Наследие теней

Прошла неделя. Хисын привыкал к Чамыйону медленно, но верно. Университет перестал быть лабиринтом, студенты перестали пялиться, профессора — вызывать тревогу. Он находил свои аудитории, сидел на лекциях, делал заметки. Обедал иногда один, иногда с Сонхуном и его компанией. Джеюн оказался удивительно тёплым, Чонвон — молчаливым, но не злым. А Сону продолжал подкалывать. Острил по поводу его сеульского акцента, его манеры одеваться, его «привычки везде опаздывать». Хисын огрызался, но беззлобно. Между ними возникло что-то — не дружба, нет. Скорее — электричество, которое искрило при каждом взгляде, при каждой случайной встрече у доски или в коридоре. Но магия не просыпалась. Хисын жил обычной жизнью обычного студента. Ничего странного, ничего сверхъестественного. Телекинез спал. Огонь не ложился ему в ладонь. Время текло, как и прежде. Рики это бесило. — Он не проявляет себя, — сказал Рики, когда они с Чонсоном вышли после пар. — Ничего. Ноль. Как будто он не из нашего мира. — Может, он просто ещё не готов, — ответил Чонсон, застегивая куртку. — Дай ему время. — Сколько? Ещё неделю? Месяц? — Рики остановился на крыльце, сунул руки в карманы. — Нам нужен круг. Полный. А он сидит и жуёт свой обед, как ни в чём не бывало. Чонсон посмотрел на него внимательнее. Рики был взвинчен последние дни — злой, дерганый, сжигал карандаши на парах. «Пирокинез», — думал Чонсон. Но знал, что дело не только в магии. Дело в них. — Не лезь, — предупредил он тихо. — Не полезу, — усмехнулся Рики. И отошёл. Чонсон не поверил. И был прав. Хисын вышел из университета, когда солнце уже клонилось к закату. День был долгим — две лекции, семинар, встреча с куратором по поводу хвостов (которых у него, к счастью, не было). Он устал, хотел есть и мечтал о душе. Машина стояла на парковке у выхода — серая, невзрачная, но надёжная. Старый седан, который мама купила три года назад. Хисын любил эту машину. Она пахла мамой — ванилью, кофе и чем-то ещё, что он не мог описать словами, но узнавал с закрытыми глазами. Он подошёл, щёлкнул брелоком — привычный писк, привычная вспышка поворотников. Открыл дверь, бросил рюкзак на пассажирское сиденье. Сел, вставил ключ в замок зажигания. Обычный вечер. Обычный день. Ничего не предвещало. И в этот момент дверца автоблокировалась. Щёлк. Звук был тихим, почти незаметным. Но Хисын услышал его отчётливо, потому что в тишине салона этот щелчок прозвучал как выстрел. Он дёрнул ручку — дверь не открылась. Дёрнул сильнее — та же глухая, мёртвая неподвижность. — Что за... — начал он и осекся. Из вентиляции повалил дым. Сначала тонкой струйкой, потом плотным белым облаком. Он не пах бензином, не пах горелой проводкой — он был без запаха, и это было страшнее всего. Потому что без запаха означало неестественно. Искусственно. — Нет, — прошептал Хисын. — Нет, только не это. Дым заполнял салон за секунды. Он обволакивал лицо, лез в глаза, в нос, в горло. Хисын закашлял — сначала тихо, потом сильнее, потом так, что грудную клетку разрывало кашлем. Он ударил кулаком по стеклу — глухой звук, стекло даже не дрогнуло. Он задёргал ручку — бесполезно. «Я заперт. Я заперт в машине. Я не могу выйти». Мысли путались. Он забыл, что он взрослый. Забыл, что он сильный. Он был просто мальчиком, который помнил запах пожара. Мама кричала в ту ночь. Он не слышал её крика — он был далеко. Но потом, в кошмарах, он слышал его каждую ночь. «Хисын! Хисын, помоги!» Она звала его. А он не пришёл. Теперь дым звал его снова. — Мама! — закричал он, колотя по стеклу обеими руками. — Мама, помогите! Кто-нибудь! Дым становился плотнее. Белый, густой, как молоко, он заполнил каждый сантиметр салона. Хисын перестал видеть панель приборов, перестал видеть свои руки на руле. Только белая пелена. И запах, который он ненавидел больше всего на свете. Запах горелого. Он задыхался. Лёгкие горели, глаза слезились, нос забился. Он перестал кричать — не потому, что не хотел, а потому, что воздух кончился. Он хватал ртом пустоту, но дым заполнял лёгкие вместо кислорода. «Я умру, — подумал он. — Я умру так же, как мама. В огне. В дыму. Один». Слёзы текли по щекам — не от боли, от отчаяния. Он бил по стеклу, царапал его ногтями, дёргал ручку, дёргал, дёргал, пока пальцы не заныли, пока ладони не покрылись ссадинами. — Помогите, — прохрипел он. — Пожалуйста, кто-нибудь... Снаружи кто-то бежал к машине. Хисын не видел — только силуэты за тонированным стеклом. Тёмные, размытые, как призраки. Он уже не надеялся. Рики стоял у дерева на краю парковки и смотрел. — Ты что творишь? — Чонсон подбежал, схватил его за плечо. — Ты с ума сошёл? — Помогаю, — ответил Рики, не отрывая взгляда от машины. — Ему нужно проснуться. Или он сгорит. — Он ещё не понял своей силы! — прошипел Чонсон. — Ему нужен триггер, а не попытка убийства! — Триггер — это страх, — Рики пожал плечами. — Сейчас он боится. Или проснётся, или нет. В машине Хисын бился в истерике. Чонсон рванул к дверце, но та была заблокирована. Рики использовал магию, чтобы закрыть её, и Чонсон не мог её открыть — не такую силу. — Открой! — крикнул он. Рики не шелохнулся. Сону возвращался к своей машине, когда увидел толпу у выхода. Кто-то кричал. Кто-то звал на помощь. Он ускорил шаг, потом побежал. И увидел Хисына. Тот колотил руками по стёклам его машины — той самой серой, на которой он приезжал каждый день. Из салона валил дым. Лицо Хисына было мокрым от слёз, глаза — безумными. — Отойди! — крикнул Сону, отталкивая какого-то первокурсника. Он дёрнул ручку. Закрыто. Сконцентрировался на секунду — мысленно приказал магии подчиниться. Замок щёлкнул. Внутренний, не механический. Рики. Этот идиот. Сону открыл дверь, и Хисын вывалился наружу, кашляя, хрипя, хватая ртом воздух. Сону упал вместе с ним, обхватив за талию, прижимая к себе, чтобы не ударился головой об асфальт. — Тихо, тихо, — шептал он, гладя Хисына по спине. — Всё кончилось. Ты вышел. Ты в порядке. Хисын дышал тяжело, прерывисто. Слёзы всё ещё текли. Он вцепился в куртку Сону и не отпускал. — Мама... — прохрипел он. — Ты не в огне, — Сону прижал его сильнее. — Ты здесь. Я здесь. Всё хорошо. Хисын поднял на него глаза — заплаканные, красные, испуганные. Кивнул. Слабый, почти незаметный кивок. Сону облегчённо выдохнул. Сонхун подбежал, когда Хисын уже сидел на асфальте. Толпа расступилась. — Я вызову эвакуатор, — сказал он, бросив быстрый взгляд на дымящийся салон. — Отвезём в мастерскую. Хисын кивнул, всё ещё не в силах говорить. — Отвези его домой, — попросил Сонхун, глядя на Сону. — Я разберусь здесь. Сону схватил рюкзак Хисына из его машины и помог ему подняться. Тот пошатнулся — ноги не держали. — Идти можешь? — Д-да, — выдавил Хисын. Голос сорванный, чужой. Сону не выпускал его талию, пока вёл к своей машине — чёрному хэтчбеку, который стоял на другой стороне парковки. Открыл пассажирскую дверь, помог сесть. Пристегнул ремень, будто ребёнка. — Я в порядке, — попытался улыбнуться Хисын. Улыбка не вышла. — Молчи уже, — буркнул Сону. Но без злости. Они ехали молча. Хисын смотрел в окно на серое море, на чаек, на двухэтажные дома, которые мелькали за стеклом. Город, который стал ему почти родным за эти две недели, сейчас казался чужим. Дым всё ещё стоял в носу. Запах горелого — в волосах. Он повернул голову и посмотрел на Сону. Тот вёл машину сосредоточенно, чуть наклонившись вперёд. Профиль у него был острым — высокие скулы, точеный нос, пухлые губы, сжатые в тонкую линию. Светлые волосы падали на лоб, хотелось их убрать. Красивый, — подумал Хисын. И удивился этой мысли, потому что она пришла в такой неподходящий момент. — Что уставился? — спросил Сону, не поворачиваясь. — Ничего, — Хисын отвернулся к окну. — Неудачник, — Сону усмехнулся. — Даже машину взбесил. Хисын коротко хохотнул. Первый звук, похожий на смех, за этот час. — Ты невыносим. — А ты нытик, — Сону включил поворотник, сворачивая к дому бабушки. — Два сапога пара. «Два сапога пара», — повторил про себя Хисын. И почему-то это не прозвучало оскорбительно. Машина остановилась у тёмно-синих ворот. Хисын отстегнул ремень, открыл дверь. Выбрался наружу. Земля под ногами была твёрдой, настоящей. Не качалась, как там, в дыму. — Спасибо, — сказал он, поворачиваясь к Сону. — Правда. Ты меня... спас. Сону пожал плечами, глядя