Наследие теней

Хисын не знал, чего ожидать. Бабушка сказала: «Я договорилась, тебя взяли», и он просто кивнул, потому что спрашивать было не о чем. Университет в Чамыйоне не мог конкурировать с сеульскими — так он думал. Старое здание, обшарпанные стены, парты, помнящие ещё прошлый век. Он ошибался. Когда навигатор объявил «Вы прибыли в пункт назначения», Хисын поднял голову и забыл, как дышать. Здание стояло на вершине пологого холма, окружённое вековыми деревьями, и больше походило на замок, чем на учебное заведение. Высокие стрельчатые окна, башенки с флюгерами, тёмный камень, который в лучах утреннего солнца отливал золотом. Реставраторы явно знали своё дело — старинная архитектура сохранила свою суровую красоту, но выглядела ухоженной и живой, а не заброшенной. Хисын припарковался на стоянке в тени раскидистого дуба и вышел из машины. Перед главным корпусом расстилался газон — огромный, изумрудный, усеянный студентами. Они сидели прямо на траве: кто с ноутбуками, кто с книгами, кто просто пил кофе из картонных стаканчиков и смеялся. Никто не торопился. Никто не бежал сломя голову. Солнце, тени от деревьев, лёгкий ветер с моря. В центре газона бил фонтан — невысокий, но красивый, из тёмного камня, с тремя водяными струями, которые переливались на солнце. Вокруг фонтана были скамейки, но никто на них не сидел — все предпочитали траву. Хисын остановился, прижимая к груди папку с документами, и просто смотрел. Город, где дома прятались в землю и боялись расти, подарил университету право быть высоким. Быть заметным. Быть красивым. «Мама здесь училась», — подумал он. И почему-то эта мысль грела. Он сделал глубокий вдох, поправил лямку рюкзака и пошёл к главному входу. Внутри было ещё лучше. Высокие потолки с лепниной, мраморные полы, широкие лестницы, которые вели в светлые коридоры. На стенах — портреты бывших ректоров в тяжёлых рамах. Запах воска, старой бумаги и цветов (в холле стояли огромные горшки с живыми орхидеями). Хисын нашёл расписание на доске объявлений. Менеджмент, второй курс, корпус А, третий этаж. Он пошёл по коридору, сверяясь с табличками на дверях. Здесь было легко заблудиться — каждое крыло напоминало предыдущее. Одинаковые лампы, одинаковые двери, одинаковый шум далёких голосов. Он завернул за угол, уткнулся в тупик, развернулся. Снова за угол — и налетел на кого-то плечом. — Извините, — выдохнул Хисын, отступая на шаг. Перед ним стоял парень. Высокий, чуть ниже Хисына, но с идеальной осанкой — как у танцора или фигуриста. Тёмные волосы, падающие на лоб, фарфоровая кожа, большие карие глаза, которые смотрели спокойно и чуть удивлённо. На нём был тёмно-синий свитер и чёрные брюки — просто, но дорого. — Ничего, — сказал парень. И улыбнулся. У него были ямочки на щеках. И чуть заметные клыки, которые показались Хисыну очень странными — и странно привлекательными. — Ты новенький? — спросил парень, окинув его изучающим взглядом. — Второй курс, менеджмент? — Откуда ты... — Всех наших я знаю в лицо, — парень протянул руку. — Пак Сонхун. Хисын пожал её. Ладонь оказалась прохладной, сухой, с длинными пальцами. — Ли Хисын. — Я знаю, — Сонхун улыбнулся снова, и его лицо из холодного вдруг стало тёплым, почти домашним. — Пойдём, я провожу. Ты нашёл тупик, а нужно было повернуть на лестницу на два пролёта раньше. Хисын хмыкнул. — Запутанно у вас. — Привыкнешь. Они пошли рядом. Хисын заметил, как странно реагируют другие студенты — провожали их взглядами, шептались. Но Сонхун, казалось, не замечал этого. Или привык. — Ты не местный? — спросил он, когда они поднимались по широкой лестнице. — Из Сеула. Неделю назад переехал. — И как тебе Чамыйон? — Не знаю ещё. Маленький. Тихий. — Это да, — Сонхун усмехнулся. — Вонючек здесь не ловят, знаешь? И на крышах никто не сидит, попивая пиво в два часа ночи. Хисын неожиданно рассмеялся. Первый раз за много дней. — Это ты про Сеул? — Это я про любой большой город. Я там пару раз был — ужас. Безумный ритм, все куда-то бегут. Не понимаю, как там можно жить. — Привыкаешь, — сказал Хисын. — Как ко всему. Они остановились перед дверью с табличкой «217». — Здесь, — Сонхун