила. Подхватил девочку, закружил, прижал к себе. Лицо его — Хисын никогда такого не видел — стало открытым, почти нежным. Исчезли иголки, колкость, холод. Остался просто старший брат, который любит сестру больше жизни. — Умница моя, — Сону гладил её по голове, уткнувшись носом в макушку. — Я же знал! Я же говорил! Девочка смеялась, обнимала его за шею, а потом покосилась на Хисына, притихшего за стойкой. — Ой, а это кто? — Это? — Сону выпрямился, поправил девочке хвост. — Никто. Посетитель. — Красивый, — сказала она шепотом, но достаточно громко, чтобы Хисын услышал. — Юми! — одёрнул Сону. — Что? Правду говорю. Хисын улыбнулся. Взял чашку, сделал глоток — капучино уже остыл. — Это твоя сестра? — спросил он. — Да, — Сону бросил на него короткий взгляд. — Ким Юми. Учится в средней школе. И вообще она здесь ни при чём. — Всё я при чём, — Юми высунула язык Сону, подбежала к Хисыну. — Вы из Сеула, правда? Хён говорил. А как вас зовут? — Ли Хисын. — Ого, красивое имя. А вы встречаетесь с моим братом? — Юми! — голос Сону сорвался на фальцет. Хисын закашлялся. — Мы просто... однокурсники. — Ага, просто, — Юми закатила глаза с такой взрослой интонацией, что Хисын невольно рассмеялся. — Я ухожу, хён. Только хотела похвастаться. — Уже похвасталась, — Сону чмокнул её в макушку, подтолкнул к двери. — Иди, а то отцу скажу, что ты конфеты таскаешь. — Не скажешь! — Юми уже была на пороге. — Пока, красивый однокурсник! — Пока, — ответил Хисын. Дверь закрылась. Тишина в кафе стала другой. Сону вернулся за стойку, взял полотенце, начал яростно вытирать уже чистую поверхность. — Хорошая у тебя сестра, — сказал Хисын. — Лучшая. — И ты с ней... другой. Сону остановился. — Я со всеми разный. — Я заметил. — И что? — Ничего, — Хисын допил кофе, поставил чашку. — Спасибо. Вкусный кофе. — Я профи. Хисын встал, застегнул куртку. — Спокойной ночи, Сону. — Ага. На пороге он обернулся. Сону смотрел в окно, на море. Профиль его был острым, светлые волосы падали на лицо — «лисьи» глаза, пухлые губы, которые он не красил, но они всё равно были яркими. Красивый. Злой. И такой живой. «Интересно, — подумал Хисын, — он тоже смотрит на меня, когда я не вижу?» Он вышел. Колокольчик звякнул. — Хисын, — донеслось изнутри. Он обернулся. Сону стоял у окна. — Если хочешь, — голос его был глухим, почти стеснительным, — приходи ещё. Завтра снова моя смена. Хисын кивнул. — Приду. И пошёл к машине, чувствуя, как улыбка расползается по лицу.