в лобовое стекло. — Ерунда. Не хватало, чтобы ты задохнулся в нашем любимом городе. Кто будет мою еду в кафе есть? Хисын усмехнулся. Настоящая усмешка, кривая и усталая, но живая. — Хорошего вечера, Сону. — Ага, — буркнул тот. — Не задыхайся больше. Хисын захлопнул дверь, повернулся и пошёл к калитке. Не обернулся. Не видел, как Сону смотрит ему вслед — долго, пристально, пока силуэт не скрылся за дверью. Не видел, как Сону уронил голову на руль и тихо выдохнул: — Чёрт. Хисын переступил порог и закрыл за собой дверь. В доме пахло деревом и травами. Тихо. Темно. Только свет с кухни пробивался в прихожую жёлтой полосой. Хисын прислонился спиной к двери, прижал ладони к лицу и выдохнул. Трясущимися руками снял кроссовки. Поставил их на полку. Повесил куртку. «Всё нормально. Ты дома. Ты жив». Он прошёл на кухню. Бабушка сидела за столом, пила чай и читала что-то в планшете. Подняла голову — и сразу замерла. — Хисын? Что случилось? Он смотрел на неё остановившимся взглядом. Глаза красные, волосы растрёпаны, на свитере — пятна от дорожной пыли. — Машина... — начал он и запнулся. Горло сжалось. — В машине... дым. Двери заблокировались. Я не мог выйти. Бабушка встала так резко, что стул отлетел к стене. — Как?! — Не знаю, — его голос дрогнул. — Я сел, ключ повернул — и дым. Со всех сторон. Я кричал, стучал по стёклам... Думал, что умру. — Ты как выбрался? — она подошла к нему, взяла за плечи. Вгляделась в лицо. — Сону... — Хисын сглотнул. — Ким Сону. Он открыл дверь. Вытащил меня. — Ты не пострадал? — её руки шарили по его плечам, рукам, лицу — проверяли, цел ли. — Ожогов нет? Ушибов? — Нет. Я просто... — он не договорил. Бабушка обняла его. Крепко, почти больно, как тогда, на похоронах, но по-другому. Испуганно. Отчаянно. — Слава богам, — прошептала она. — Слава богам. Хисын уткнулся лицом в её плечо и наконец позволил себе расплакаться. Тихо. Без звука. Но слёзы текли, и бабушка не останавливала. Она гладила его по голове, прижимала к себе, и в какой-то момент её взгляд стал жёстким. «Это не случайность», — подумала она. Позже, когда Хисын выпил чай с ромашкой, принял душ и лёг в постель, бабушка осталась на кухне одна. Она сидела в полной темноте только с ночником у стены, сжимала в руке кружку с остывшим чаем и прокручивала в голове его рассказ. Дым. Заблокированные двери. Кто-то хотел напугать? Или убить? Или — разбудить? Она вспомнила похожие случаи. Давние. Когда ведьмы пытались пробудить силу других ведьм через страх. Кто это сделал? — она перебирала лица. Никто не подходил. Мыслей было слишком много. И все они вели в темноту. Она достала телефон, набрала номер. — Слушаю, — ответили на том конце. — У нас проблема, — сказала Хан Суми. — На Хисына напали. Пауза. Потом: — Он жив? — Да. — Потери? — Никаких. Но кто-то пытался пробудить его силу. — Или убить. — Или это, — согласилась бабушка. — Я должна знать, кто. Найди мне информацию. — Хорошо. Она сбросила вызов, отставила кружку и долго смотрела в окно на тёмное море. «Не здесь и не сейчас, — пообещала она про себя. — Ты не потеряешь ещё одного ребёнка, Хан Суми. Клянусь». А высоко наверху, в своей комнате, Хисын лежал в темноте, смотрел на неоновые звёзды и считал их снова. Один. Два. Три. Запах дыма всё ещё не выветрился из носа. Десять. Одиннадцать. Он зажмурился и представил лицо Сону. Не колкое, не усмехающееся, а то какое было в машине — сосредоточенное, красивое, почти нежное. Пятнадцать. Шестнадцать. «Спасибо», — прошептал он в пустоту. И уснул. Тем же вечером, в нескольких кварталах от дома Хисына, в комнате на втором этаже, Сонхун и Сону сидели на полу у кровати. Комната Сонхуна была такой же, как и он сам — спокойной, тёмной, с высокими потолками и старинной мебелью. На стенах висели медали за фигурное катание, на полке — книги по экономике и несколько старых дневников в кожаном переплёте. Окно выходило во двор, заросший старыми деревьями. Сейчас за ним было темно, только редкие фонари светили тусклым жёлтым светом. Сону сидел, поджав под себя ноги, и сжимал в пальцах пустую чашку. Он был напряжён — плечи застыли, челюсть сжата. — Он переступил черту, — сказал