открыл дверь и пропустил его вперёд. — И не бойся. Круг — к тебе привыкнут. — Круг? — Круг студентов, — Сонхун поправился слишком быстро. — Мы тут все свои. Садись со мной. Аудитория оказалась амфитеатром — ряды кресел поднимались вверх, белая доска во всю стену, огромные окна с видом на университетский двор. Солнце лилось так щедро, что Хисын зажмурился. Студенты сидели по одному, по двое, по трое. Кто-то листал лекции, кто-то клевал носом, кто-то яростно строчил в телефоне. Сонхун провёл его на второй ряд, к краю. — Здесь лучше видно, — сказал он, кивнув на доску. — Профессор Ким мелко пишет. Хисын сел, положил рюкзак на колени. Дерево стула было холодным, жёстким, казённым, как всё в этом помещении. Он огляделся, пытаясь запомнить лица, но пока в голове была только серая каша из имён и взглядов. На шестом ряду, прямо за ними, сидел парень. Платиновые волосы, отросшая чёлка почти закрывала глаза — стильная небрежность или просто лень их убрать. Лицо — острое, «лисье», с высокими скулами и тонким подбородком. Пухлые губы — слишком пухлые для парня, но они ему шли. Прищур. Насмешливый. Оценивающий. Хисын не заметил, как сердце пропустило удар. Это был не страх. Не смущение. Что-то другое — более острое, более первичное. Как будто организм узнал то, до чего разум ещё не дошёл. Парень смотрел на Хисына. Пристально. В упор. С каким-то странным выражением — то ли изучал, то ли оценивал, то ли просто раздевал взглядом, не стесняясь ни своего интереса, ни чужого дискомфорта. Хисын почувствовал себя мухой под микроскопом. Или экспонатом в музее. Или добычей, которую уже выбрали, но ещё не поймали. — Это Сону, — шепнул Сонхун, заметив его взгляд. В его голосе прозвучало что-то вроде предупреждения. — Ким Сону. Он... такой. — Какой? — Колючий. В этот момент Сону усмехнулся. Широко, насмешливо, показывая, что слышал и ему всё равно. Откинулся на спинку стула — настолько демонстративно, что стул жалобно скрипнул — и высунул язык. Просто показал его Хисыну. Как ребёнок. Как хулиган. Как зверёк, который обозначает границы: не подходи, я кусаюсь. А потом отвернулся к окну. Гордый, независимый, колючий. Спина прямая, затылок упрямый, чёлка снова упала на глаза. «Приятное знакомство», — подумал Хисын. Усмехнулся уголком губ и тут же спрятал улыбку. В груди всё ещё гудело — там, где сердце пропустило удар. Нехорошо. Не вовремя. Не с теми. Он перевёл взгляд на доску. Но чувствовал спиной — на него смотрят. Снова. Лекция началась. Профессор — сухой старик с завораживающе монотонным голосом — вещал о стратегическом менеджменте. Его слова лились ровным, усыпляющим потоком, как вода из крана, который забыли закрыть. В аудитории было душно, пахло мелом, старой бумагой и чужим потом. Хисын делал вид, что слушает, кивал в нужных местах, иногда даже морщил лоб для убедительности. Но на самом деле смотрел по сторонам. Сонхун писал конспект — аккуратным, каллиграфическим почерком, выводя каждую букву так, будто готовил документ на подпись. Иногда подчёркивал что-то красной ручкой, проводил ровные линии с помощью линейки. Всё в нём было правильным. Удобным. Понятным. Сону — за их спиной — ничего не писал. Он вертел в пальцах телефон, делая вид, что смотрит на экран. Свет от дисплея выхватывал из полумрака его лицо — острые скулы, приоткрытые губы, чёлку, которая снова упала на глаза. Хисын пару раз поймал его взгляд, направленный в затылок Сонхуна. Что он там высматривал? Ошибки в конспекте? Или что-то другое? А потом Сону посмотрел на него. В упор. Как выстрел. Хисын невольно напрягся. Плечи поднялись, позвоночник вытянулся в струну. Он почувствовал этот взгляд кожей — тяжелый, липкий, изучающий. Как будто его раздевали без спроса. Как будто внутри включили прожектор, и некуда было спрятаться. Сону чуть приподнял бровь — так, будто говорил: «А ты ничего, новенький». Губы тронула усмешка — не добрая, не злая, а какая-то своя, лисья. Но взгляд не отводил. Смотрел пристально, насмехаясь над чем-то, что знал только он. Глаза его бродили по лицу Хисына — изучали, запоминали, впитывали. Остановились на губах. Задержались на