🔮

Лес за городом встречал тишиной. Дом стоял на поляне, скрытый вековыми соснами. Когда-то он был чьей-то гордостью — двухэтажный, с резными наличниками и крыльцом, которое помнило десятки ног. Теперь дерево почернело, стёкла в окнах запылились, а крыша местами провалилась. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то сладковато-пряным — может, травами, которые кто-то развесил на балках много лет назад. Сейчас здесь было тепло. В камине горел огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены. Посередине комнаты стоял старый кожаный диван — потёртый, с протёртыми подлокотниками, но всё ещё удобный. Напротив — два кресла, такие же старые, с высокими спинками, обитые тёмно-коричневой кожей, которая лоснилась от времени. На полу — потертый ковёр, на стенах — плакаты с символами. В углу — деревянный сундук, запертый на тяжёлый замок, и полки с банками. Травы. Камни. Свечи. Место силы. Место тайн. Шесть человек сидели в полумраке. Сонхун — в кресле, прямой, сосредоточенный. Сону — на диване, поджав ноги. Джеюн и Чонсон расположились на старых подушках на полу, Чонвон — на подоконнике, приоткрыв окно, чтобы впустить свежий воздух. Рики стоял у стены, прислонившись плечом к косяку. — Ему нужен толчок, — сказал Рики. — Рики, мы обсуждали, — устало ответил Сонхун. — Я не про дым. Про что-то другое. Событие. Встряску. — Например? — подал голос Джеюн. — Не знаю. Пусть он увидит что-то, что нельзя объяснить. Может, Джеюн специально поранится, а Чонсон его вылечит. На глазах. — Или ты подожжёшь что-то, — добавил Чонсон, не глядя на Рики. — Вариант. — Плохой вариант. Сонхун потёр переносицу. — Мы не можем его пугать. Не можем заставлять. Он должен сам захотеть узнать правду. — А если не захочет? — спросил Чонвон от окна. — Захочет, — ответил Сонхун. — Рано или поздно. Слишком много странного вокруг. Сону молчал. Смотрел в огонь, не участвовал в споре. Сонхун повернулся к нему, положил ладонь на его колено — по-свойски, привычно, как делал сотни раз. Сону отдёрнул ногу. Движение было быстрым, почти рефлекторным. Он даже не посмотрел на Сонхуна — продолжал смотреть на огонь, как будто ничего не случилось. — Я думаю, — сказал он, — нам нужно просто быть рядом. Не давить. Когда он будет готов — сам придёт. Сонхун убрал руку. Ничего не сказал, но челюсть сжалась. Никто из круга не заметил. Только Джеюн, сидевший на полу, перевёл взгляд с одного на другого и опустил глаза. Разговор ушёл в другую сторону. Рики снова спорил, Чонсон его осаживал, Чонвон предлагал поискать в книге матери Сонхуна. Время тянулось. На выходе, когда все уже расходились по машинам, Сонхун перехватил Сону у крыльца. — Что за хрень? — спросил он тихо, но жёстко. — Не понял? — Ты отдёрнул ногу. При всех. Как будто... — Как будто что? — Сону высвободил руку. — Как будто я чужой. — Сонхун, не сейчас. — А когда? Мы два года вместе. Я замечаю, когда ты меня избегаешь. — Я тебя не избегаю. — Ты не ночевал у меня три дня. Отводишь взгляд. И этот цирк с коленом — что это было? Сону отступил на шаг, скрестил руки на груди. — Хочешь правду? — Давно. Сону посмотрел ему в глаза. В темноте они казались чёрными. — Ты флиртуешь с Хисыном. — Что? — Сонхун моргнул. — Я видел. На парах, в столовой, на набережной. Глазки, улыбочки, прикосновения. Ты смотришь на него как на... — Как на кого? — Как на того, кто тебе нравится. Сонхун замер. Потом медленно выдохнул. — Сону. — Я не слепой. — Это дружба. — Ты не дружишь. Ты таешь. — А ты ревнуешь, — сказал Сонхун. — Но ревнуешь не меня. Сону вздрогнул. — Что? — Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как следишь за ним в аудитории, как специально садишься так, чтобы он попал в поле зрения? — Я... — Не ври себе, — Сонхун шагнул к нему, взял за плечи. — И не ври мне. Сону сбросил его руки. — Я ничего не... — Сону. Тишина повисла между ними. Лес шумел, где-то ухала сова, и было слышно, как море дышит вдалеке. — Поехали ко мне, — сказал Сонхун. — Я скучаю. Сону поднял голову. Взгляды встретились. Долгие, тяжёлые. — Ладно, — сказал он. — Поехали.