Сону голосом, в котором кипела злость. — Рики. Он чуть не убил его. — Он не хотел, — ответил Сонхун. Он сидел напротив, обхватив колени руками. — Он просто... — Что? Торопился? — перебил Сону. — Мы все торопимся. Но я не запирал никого в машине с дымом, чтобы ускорить процесс. — Это не огонь был. Дым. Он хотел напугать. — А если бы я не открыл дверь? — голос Сону дрогнул, и он сам это заметил — слишком эмоционально, слишком лично. Он замолчал, стиснул зубы. — Если бы я не сломал его замок, Хисын бы задохнулся. — Рики не прав, — сказал Сонхун мягко. — Я поговорю с ним. Но он просто хочет, чтобы Хисын наконец проявил силу. Мы все хотим. Сонхун подвинулся ближе. Протянул руку, коснулся его подбородка, повернул к себе. — Не злись на него слишком сильно. Он ещё ребёнок. — Ему семнадцать, — Сону не отстранился, но и не расслабился. — Не маленький. — И он потерял отца. У него только мать, которая вечно на работе. Рики один, как и Хисын. Может, поэтому он так хочет, чтобы круг замкнулся. Сону вздохнул, потёр лицо ладонями. — Мы все потеряли родителей, Хун. У Хисына и Чонвона вообще обоих нет. — Сону цокгул. — Ладно. Поговори с ним. Но если он ещё раз... — Поговорю, — Сонхун наклонился и поцеловал Сону — нежно, почти невесомо, в губы. — Обещаю. Сону ответил на поцелуй, но в нём не было страсти. Только усталость, только привычка, только тепло, которое уже не грело так, как раньше. Сонхун отстранился, посмотрел ему в глаза. — Всё будет хорошо. — Ты так уверен? — спросил Сону. — Должен быть. Они помолчали. Тишина в комнате стала тяжёлой, как мокрый песок. — Сонхун, — вдруг сказал Сону, не глядя на него. — Тебе нравится Хисын? Сонхун замер. — С чего ты взял? — Ты так смотришь на него, — голос Сону был ровным, почти безразличным. Но Сонхун знал его слишком хорошо, чтобы поверить в это безразличие. — Я вижу. Сонхун усмехнулся. Криво, одними губами. — А ты? Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Сону закатил глаза, отодвинулся. — Вообще-то, у меня есть ты. И меня всё устраивает. Он сказал это слишком быстро. Слишком громко. Слишком убедительно для того, кто действительно был уверен. — А у меня есть ты, — ответил Сонхун. — Мы два года вместе. Я не хочу менять наши отношения на новичков. Они оба знали, что врут. Но ни один не решился сказать правду. Сону вздохнул, потёр лицо ладонями. — Нам нужно быстрее замкнуть круг, — сказал Сонхун, меняя тему. — В книге моей мамы написано: если этого не произойдёт, мы просто не сможем контролировать свою силу. — Знаю, — кивнул Сону. — Ты мне уже говорил. — Рики теряет контроль. Я чувствую. Его огонь становится сильнее с каждым днём. Джеюн... Джеюн видит то, чего не должен. Его психометрия вырывается наружу в самые неподходящие моменты. — Сонхун помолчал. — Если Хисын не займёт своё место, мы рассыплемся. — Это понятно, — Сону поджал губы. — Но мы не можем насильно заставить Хисына. Он не знает о магии. Его мать умерла. Отец тоже. Мы все были рядом с детства, дружили. И когда сила проявились помогали друг другу. А он был всегда один. — Сону запнулся. — Мы не имеем права толкать его в пропасть, пока он сам не будет готов. Сонхун кивнул. — Я знаю. — Тогда что мы делаем? — Ждём, — ответил Сонхун. — И наблюдаем. За окном шумело море. Сону поднялся, подошёл к окну, посмотрел на тёмную воду, на редкие огни набережной. — Он хороший, — сказал он тихо. — Хисын. Не заслужил всего этого. — Никто из нас не заслужил, — ответил Сонхун. Сону обернулся. Взгляды их встретились — и в этом взгляде было всё: и невысказанная ревность, и привычка, и страх перед будущим, и надежда, которую оба прятали глубоко внутри. — Ложись спать, — сказал Сонхун. — Завтра будет новый день. — А если Рики снова что-то выкинет? — Не выкинет. Я с ним поговорю, — Сонхун помолчал. — И с Чонсоном тоже. Он должен был его остановить. — Чонсон не смог бы, — Сону покачал головой. — Ты же знаешь, как Рики на него действует. Сонхун ничего не ответил. Он знал. Знал слишком много. Сону кивнул, направился к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся. — Сонхун. — Ммм? — Ты правда не хочешь менять наши отношения? Сонхун помолчал. Несколько долгих секунд, за которые в комнате можно было расслышать, как бьётся море о камни. — Не хочу, — ответил он. Но ни один из них не знал, сколько правды в этом ответе. И сколько лжи.