секунду дольше, чем следовало. Потом скользнули ниже — на кадык, который дёрнулся, когда Хисын сглотнул. Ещё ниже — на острые ключицы, которые виднелись из распахнутого ворота рубашки. Там, где кожа была бледной, почти прозрачной, а тени ложились глубоко. Хисын опешил. Он замер, не зная, как реагировать. Улыбнуться? Обидеться? Отвести взгляд — значит проиграть. Смотреть в ответ — значит ввязаться в игру, правила которой он не знал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он сделал единственное, что пришло в голову. Отвернулся к доске. И почувствовал себя голым. Словно с него содрали всю броню, все маски, всю защиту, которую он строил годами. И остался только он — уязвимый, растерянный, беззащитный. А над ухом — совсем рядом, почти касаясь — раздался тихий смешок. Насмешливый. Довольный. Как у кота, который дождался, когда мышь выбежит из норки. Хисын сжал ручку так, что костяшки побелели. Он не обернулся. Не показал, что слышал. Но внутри всё горело. И он понял — это только начало. На перемене Сонхун и Сону отошли к окну. Хисын видел их со стороны — они говорили тихо, почти касаясь головами. Жесты Сону были резкими, будто он спорил. Сонхун оставался спокойным, только иногда качал головой. — Это он? — спросил Сону, кивнув в сторону Хисына. — Похоже на то, — Сонхун понизил голос. — Ты чувствуешь? — Дураком был бы, если б не почувствовал, — Сону скрестил руки на груди. — Искрит от него. Как от электростанции. — Но он не знает. — Вижу. И что будем делать? — Ничего. Пока. Сону фыркнул. — Ты слишком осторожный. — А ты слишком импульсивный, — Сонхун коснулся его плеча — коротко, почти незаметно. — Дай ему время. Он только похоронил мать. Сону замолчал. Посмотрел на Хисына, который сидел над конспектом, хмурясь, и что-то шептал себе под нос. — Ладно, — сказал Сону. — Но если он окажется не тем... — Он тот, — перебил Сонхун. — Я знаю.

🕯️

После пар Хисын решил не ехать сразу домой. Бабушка сказала, что ужин будет в семь, а сейчас было только четыре. Он вышел из университетских ворот, посмотрел на голубое небо, на облака, которые бежали куда-то к морю, и просто пошёл. Без карты. Без навигатора. Просто — вперёд. Чамыйон оказался не таким уж маленьким, но каждое здание здесь было человеческого роста. Двухэтажные дома с черепичными крышами, иногда — одноэтажные, вытянутые вдоль улиц. Фасады смотрели друг на друга через узкие проходы, где с трудом разъезжались две машины. Город был чистым. Аккуратным. Не бедным — просто спокойным. Витрины магазинов сияли стеклом, на тротуарах стояли горшки с живыми цветами, даже урны были стильными — кованое железо, старинные вензеля. Где-то играла тихая музыка, доносившаяся из открытых окон кафе. Хисын привык к высоткам, к шуму, к вечной спешке. Но здесь он не чувствовал себя запертым. Наоборот — воздух был легче, и дышалось как-то свободнее. Он прошёл через парк — маленький, но ухоженный, с прудом, где плавали утки. Скамейки, аллеи, старые ивы, склонившие ветви к воде. Потом вышел к магазинам — бутики, книжные лавки, кофейни. Всё было в шаговой доступности. Всё было — своё, родное, даже для него, чужого. — Неплохое место, — сказал он вслух. Ветер ответил ему шумом листвы. А потом он вышел к морю. Набережная тянулась вдоль берега — серая, шершавая, с чугунными перилами. Вода была тёмной, почти чёрной, с белыми барашками пены. Волны бились о камни, разбивались и отступали, только чтобы ударить снова. Хисын стоял, смотрел на горизонт, на чаек, на рыбацкие лодки, покачивающиеся у причала. И думал о маме. Она любила море. Говорила, что в детстве бегала сюда каждое утро, даже зимой. Он не понимал её тогда — жил в Сеуле, где моря не было. Теперь понимал. Ветер дул в лицо, холодный, солёный, трепал волосы. Хисын зажмурился, вдохнул полной грудью — и вдруг захотел есть. Заметил кафе-бар на углу набережной и одной из улочек. Старое здание, тёмное дерево, большие окна, вывеска «DAL» — на корейском и английском. Он толкнул дверь, вошёл. Внутри пахло свежим хлебом, морепродуктами и кофе. Полумрак, уютные диваны, деревянные столы. За стойкой стоял мужчина — невысокий, коренастый, с тёплой