🔮

День выдался тяжёлым. Профессор Кан — женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом — вызвала Хисына к доске, заставила решать задачу, которую они ещё не проходили, потом сказала «неудовлетворительно» и добавила: — Завтра с утра жду индивидуальный проект. Тема — стратегический анализ малого бизнеса в прибрежных городах. Объём — десять страниц. Хисын открыл рот, чтобы сказать, что это невозможно, но профессор уже смотрела в другую сторону. Сонхун шепнул: «Не спорь — хуже будет». Хисын сжал зубы. Выходя из университета, он чувствовал, как в голове гудит. Усталость. Раздражение. Желание забиться в угол и не вылезать до утра. Он выехал на главную дорогу, когда небо уже начало темнеть. Октябрьский день умирал быстро, уступая место холоду и туману. Хисын включил фары, музыку сделал тише — думал о проекте, о профессоре, о том, что завтра придётся просить помощь у Сонхуна, потому что сам он не справится. Машина медленно ползла по знакомой улице. Оставалось пять минут до дома. И тут он увидел свет. Мигающий, синий, тревожный — полицейские машины перекрыли проезд. За лентой оцепления толпились люди — человек двадцать, не меньше. Кто-то плакал, кто-то просто смотрел, прикрыв рот ладонью. Хисын сбавил скорость, припарковался у обочины. Выключил двигатель, вышел. — Что случилось? — спросил он у женщины в пальто. — Не знаю, — ответила та, не оборачиваясь. — Кто-то кричал. Муж, говорят, вернулся, а она... Женщина не договорила. Хисын протиснулся вперёд. Сквозь плечи, сквозь спины, сквозь шепот. Увидел носилки. Черный пакет, под которым угадывались очертания тела. Рука, свисающая вниз — бледная, неподвижная, с длинными пальцами. В животе похолодело. — Чонвон? — окликнул он. Сосед стоял в первом ряду. Не плакал, не шептался. Просто смотрел — широко открытыми глазами, как будто пытался разглядеть что-то, что было скрыто от других. Хисын хлопнул его по плечу. Чонвон вздрогнул, повернулся. — Не заметил тебя, — сказал он. — Что случилось? — спросил Хисын, кивнув на носилки. Чонвон помолчал. Потом сказал тихо, почти без интонации: — Женщине нанесли тринадцать ножевых ранений. Ночью. Муж вернулся из командировки утром... нашёл её. Хисын охнул. — Видимо, маньяк какой-то. Чонвон усмехнулся — невесело, одними уголками губ. — Не просто маньяк. Её тело лежало на пентаграмме. Хисын на секунду замер. Слова — странные, почти выдуманные — повисли в воздухе. «Пентаграмма». Он слышал это только в кино. Про сверхъестественное, про сатанистов, про всякую чушь, которой не место в реальной жизни. — Значит, сатанист, — сказал он после паузы. Чонвон кивнул. — Ага. Они отошли от толпы. Хисын посмотрел на соседа — бледного, молчаливого, с руками, засунутыми глубоко в карманы куртки. — Тебя подвезти? — Да, буду не против, — Чонвон устало улыбнулся. — У меня нет машины. Они сели в автомобиль. Хисын завёл двигатель, включил печку — вечера становились холодными. Чонвон пристегнулся, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. — Как тебе в городе? — спросил он, не открывая глаз. — Ты уже месяц здесь. Обжился? Хисын вырулил на главную дорогу. — Ну почти, — он усмехнулся. — Только не могу с профессором Кан. Она меня не долюбливает. Задала проект сделать за одну ночь. Стерва. Чонвон открыл один глаз. — Нет, как раз таки ей нравятся симпатичные мальчики. — Старая развратница, — рассмеялся Хисын. И этот смех — первый за весь день — прозвучал неожиданно легко. Чонвон усмехнулся, закрыл глаз снова. Они доехали за пять минут. У ворот дома бабушки Хисын заглушил двигатель. — Заходи как-нибудь в гости, — сказал он. — Мы же соседи. Чонвон открыл дверь, выбрался наружу, наклонился к окну. — Спасибо. И удачи с проектом. — Пригодится. Чонвон кивнул, пошёл к своей калитке — тёмной, высокой, с кованой ручкой. На крыльце он обернулся, посмотрел на Хисына долгим взглядом, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Только махнул рукой и скрылся за дверью. Хисын посидел ещё минуту. Посмотрел на небо — чистое, звёздное, холодное. Подумал о женщине с тринадцатью ранениями. О пентаграмме. О сатанистах. — Как в кино, — сказал он себе. И пошёл домой.