🌑

На следующий день после пар Сонхун нашёл Рики в музыкальном крыле. Университетский корпус для первокурсников-музыкантов стоял в глубине парка, обложенный старыми соснами. Здесь всегда пахло деревом и тишиной, даже в разгар учебного дня. Рики арендовал одну из репетиционных комнат — маленькую, с пианино, зеркальной стеной и звукоизоляцией, которая превращала любые звуки в приглушённое эхо. Сонхун постучал, не дожидаясь ответа, вошёл. Рики сидел на подоконнике, обхватив колени руками. На коленях — телефон, в наушниках играла музыка, которую Сонхун не слышал, но ощущал как вибрацию в воздухе. Рики не поднял головы. — Выключи, — сказал Сонхун. Рики вытащил один наушник. — Чего надо? — Поговорить. — О чём? Сонхун закрыл за собой дверь, прислонился к косяку. — О вчерашнем. Рики скривился. Отложил телефон, спрыгнул с подоконника, прошёлся по комнате — туда-обратно, как зверь в клетке. Светлые волосы падали на глаза, чёлка лезла в лицо, но он не убирал. — Он жив, — сказал Рики. — Всё нормально. — Он мог умереть, — голос Сонхуна был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь. — Ты запер его в машине. С дымом. Ты знаешь, что такое дым в замкнутом пространстве? — А что мне было делать? — Рики резко остановился. — Он ничего не проявляет! Сидит, ходит на пары, ест, спит. Как будто не ведьмак вообще! А нам нужен круг. Ты сам говорил. — Да. Нужен. Но живой. — Он бы выбил дверь, если бы захотел, — упрямо сказал Рики. — Если бы его сила проснулась... — Или задохнулся бы, — перебил Сонхун. — И мы бы потеряли его навсегда. Повисла тишина. Рики смотрел в пол. Сонхун — на него. — Ты не можешь решать за других, — продолжил Сонхун мягче. — Рики, я понимаю, тебе тяжело. Ты хочешь, чтобы всё закончилось. Но давление — не метод. — А какой метод предлагаешь ты? — Рики поднял голову. В его глазах горело что-то отчаянное, почти детское. — Сидеть и ждать, пока кто-то из нас не взорвётся? Ты видел, что я делаю на парах? Сжигаю ручки, тетради. Преподы смотрят странно. Чонсон постоянно тушит за мной. При упоминании Чонсона Рики чуть запнулся. Сонхун заметил, но не подал виду. — Ждать, — повторил он. — И наблюдать. Когда Хисын будет готов, он проявит себя. Мы не можем его торопить. — А если не проявит? — Проявит. Он сын Ли Миён и Ли Минджуна. В книге моей мамы написано они оба сильнейшие колдуны своего времени. — Сонхун запнулся, не договорил. — У него сильная кровь. Рано или поздно магия проснётся. Рики отвернулся к окну. За стеклом качались сосны, серое небо сливалось с морем на горизонте. — Я просто хочу, чтобы всё кончилось, — сказал он тихо. — Чтобы мы стали сильными. Чтобы никто не мог нам угрожать. — Я знаю, — Сонхун подошёл, положил руку ему на плечо. — Но мы не можем стать монстрами, защищая себя. Иначе ничем не будем отличаться от тех, кто нас боится. Рики бросил на него быстрый взгляд. — Ты слишком мудрый для своих девятнадцати. — А ты слишком импульсивный для своих семнадцати, — Сонхун чуть улыбнулся. — Давай договоримся: никаких больше экспериментов над Хисыном. Если хочешь ему помочь — будь рядом. Дружи. Разговаривай. Он один. Мы все тут одинокие. — У тебя есть Сону, — Рики усмехнулся. — Ты не одинок. Сонхун убрал руку. — Это другое. — Что другое? — Пара — не всегда спасение от одиночества, — сказал Сонхун задумчиво. — Иногда рядом с человеком, а всё равно один. Рики хотел спросить ещё, но передумал. Вместо этого кивнул. — Ладно. Никаких экспериментов. Обещаю. — Смотри у меня, — Сонхун потрепал его по волосам, как младшего брата. — Если ещё раз... — Не будет. Он направился к выходу, но у двери остановился. — Сонхун? — Ммм? — Тот парень. Хисын. — Рики помялся. — Он тебе нравится? Ты иногда так смотрел на него, как смотрел только на Сону. Сонхун замер на секунду. — У него красивые глаза, — ответил он тихо. — Очень похож на своего отца. Я видел старые фото у моего отца в альбоме, а ведь его отец был сильнейшим колдуном. Рики кивнул, задумался о