улыбкой и внимательными глазами. Он протирал стаканы и что-то напевал себе под нос. — Здравствуйте, — сказал Хисын. — Можно столик на одного? — Бери любой, сынок, — мужчина махнул рукой. — Меню на столе. Хочешь что-то особенное — спроси. Хисын сел у окна, где было видно море, и взял меню. Пока листал, мужчина вышел из-за стойки и вдруг замер, глядя на него. — Ты... Хисын поднял голову. — Ли Хисын, — сказал мужчина. Уверенно. Без тени сомнения. Хисын нахмурился. — Откуда вы меня знаете? Мужчина сел напротив него — без спроса, но как-то естественно, будто они были старыми знакомыми. — Ты похож на маму, — сказал он. — И на отца. Особенно глаза. — Вы знали мою маму? — голос Хисына дрогнул. Мужчина помолчал. Секунду. Две. Его лицо стало серьёзным, почти печальным. — Знал, — ответил он. — Я любил её. Хисын замер. — ...что? — Давно, — добавил мужчина. — Очень давно. До того, как она встретила твоего отца. Хисын не знал, что сказать. Он смотрел на этого незнакомого человека — с тёплыми глазами и грустной улыбкой — и вдруг почувствовал странную, необъяснимую ревность. Не к нему. К маме. К той жизни, которую она прожила здесь, без него. — А мой отец? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Как он реагировал? Мужчина рассмеялся — гулко, искренне. — О, он был против! Ещё как против. Он ревновал её к каждому столбу, — он покачал головой, усмехаясь воспоминанию. — Но ему не о чем было волноваться. Она видела только его. Только твоего отца. Он помолчал, добавил тише: — Хоть мы и были предначертаны звёздами... Хисын открыл рот, чтобы спросить — что значит «предначертаны звёздами»? Но в этот момент дверь кафе с грохотом распахнулась, влетел взъерошенный Сону. — Папа! — Мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза сверкнули в полутьме. — Я сто раз тебе говорил, не приставай к посетителям! — Я просто… — Ты просто, — Сону ухватил отца за локоть и буквально оттащил от стола. Движения резкие, но сдержанные, как у человека, который привык командовать, но пока не нарычал. — Иди на кухню. Отец вздохнул, подмигнул Хисыну и послушно скрылся в глубине кафе. Сону проводил его взглядом, потом медленно повернулся и… сел. Напротив Хисына. Без спроса. Просто плюхнулся на стул, откинулся на спинку, вытянул ноги под столом — так, что они почти коснулись ног Хисына. — Извини за него, — голос впервые без насмешки. Низкий, чуть хрипловатый. — У него своя история. — С моей мамой? — Хисын не отвел глаз. — И с моим отцом тоже? — Угу. — Какую историю? Сону вздохнул. На секунду его лицо стало другим: уставшим, почти взрослым. А потом он чуть подался вперёд — локти на стол, глаза напротив, в опасной близости. — Ты не готов это услышать, — тихо сказал он, и его взгляд скользнул ниже. На губы Хисына. Задержался. — Папа сказал лишнего. Забудь. — Я не умею забывать. — Значит, научишься. Сону улыбнулся — уголком губ, той самой лисьей улыбкой, от которой внутри ёкает. И вдруг спросил: — Ты в этом городе — надолго? Хисын почувствовал, как в груди стало тесно. От одного этого взгляда — прищуренного, тёплого, чужого и одновременно такого… «я тебя знаю». — Наверное, — ответил он. — А что? — Ничего. — Сону поднялся, подхватил пустую кружку. — Заказ — за счёт заведения. — Он уже взял барную тряпку, уже делал вид, что занят. Но голос бросил через плечо — с тем же смешком, про который он, наверное, не знал сам. — Ты в универе медленный, Хисын-щи. Догоняй. Хисын не ответил. Он смотрел, как Сону уходит к стойке. Плавно, вразвалочку, с чувством, что никуда не торопится. Наверное, он знал, что на него смотрят. И ему это нравилось. Хисын заказал суп с морепродуктами и рисовый хлеб. Сидел, смотрел на волны и переваривал разговор с отцом Сону. «Я любил её». «Предначертаны звёздами». Что это значит? Он так задумался, что не заметил, как рядом с ним появились двое. — Это место свободно? — спросил один. Хисын поднял голову. Перед ним стояли два парня. Один — высокий, с острым лицом и странным, «хищным» взглядом, одетый в чёрную кожаную куртку, несмотря на тёплый день. Второй — чуть ниже, с тонкими чертами и тёмными глазами, которые смотрели