🔮

Хисын сидел в мягком кегуруми хомяка — капюшон с ушками, большие щёки, лапки-рукава — и чувствовал себя нелепо. Но кегуруми грел, а в доме бабушки почему-то всегда было прохладно, даже когда включили отопление. Перед ним на столе валялись листы. Семь. Девять. Двенадцать. Все исписанные, перечёркнутые, измятые, разорванные. Мусорное ведро переполнилось, бумаги лежали на полу, свисали с краёв. — Да что ж такое, — прошептал Хисын, грызя колпачок ручки. Профессор Кан требовала стратегический анализ малого бизнеса. Десять страниц. Формулы, расчёты, выводы. Всё, что Хисын ни писал, выглядело ерундой. Он чувствовал себя первокурсником, который впервые сел за курсовую, хотя учился уже второй год. Нога дёргалась. Пальцы барабанили по столу — тук-тук-тук, тук-тук-тук. — Ненавижу, — сказал он. Схватил очередной лист, сжал, бросил в ведро. Мимо. Лист упал на пол. — И тебя ненавижу! — рявкнул Хисын. В голове налилось что-то горячее. Раздражение переполнило чашу. Он резко вскинул голову, глядя на стопку бумаг — ещё чистых, лежащих на краю стола — и в этот момент стопка взлетела. Бумаги разлетелись по комнате, как стая испуганных птиц. Зашуршали, закружились, упали на кровать, на шкаф, на пол. Хисын чуть не упал со стула. Сердце забилось где-то в горле. Он замер, уставившись на пустой стол, потом на бумаги — белые листы на бежевом ковре. Медленно поднял руку. Посмотрел на ладонь. — Я... — он сглотнул. — Я просто рукой. Не заметил. Но рука была пуста. И он не двигал ею. Совсем. «Переутомление, — подумал Хисын. — Недосып, стресс. Скорость ветра... сквозняк. В доме сквозняк». Он встал, шатаясь, поправил капюшон с хомячьими ушами, спустился на первый этаж. На кухне было темно. Бабушка ещё не вернулась из Пусана — заседание Совета затянулось. Хисын поставил чайник, достал из шкафа банку с растворимым кофе. «Господи, какой же я идиот, — думал он, насыпая гранулы в кружку. — Не сделаю эту работу — поставят неуд. А зачем мне неуд? Я всегда был лучшим. В школе, в университете. Всегда». Чайник закипел. Хисын залил кофе, размешал, подул на пар. Где-то в голове мелькнула мысль: «Попросить помощи». Но у кого? Сонхун неплохо разбирается в менеджменте, но его подход — теория, формулы, скука. Сону же... Сону лучший в группе. И у него бизнес с отцом. Он знает практику. Хисын отхлебнул кофе — горько, обжигающе. «Позвонить ему?» Мысль была такой же горькой. Сону бесится, когда Хисын рядом. Наверняка откажет. Или съязвит так, что захочется провалиться сквозь землю. К тому же уже девять вечера. Стыдно. Хисын вытер взмокший лоб лапкой кегуруми. «Нет. Не буду». Он поднялся на второй этаж. Сел за стол. Снова взял ручку. Ничего не выходило. Снова. Снова. Через полчаса он выл от отчаяния. — Чёрт с ним, — сказал он вслух. Достал телефон, нашёл чат факультета, пролистал до контакта «Ким Сону». Палец завис над кнопкой вызова. — Я идиот, — сказал он. Нажал. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. — Алло? — голос сонный, с хрипотцой. — Сону? Это Ли Хисын. Пауза. — Кто? — Хисын. Мы учимся вместе. Я по менеджменту. Новенький. — Я знаю, кто ты, — голос Сону стал осторожным. — Чего надо? — Мне... — Хисын запнулся. — Мне нужна помощь. — С чем? — С проектом. Профессор Кан задала стратегический анализ. Я не понимаю, как его сделать. Ты лучший в группе... — он сглотнул. — И у тебя бизнес с отцом. Я подумал... — Ты подумал, что я должен бросить свои дела и помогать тебе в девять вечера? — Нет, я... — Ладно, — сказал Сону. Неожиданно. — Что? — Я сказал — ладно. Жди. — Как ждать? — Как обычно. Открывай дверь. Я приеду. — Но ты адрес... — Знаю адрес. Город маленький и конечно я знаю, где живёт твоя бабушка, — голос Сону стал чуть мягче. — Через полчаса. И, Хисын? — Да? — Ты кофе сделай. Покрепче. Иначе я усну на твоём проекте. И сбросил вызов. Хисын смотрел на потухший экран. Уши горели. Ровно через тридцать минут в дверь постучали. Хисын, всё ещё в кегуруми хомяка, открыл. На пороге стоял Сону — в чёрной куртке, белых кроссовках и с коробкой пиццы в руках. — Привет, хомяк, — сказал он. — Я не... — начал Хисын. — Ты в кегуруми с ушами. Ты хомяк. Хисын покраснел, но посторонился, пропуская гостя. Сону прошёл внутрь, огляделся, сбросил кроссовки, аккуратно поставил их у порога. — Нормальный дом, — сказал он. — Уютно. — Бабушка старается, — ответил Хисын. Они поднялись на второй этаж. Сону вошёл в комнату, оглядел бардак на столе, скомканную бумагу на полу, и покачал головой. — Ты конспекты не пробовал писать? — Очень смешно. Сону поставил пиццу на единственный свободный участок стола, стянул куртку, повесил на спинку стула. Остался в простой белой футболке, и Хисын вдруг заметил, какой он, чёрт возьми, стройный. Тонкая талия, ключицы, плечи — будто художник рисовал. — Кофе, — напомнил Сону. — Как обещал. — Сейчас. Хисын сбегал на кухню, принёс две кружки. Сону уже сидел за столом, листая наброски Хисына. — Ужас, — сказал он. — Полный ужас. Ты даже введение не дописал. — Я знаю. — Ладно, — Сону открыл ноутбук Хисына, ввёл свою учётную запись, открыл нужную программу. — Смотри. Десять минут лекции. Потом будешь делать сам. И он начал объяснять. Через час проект был на половину готов. Сону оказался терпеливым учителем — не тем злым колючим парнем, который показывал язык в аудитории. Он говорил ровно, спокойно, иногда смеялся над ошибками Хисына, но без злости. Разбирал формулы, показывал примеры, рассказывал о своём опыте. — Твой отец... — начал Хисын. — Не отвлекайся. — Я просто хотел спросить, легко ли работать с отцом? Сону помолчал. — Когда он не лезет в мою личную жизнь — легко. — А он лезет? Сону усмехнулся. — Постоянно. Они допили кофе, съели полпиццы. На часах было одиннадцать, когда Сону встал. — Завтра доделаешь сам, — сказал он. — У тебя уже есть основа. — Спасибо, — Хисын проводил его до дверей. — Не благодари. Я сделал это ради себя, — Сону надел куртку. — Если ты завалишь проект, староста группы будет выглядеть плохо. — Ты староста? — А ты не знал? — Сону поднял бровь. — Нет. — Вот такой ты новенький, — он усмехнулся, открыл дверь. — Пока, хомяк. — Пока, — ответил Хисын. Дверь закрылась. Он прислонился к стене и выдохнул.