чём-то своём. — Странно, — сказал он. — Что глаза одного человека могут так много значить. Сонхун не ответил. Вышел, тихо закрыл за собой дверь. На выходных Хисын наконец выдохнул. Учебная неделя закончилась, дым из машины выветрился из лёгких, а бабушка уехала в Пусан до понедельника — «заседание Совета старейшин города, не волнуйся, ничего страшного». Хисын не волновался. Он не понимал, что за совет, бабушка сказала старики этого города собираются как в старые добрые. Хисын больше ничего не спрашивал. Он вообще старался не волноваться ни о чём лишнем, потому что голова и так шла кругом. Машину вернули из мастерской в пятницу. Сонхун сам пригнал её к дому бабушки, аккуратно припарковал у ворот и протянул ключи с лёгкой улыбкой. — Всё в порядке. Диагностика, замена проводки, чистка салона. Дышать можно. Хисын полез за кошельком. — Сколько я должен? — Ничего, — Сонхун покачал головой. — Уже всё оплачено. — Как ничего? — Хисын нахмурился. — Ты заплатил? — Не я. Мастер сказал, что нашёл спонсора. — Спонсора? — Шучу, — Сонхун улыбнулся шире. — Отец оплатил. Он ведь мэр города. Сказал, что новый студент не должен разоряться в первый же месяц. Хисын почувствовал, как краснеет. — Я не могу принять... — Можешь, — перебил Сонхун. — Я хочу с тобой дружить. Прими как дружеский подарок. Хисын посмотрел на него. Сонхун стоял, спокойный, как всегда, заложив руки в карманы куртки, и в его карих глазах не было ни намёка на насмешку. — Ладно, — сдался Хисын. — Спасибо. — Не за что. Они пожали руки, и Хисын почувствовал, что это была не просто вежливость. Что-то тёплое, настоящее. В субботу утром он проснулся позже обычного, долго валялся в кровати, смотрел на неоновые звёзды, которые днём были просто пластиковыми точками на потолке. Потом встал, умылся, оделся. Достав из шкафа кожаную куртку — чёрную, потёртую на локтях, которую он обожал и которая оставалась с ним из прошлой жизни, она была в машине, когда он поехал к другу, — Хисын накинул её на плечи. Посмотрел на себя в зеркало. Волосы после сна лежали как хотели, но даже в этом беспорядке он выглядел хорошо. Уставшим, но хорошо. «Красивый, — подумал он словами тех девушек из столовой. — Странный». Он усмехнулся своему отражению, взял ключи, кошелёк, телефон и вышел. Машина завелась с полуслова, будто и не было той недели, когда она дымилась на парковке. Хисын включил музыку — тихо, чтобы не отвлекала, — и поехал в центр. Чамыйон в субботу был другим. Не таким, как в будни. Люди не спешили на работу, студенты не бежали на пары. Улицы наполнились семьями с детьми, парами, стариками, которые не спеша прогуливались по тротуарам. Магазины работали, кафе были открыты, воздух пах жареными каштанами и морем. Хисын припарковался у торгового центра — не огромного, не сеульского, но уютного, с витринами, чистыми стёклами и цветами на входе. Одежды действительно не хватало. После пожара он привёз с собой всего ничего: пару футболок, две рубашки, одни джинсы, старые кеды и ту самую кожаную куртку. Октябрь в Чамыйоне оказался холоднее, чем он думал, — ветер с моря пробирал до костей, а по утрам трава покрывалась инеем. Деньги были. Мама откладывала всю жизнь — на его образование, на чёрный день, на «вдруг что-то случится». Случилось. После похорон Хисын проверил карту — сумма была приличной. Плюс пособие по потере кормильца, плюс то, что государство платило детям без отца до восемнадцати. Он не бедствовал. Но брать деньги бабушки отказался наотрез. — Я мужчина, — сказал он ей вчера за ужином. — Ты и так кормишь меня, поишь, дала крышу над головой. Остальное я сам. Бабушка хотела спорить, но посмотрела на его сжатые челюсти и передумала. — Как хочешь, — вздохнула она. — Но если понадобится помощь... — Я попрошу, — пообещал он. И соврал. Потому что просить он не умел. Магазины он обошёл почти все. Долго мерил, придирчиво рассматривал каждую вещь, вспоминал мамины советы: «Чёрное всегда в моде», «Джинсы должны сидеть идеально», «Не экономь на обуви — ноги скажут спасибо». В итоге он купил: — Куртку демисезонную, чёрную, практичную, с большими карманами и капюшоном на подкладке. — Две пары джинс: одни — светлые, потёртые, почти белые, которые делали его моложе и беззаботнее; вторые — чёрные, почти обтягивающие, подчёркивающие длинные ноги. — Толстовку чёрную с белым принтом — какой-то абстрактный рисунок, который ему просто понравился. — Свитер мягкий, белый, с высоким горлом — под кожаную куртку смотрелся идеально. — Свитер зелёный, из тонкой шерсти, который красиво контрастировал с его винными волосами. — Две футболки — чёрную и тёмно-серую. — Кеды белые, чтобы заменить старые. — Кроссовки чёрные, для бега и просто каждый день. — Нижнее бельё — куда без этого. И ещё — уходовую косметику. Он стоял перед стеллажом в магазине, перебирал баночки с тонером, сывороткой, увлажняющим кремом и чувствовал себя неловко. Раньше мама следила за его кожей — покупала, напоминала, иногда сама наносила маски, пока он сидел за ноутбуком. «Мужчина должен быть ухоженным», — говорила она. После её смерти он забил. Почти месяц не умывался нормально, не пользовался ничем, кроме мыла. Кожа ответила прыщами, тусклым цветом, шелушением. — Нужно брать себя в руки, — сказал он себе. И положил в корзину всё, что посоветовал консультант. «Мама хотела бы, чтобы я жил дальше», — подумал он, расплачиваясь на кассе. И почему-то стало легче. С пакетами в руках он вышел из магазина, щурясь на яркое солнце. Октябрьское небо было высоким и чистым, ветер гнал по мостовой сухие листья. Он не заметил его сразу. — Опять столкнулись? Хисын поднял голову. Перед ним, с двумя пакетами в каждой руке, стоял Сонхун. На нём была светло-серая куртка, белый шарф и чёрные брюки — выглядел как с обложки журнала, несмотря на то, что только что вышел из H&M. — Привет, — Хисын улыбнулся. — Ты тоже за покупками? — За самым необходимым, — Сонхун кивнул на свои пакеты. — Терпеть не могу ходить по магазинам, но осень наступила внезапно. — А я люблю, — признался Хисын. — Мама говорила, что у меня женский вкус. — Ничего женского в том, чтобы хорошо выглядеть, нет, — возразил Сонхун. — Пойдём обедать? Я знаю одно место. Недорого, но вкусно. Хисын посмотрел на свои пакеты. — Давай, только я сначала отнесу это в машину. — Хорошо, я подожду. Через десять минут они уже сидели в маленьком ресторанчике на набережной. Заведение называлось «Мамины рецепты» — вывеска, нарисованная от руки, деревянные столы, скатерти в клетку и запах, от которого у Хисына потекли слюнки. Внутри было почти пусто — в субботу после обеда народ разбегался по своим делам. Они заказали суп ттокпокки, жареные пельмени, рис и кимчи. Сонхун взял себе американо, Хисын — зелёный чай. — Спасибо ещё раз за машину, — сказал Хисын, когда они остались вдвоём за столиком у окна. — Неловко вышло. Я даже не знал, что твой отец... — Он любит помогать, — перебил Сонхун. — Особенно тем, кто связан с... — он запнулся, подбирая слово. — С прошлым. — С прошлым? — Твоя мама и мой отец были друзьями, — Сонхун отпил кофе. — Давно. Когда мы были маленькими, я даже играл с тобой раз. Не помнишь? Хисын замер. — Нет. — Мы были совсем детьми, — Сонхун усмехнулся. — Отец говорит ты был очень громким. Хисын хотел спросить ещё, но в этот момент принесли еду. Они принялись есть, и разговор перешёл на учёбу, преподавателей, планы на выходные. Легко. Просто. Как будто они знали друг друга много лет. А потом Сонхун вдруг спросил: — Ты любил свою маму? Хисын отложил палочки. — Очень. — Я своего отца — не очень, — Сонхун произнёс это ровно, без надрыва. — Маму я почти не помню. Она умерла, когда я был ребёнком. А папа... — он помолчал. — Папа хороший. Но странный. — Странный? — Слишком много секретов, — Сонхун уставился в свою чашку. — Слишком много ночных звонков. Слишком много людей, которые приходят и уходят, как тени. Хисын не знал, что ответить. Он вдруг подумал о бабушке, о её «не сейчас», о странных намёках директора Джису, о словах отца Сону про «предначертано звёздами». Весь этот город был каким-то ненормальным. И люди в нём — тоже. — Может, мы все немного странные, — сказал он. Сонхун посмотрел на него. Долго, пристально, с каким-то новым выражением, которого Хисын раньше не замечал. — Может, — согласился он. — Но с тобой почему-то