спокойно и чуть насмешливо. На втором была простая белая футболка и джинсы, но сидели они на нём так, будто он сошёл с обложки модного журнала. — Садитесь, — кивнул Хисын. Парни сели напротив. Высокий поставил на стол поднос с тремя чашками кофе и двумя десертами. Передавая одну чашку второму, он случайно коснулся его пальцев — и замер на долю секунды. Второй тоже замер. Их взгляды встретились, и что-то пробежало между ними — слишком быстрое, чтобы Хисын успел понять, но слишком заметное, чтобы не заметить. — Ты новенький? — спросил высокий, первым отводя глаза. — На менеджменте? — Да, — Хисын отложил ложку. — Ли Хисын. — Пак Чонсон, — кивнул высокий. — Дизайн, второй курс. — Нишимура Рики, — сказал второй. — Управление, первый. Мы слышали о тебе. Хисын напрягся. — Что именно? — Что ты из Сеула, — Рики пожал плечами. — И что у тебя мама погибла. Тишина повисла тяжёлая, как мокрое одеяло. — Рики, — предостерегающе сказал Чонсон. В его голосе прозвучало что-то мягче, чем просто «замолчи». Какая-то забота, которую он, кажется, не хотел показывать. — Что? Правду говорю, — Рики не выглядел злым. Скорее — бестактным. Но его глаза скользнули к Чонсону, и Хисын заметил, как взгляд Рики смягчился. На секунду. — Все в универе обсуждают. Сочувствуют. — Мне не нужно сочувствие, — сказал Хисын жёстче, чем планировал. Он хотел встать и уйти. Но в этот момент увидел, как Сону вышел из-за стойки с полотенцем в руке, вытирает чашку и поправляет волосы, улыбаясь отцу. Хисын залип на несколько секунд. — Он тебе нравится? — вдруг спросил Рики. Хисын резко повернулся. Не к Рики. К Чонсону. Но увидел, что Чонсон смотрит не на него. Чонсон смотрит на Рики — и в его глазах что-то мелькнуло. Беспокойство? Ревность? Хисын не понял. — Что? — переспросил он. — Сону, — Рики кивнул в сторону стойки, делая вид, что не заметил взгляда Чонсона. — Ты на него смотришь как на мороженое в жаркий день. Чонсон поперхнулся кофе. — Рики! — Да ладно, я спросил по-человечески, — Рики откинулся на спинку стула, но сделал это так резко, что локтем задел чашку Чонсона. Кофе плеснулся на скатерть. — Чёрт, прости. — Ничего, — Чонсон быстро вытер лужицу салфеткой. Его пальцы на секунду накрыли пальцы Рики — и тут же отдёрнулись. — Не отвлекайся. — Кстати, это их кафе, — продолжил Рики, стараясь говорить ровно, но Хисын заметил, как он слегка покраснел. — С отцом. Сону тут подрабатывает, когда не бесит всех. — Я не... — Хисын покраснел. — Просто он странный. — Какой странный? — То подкалывает, — Хисын смотрел в сторону, избегая взгляда Рики. — То говорит спокойно. Я не понимаю, чего от него ожидать. — А ты привыкни, — Чонсон усмехнулся, но его взгляд снова скользнул к Рики. — Это наш Сону. Он на всех смотрит свысока. Если он с тобой возится — значит, ты ему не безразличен. — Не безразличен в каком смысле? — насторожился Хисын. Рики и Чонсон переглянулись. Снова этот взгляд — слишком долгий, слишком личный. — В том смысле, что ты новенький, — быстро сказал Чонсон, отворачиваясь и делая глоток кофе. — Он просто проверяет, что ты за птица. — Ага, — Рики кивнул слишком бодро. Под столом Хисын заметил, как его нога задела ногу Чонсона — и не убралась. Чонсон не отодвинулся. — Просто проверяет. Они оба замолчали. Хисын почувствовал, что они что-то недоговаривают, но не стал давить. Ему хватило сегодня странных разговоров. Спустя час он попрощался, заплатил (Сону отказался брать деньги, но Хисын настоял), вышел из кафе и направился к машине. Внутри, за столиком у окна, остались двое. Чонсон сидел, обхватив чашку руками, и смотрел на дверь, за которой скрылся Хисын. — Ты был слишком резким, — сказал он тихо. — А ты слишком осторожным, — Рики откинулся на спинку стула, но в его голосе не было колкости. Только усталость. Чонсон повернулся к нему, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он положил руку на стол — ладонью вверх. Рики посмотрел на его пальцы, потом в глаза. — Не здесь, — прошептал Чонсон. — Знаю, — ответил Рики. — Когда? — Сегодня. Как стемнеет. Я скажу, что на тренировку. Рики кивнул, сжал свою чашку так, что побелели костяшки. — Хорошо.