🔮

Ночной Чамыйон был пустым и тёмным. Фонари на набережной горели тускло, их свет отражался в чёрной воде, как расплавленное золото. Сону вёл машину одной рукой, второй сжимал руль так, что костяшки побелели. В голове шумело. Он думал о проекте, о профессоре Кан, о том, что завтра нужно будет встать в семь. Но всё это было где-то на периферии, а в центре, ярко и остро, горел образ Хисына. Хисын в этом дурацком кегуруми хомяка. Сону усмехнулся, сам от себя злясь. Уши торчат, капюшон съехал набок, щёки и без того милые, розовые, а тут ещё искусственный мех добавляет объёма. Смешно. По-детски. Нелепо. Но мило. Чёрт возьми, мило. Сону вспомнил, как Хисын сидел рядом на стуле, локти на столе, голова чуть наклонена. Как слушал — внимательно, серьёзно, не перебивая. Как иногда проводил ладонью по лицу, когда уставал, и кегуруми лапка закрывала пол-лица. Как облизывал губы. Сону зажмурился на секунду. Пухлые. Розовые. Мама его учила не смотреть на чужие губы — неприлично. Но Хисын облизывал их постоянно, когда думал. Сначала верхнюю, потом нижнюю, быстрым движением языка. Невинно. Бессознательно. Бесило. Бесило до скрежета зубов. — Да прекрати, — сказал себе Сону вслух. Голос в пустой машине прозвучал глухо. А потом он вспомнил глаза. Оленьи. Большие. Черные, как ночь. Когда Хисын смотрел на экран ноутбука, эти глаза отражали свет монитора, и казалось, что внутри у него горит маленькая лампа. Тёплая. Уютная. Сону выругался — долго, грязно, смакуя каждое слово. — Он должен бесить меня, — сказал он стёклам. — Он уводит моего парня. Смотрит на Сонхуна. Улыбается ему. Получает его внимание. Он ударил ладонью по рулю. — Сонхун мой. Два года вместе. Я люблю его. Он хороший, заботливый... Слова застряли в горле. Потому что Сонхун не вызывал в нём этого огня. Сонхун был надёжным. Спокойным. Тёплым. Как плед зимой. А Хисын — как пожар. Искрит, горит, притягивает. С ним страшно. С ним интересно. С ним хочется быть тем, кем ты есть, а не тем, кого все ждут. — Дурак, — сказал Сону себе. — Дурак дураком. Он свернул к дому, припарковался. Не вышел сразу — посидел, уронив голову на руль. В памяти снова всплыл Хисын, когда они попрощались. Тот стоял в дверях, улыбался, свет из прихожей падал на его лицо и делал его мягче. «Спасибо, Сону. Правда». Голос тихий, хрипловатый. — Нравишься, — прошептал Сону. — Нравишься, чёрт бы тебя побрал. Он поднял голову, посмотрел на звёзды через лобовое стекло. — И что мне теперь с этим делать? Звёзды не ответили. Он вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на крыльцо. Дома горел свет — сестра не спала, ждала. Сону улыбнулся одними уголками губ. Для неё он всегда находил улыбку. — Хён! — Юми бросилась на шею. — Ты так поздно! Я волновалась. — Всё нормально, — он обнял её, поцеловал в макушку. — Просто помогал однокурснику с проектом. — Тому, красивому? — С чего ты взяла, что он красивый? — нахмурился Сону. — Я видела его в кафе. И ты говорил. — Я не говорил. — Глазами говорил, — Юми хитро улыбнулась. — Хён, ты влюбляешься? Сону отдёрнул руку. — Не говори глупостей. Иди спать. — Только не обижай его, — сказала Юми уже у двери в свою комнату. — Он хороший. Чувствуется. — Иди спать, — повторил Сону и ушёл к себе. Лёг на кровать, уставился в потолок. Влюбляется? Нет. Не может быть. Он не имеет права. Он занят. У него уже есть парень. Но сердце билось быстрее, а перед глазами всё ещё стоял Хисын в кегуруми хомяка.