хочется быть нормальным. Они улыбнулись друг другу. За окном шумело море, чайки кричали над волнами, а ветер гнал по небу редкие облака. Внутри ресторанчика было тепло и уютно. И Хисын впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, он здесь не чужой. После обеда они вышли из ресторана, и Сонхун предложил: — Прогуляемся? Погода хорошая. Хисын посмотрел на небо — чистое, высокое, с редкими облаками, которые ветер гнал куда-то к морю. Солнце уже не грело, но светило ярко, и воздух был прозрачным, как стекло. — Давай, — согласился он. Они пошли по набережной. Слева шумело море — серое, холодное, с белыми барашками пены. Справа тянулись низкие домики с черепичными крышами, за ними — парк, где уже облетели листья. Вдалеке кричали чайки, где-то играла музыка. — Расскажи о Сеуле, — попросил Сонхун, засунув руки в карманы куртки. — Каково это — жить в городе, который никогда не спит? Хисын усмехнулся. — Шумно. Люди торопятся, даже когда некуда. Метро — как муравейник. Если в час пик, тебя просто несут в вагон, даже если ты не хочешь. — И тебе это нравилось? — Я привык, — Хисын пожал плечами. — Мама говорила, что я живу в правильном месте. Люблю движение, суету. Здесь, — он обвёл рукой набережную, — иногда слишком тихо. — Это оттого, что ты не привык, — заметил Сонхун. — Чамыйон не шумит. Он слушает тех, кто в нём живёт. — Поэтично. — Я умею, когда хочу, — Сонхун улыбнулся. Они прошли мимо старого маяка, мимо рыбацких лодок, вытащенных на берег, мимо скамейки, на которой сидела пожилая пара и кормила чаек хлебом. — А ещё? — спросил Сонхун. — Что ты любил в Сеуле? Хисын задумался. — Вечеринки, — сказал он. — Друзей. Волейбол. Мы играли почти каждые выходные, потом шли в кафе, спорили до утра. Никто не спал, никто не хотел расходиться. Казалось, что время бесконечно. — А девушки? Парни? — в голосе Сонхуна прозвучала лёгкая насмешка. — Ты встречался с кем-то? Хисын смутился. — Недолго. С парнем — полгода. С девушкой — три месяца. — Два раза? — Не получалось настоящей любви, — Хисын пожал плечами. — Секс можно найти всегда. А отношения, ради которых хочется жить — нет. Сонхун замолчал. Посмотрел на море, потом на Хисына. — Ты романтик, — сказал он. — Скорее дурак, — Хисын усмехнулся. — Мама говорила, что я ищу идеал, которого не существует. Они остановились у небольшого киоска на пирсе. Сонхун кивнул на вывеску «Кофе с собой». — Хочешь? — Давай. Капучино с вишнёвым сиропом, — сказал Хисын. — Необычный выбор. — Мама приучила. Сонхун отошёл к киоску, сделал заказ. Хисын стоял, смотрел на волны и думал о том, что этот разговор — самый долгий и самый честный за последнее время. Сонхун слушал. Не перебивал. Не обесценивал. Просто был рядом. Через несколько минут Сонхун вернулся с двумя стаканчиками. Протянул Хисыну его капучино. Их пальцы встретились на гладкой поверхности картона. Тёплые. Чуть влажные от пара. Хисын поднял глаза. Сонхун смотрел на него. Улыбался — не своей обычной вежливой улыбкой, а какой-то другой, более мягкой, почти нежной. — Ты красивый, — сказал Сонхун. Очень спокойно, будто констатировал факт. — Очень красивый. Хисын почувствовал, как кровь прилила к щекам. Опустил глаза, сделал глоток кофе — слишком горячий, обжёг язык. — А ты, — сказал он, не поднимая головы, — как принц из сказки. Сонхун тихо рассмеялся. — Принц? Я думал, я больше похож на снежного короля. — Снежный король — это тот, который крадёт детей? — Тот самый, — Сонхун кивнул с серьёзным лицом. — Так что не пей мой кофе, а то украду. Хисын рассмеялся — искренне, громко, и сам удивился этому звуку. Они пошли дальше, держа стаканчики в руках. Солнце клонилось к закату, море темнело, и ветер стал холоднее. — Спасибо, — сказал Хисын. — За что? — За сегодня. Я давно так не общался. По-человечески. — Всегда пожалуйста, — ответил Сонхун. — Я не устаю повторять: я хочу с тобой дружить. Они дошли до машины Хисына. Сонхун попрощался, сказал, что ждёт в понедельник на лекции, и ушёл — лёгкой походкой, с прямой спиной. Хисын сел за руль, поставил кофе в подстаканник, включил зажигание. И долго сидел, глядя на опустевшую набережную, прежде чем тронуться с места.