🕯️

Солнце клонилось к закату, море золотилось, чайки кричали где-то над головой. Хисын шёл к машине и думал. О странном городе. О странных людях. Об отце Сону, который любил его маму. О Сону, который показывал язык и заливался краской, когда отец говорил лишнее. О Сонхуне — спокойном, красивом, который знал его имя до встречи. О Чонсоне и Рики — и о странной, почти осязаемой связи между ними. Он не знал, что это — начало. Он не знал, что его не просто приняли. Его ждали. Вечер опустился на Чамыйон быстро — будто кто-то накрыл город тёмным одеялом. Хисын сидел за кухонным столом, обхватив кружку с тёплым молоком, и смотрел, как бабушка раскладывает по тарелкам ужин. — Ну? — спросила она, ставя перед ним рис и тушёные овощи. — Как прошёл первый день? Хисын задумался. Как описать этот день, в котором было так много странного? — Странно, — признался он. — Университет красивый. Как замок. — Он прекрасен, — бабушка села напротив. — Когда-то там училась твоя мама. — Да, мне сказали. Он отправил в рот немного риса, прожевал, сглотнул. — Я познакомился с несколькими людьми. — С кем? Хисын начал перечислять, загибая пальцы: — Пак Сонхун — он первый подошёл. Спокойный, вежливый, проводил до аудитории. Ким Сону — этот колкий, сразу язык показал, — он усмехнулся, вспоминая. — Потом уже в кафе ко мне подсели двое — Пак Чонсон и Нишимура Рики. Бабушка слушала, не перебивая. Её глаза чуть сузились, когда он называл имена. — Ты знаешь их семьи? — спросил Хисын, заметив её реакцию. — Знала когда-то, — она отложила палочки. — Их родители дружили с твоей мамой и папой. Хисын замер. — Дружили? — Давно. До того, как вы все родились. До того, как... — бабушка замолчала, подбирая слова, — случилось то, что случилось. — Что случилось? — Не сейчас, — мягко сказала она. — Ты ещё не готов. Хисын хотел спорить, но вспомнил взгляд директора Джису, её «Чамыйон — необычный город», странные фразы отца Сону про «предначертано звёздами». И замолчал. — А Сону? — спросил он, стараясь говорить небрежно. — Его отец... он сказал, что любил маму. Бабушка положила палочки на стол. — Это было давно, — сказала она тихо. — Твоя мама и Ким Джиён встречались. Ещё до того, как появился твой отец. — И что случилось? — Появился твой отец, — повторила бабушка, и в её голосе послышалась лёгкая горечь. — Она увидела его — и всё. Других не существовало. — А Джиён? — Страдал. Но отпустил. Он хороший человек, Хисын. Не держал зла. Хисын кивнул, обдумывая. — А Сону на него похож? — Характером — нет, — бабушка чуть улыбнулась. — Джиён в молодости был тихим, спокойным. А Сону... — она покачала головой. — Сону колкий. Язык острый. Но мальчик он хороший. Тянет отца и сестру. Сестру свою обожает, я слышала. Хисын вспомнил, как Сону подкалывал его, показывал язык — и тут же нёс еду, извинялся за отца, закрывал его собой. Как будто за маской дерзости прятал кого-то совсем другого. — Он странный, — сказал Хисын. — Все вы странные, — ответила бабушка. — В вашем возрасте. А мать Рики, декан университета, это она пошла мне на встречу и приняла тебя. — Спасибо ей. — сказал Хисын. — Спасибо... Слишком странно ответила бабушка, но Хисын не стал за это цепляться. После ужина Хисын поднялся, обошёл стол и наклонился к бабушке. Поцеловал её в щёку. — Спокойной ночи. Она удивилась на секунду — будто не привыкла к нежности. Потом погладила его по голове. — Если не сможешь уснуть, считай звёзды. — Какие звёзды? — не понял он. — Увидишь, — загадочно ответила бабушка. — Иди. На втором этаже, в своей комнате, Хисын открыл рюкзак и сумки, которые так и не разобрал после переезда. Времени было много, а делать — нечего. Он начал раскладывать вещи. Книги — на маленький столик у окна. Тетради и ручки — в ящик стола. Одежду — в старый платяной шкаф, который пах деревом и нафталином. Последней он достал рамку с фотографией. Они с мамой. Мама обнимает его за плечи, он смеётся, запрокинув голову, — тогда было лето, они ездили в аквапарк, и он наелся мороженого, а мама ругалась, но глаза улыбались. Хисын провёл пальцем по стеклу, обвёл мамин силуэт. Слеза упала на стекло. Он быстро вытер её рукавом. Поставил рамку на комод. Рядом с кроватью. Так, чтобы видеть перед сном. Потом поднял голову и посмотрел в окно. Там, напротив, через узкий проход между домами, горел жёлтый свет. За шторой снова двигался силуэт — его сосед. Хисын заметил, что силуэт остановился. Будто смотрит в ответ. Он отдёрнул штору. Не сейчас. Не сегодня. Ванная прямо в его комнате — маленькая, с душем, раковиной и зеркалом, которое запотело от пара. Хисын стоял под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, а мысли не перестали метаться. Потом выключил душ, вытерся, натянул старую футболку. Щёлкнул выключателем — комната погрузилась в темноту. Он лёг на спину, уставился в потолок — и замер. Звёзды. Не настоящие, конечно. Неоновые — бледно-зелёные и голубые — они светились в темноте, приклеенные к потолку. Кто-то когда-то тщательно вырезал их из специальной бумаги, распределил по всей поверхности, создал свою маленькую вселенную. Мама. Хисын представил её в этой комнате — такой же, как он сейчас, подростком. Она лежит на кровати, смотрит на звёзды, которые светятся после выключения света. Может, загадывала желания. Может, мечтала о будущем. Может, называла каждую созвездием. Он начал считать. — Один. Два. Три. Звезда. Ещё звезда. Вот та похожа на медведицу — или ему просто казалось. — Семь. Восемь. Глаза слипались. Считать становилось всё труднее. — Пятнадцать... шестнадцать... Он не заметил, как провалился в сон. Звёзды на потолке продолжали светиться, охраняя его первый сон в этом доме. Там, где когда-то спала его мама — и, может быть, видела те же сны.

🕯️

Он проснулся от того, что за окном кричали чайки. Сначала — дезориентация: высокий потолок, незнакомый запах, кружевные занавески, которые колыхал ветер. Потом память вернулась. Чамыйон. Бабушка. Мамы больше нет. Хисын сел на кровати, потёр лицо. Сон не освежил — он вообще перестал освежать после того вечера. Ванная была маленькой, с зеркалом, которое запотевало от любого прикосновения горячей воды. Он умылся, почистил зубы, встал перед раковиной и поднял голову. Зеркало отражало его — спросонья, ещё сонного, но уже красивого той особенной красотой, от которой в Сеуле сходили с ума и девушки, и парни. Волосы цвета вина — тёмные с красным отливом — лежали как попало, но даже в этом беспорядке выглядели как дорогая укладка. Он красил их сам, в маленькой ванной сеульской квартиры, и мама сначала ругалась («Испортишь волосы», «Кто так красит дома?»), а потом привыкла. Даже помогала прокрашивать затылок. Его лицо было утончённым — аккуратная линия скул, точеный подбородок, пухлые губы, которые делали его одновременно нежным и дерзким. Но главное — глаза. Большие, ясные, «оленьи», как говорила мама. Взгляд мягкий, глубокий, который заставлял людей задерживать на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Отец, — прошептал он, вспомнив слова бабушки. — Только глаза — его. Он провёл рукой по волосам, пригладил их. Улыбнулся своему отражению — грустно, одними губами. Потом стянул футболку и посмотрел на себя уже серьёзно. Тело было пропорциональным. Стройным, но не тощим — плечи достаточно широкие, талия узкая, мышцы не накачанные, а скорее поджаренные долгими часами волейбола. Он не любил тренажёрные залы. Любил движение: мяч, сетку, прыжки, песок под пальцами. В Сеуле его команда занимала призовые места. Здесь, в Чамыйоне, он даже не знал, есть ли секция. Хисын повернулся боком, критически оглядел себя. — Сойдёт, — сказал он тихо. И усмехнулся — своей привилегированной привычке нравиться себе. Он выбрал простую чёрную футболку, тёмно-серую толстовку и джинсы, которые сидели идеально. Обулся в белые кроссовки — единственное яркое пятно в образе. Завтрак. Ключи от машины. Проверил рюкзак — папка с документами на месте, телефон, пауэрбанк, наушники. В этот день Хисын приехал в университет пораньше. Не потому, что боялся опоздать — просто дома было слишком тихо. Бабушка уехала в Пусан с утра по делам, оставив записку на столе: «Завтрак в холодильнике. Ужин сам разогреешь». Он съел рис с омлетом стоя, запил водой, сел в машину и поехал. Университет встретил его золотой листвой и холодным ветром. Туман над газоном уже рассеялся, студенты сидели на своих местах — кто на скамейках, кто прямо на траве, кутаясь в толстовки и кофты. Хисын нашёл расписание, нашёл аудиторию, отсидел две пары. Ничего сложного. Стратегический менеджмент. Маркетинг. Профессора говорили монотонно, студенты слушали в пол-уха. К обеду он проголодался. Столовая университета оказалась большой, светлой, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор. Пахло рисом, кимчи и чем-то сладким — может быть, булочками. Хисын взял поднос, наложил еды, осмотрелся. Свободных столиков было много. Но он почему-то выбрал тот, что стоял у окна, в стороне от остальных. Сел. Положил палочки. И только тогда заметил, что на него смотрят. Не все. Но некоторые. Девушки на соседнем ряду склонили головы и что-то шептали, поглядывая в его сторону. Два парня за соседним столиком обсуждали его слишком громко — «новенький», «из Сеула», «мама погибла». Кто-то за спиной сказал отчётливо: «Ничего, симпатичный». Хисын опустил глаза в тарелку. Он привык к вниманию. В Сеуле он был центром любой компании — не потому, что старался, а потому что это случалось само собой. Его хотели друзья. Хотели знакомые. Хотели те, кто просто видел его раз в коридоре. Многие хотели. Парни и девушки. Он встречался с парнем — полгода. Потом с девушкой — три месяца. Расставался без скандалов, потому что чувствовал: всё это не то. Секс был. Он не был ханжой. Секс найти легко, когда на тебя так смотрят. Но отношения без любви — пустые. А настоящая любовь не приходила. Флирт — другое дело. Флирт был игрой. Без обязательств. Без боли. В Сеуле он улыбался, шутил, залипал на красивых лицах в метро и позволял себе быть желанным. Здесь, в Чамыйоне, он сидел один за столиком и слушал, как девушки шепчутся о нём. «Странный», — донеслось с левого ряда. «Красивый», — возразил кто-то справа. Хисын усмехнулся в тарелку. Ничего не изменилось. Он уже почти доел, когда рядом заскрипели стулья. — Это место свободно? Хисын поднял голову. Сонхун уже садился напротив. С ним были трое. Сону плюхнулся рядом с Сонхуном, бросил на Хисына короткий взгляд и тут же уставился в телефон. — Привет, — сказал Сонхун. — Можно? — Вы уже сели, — заметил Хисын. Сонхун улыбнулся — теми же ямочками на щеках. — Вежливость не помешает. Двое других были Хисыну незнакомы. Первый — с тёплой золотистой кожей и большими добрыми глазами, в которых читалась какая-то щенячья преданность. Он улыбнулся Хисыну так широко, что тот невольно улыбнулся в ответ. — А ты, наверное, Ли Хисын? — спросил парень, протягивая руку через стол. — Шим Джеюн. Психология. Мы учимся на одном курсе, но на разных факультетах. — Очень приятно, — Хисын пожал его ладонь. Тёплую. Чуть влажную, будто Джеюн волновался. Второй был тише. Мягкие черты лица, большие миндалевидные глаза, ямочки на щеках — как у Сонхуна, но другие, глубже. Он кивнул Хисыну, не улыбнувшись, но и не отвернувшись. — Ян Чонвон, — сказал он коротко. — Биология. Первый курс. — Мы соседи, — вдруг добавил Хисын, узнав его. Чонвон чуть приподнял бровь. — Да. Видел тебя в окне. — Я тебя тоже. Они посмотрели друг на друга. Тишина затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно. — Ладно, — Сону оторвался от телефона. — Хватит смотреть друг на друга. Я есть хочу. Он поднялся, пошёл к раздаче, и Сонхун пошёл за ним. Джеюн остался сидеть, Чонвон тоже. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказал Джеюн, глядя на Хисына. — Всё в порядке? — Да, — ответил Хисын. — Просто привыкаю. — Привыкнешь, — пообещал Джеюн. — Мы все здесь когда-то были новенькими. На первом курсе. — А обо мне откуда узнали? Сонхун? — спросил Хисын. — Мы все тут знаем всё друг о друге, — Джеюн усмехнулся. — Маленький город. Чонвон молчал. Но его глаза — спокойные, наблюдательные — скользили по лицу Хисына, изучали, запоминали. Хисын вдруг почувствовал себя под микроскопом. И этот взгляд был не таким, как у других. Не оценивающим, не любопытным. Каким-то... понимающим. — Что? — спросил Хисын. Чонвон покачал головой. — Ничего. Ты потерял близкого человека — это тяжело. Хисын не нашёлся, что ответить. Джеюн положил руку ему на плечо — тепло, по-дружески. — Если захочешь поговорить, я умею слушать. И Хисын почему-то поверил. Когда Сонхун и Сону вернулись с подносами, стол стал тесным. Говорили о расписании, о профессоре Киме, который «всё равно не заметит, если ты спишь на задней парте». Сону отпускал колкости — про всех, включая себя. Джеюн смеялся громко и заразительно. Чонвон вставлял реплики коротко, но всегда в точку. А Хисын сидел и слушал. И чувствовал — впервые за много дней — что он не один.