Инвазия

       След проявился к утру. Она заметила его, когда одевалась: четыре бледно-сизых пятнышка на внутренней стороне запястья, поперёк чернильной вязи, — там, где были его пальцы. Пятое, от большого, село отдельно, с той стороны. Она повернула руку к серому свету из окна и рассматривала их, как рассматривают чужой почерк: с интересом, без обиды. Кольца съехали к ним вплотную, серебро к сизому. Хватка у статуи была неожиданная. Идиот. Вот что он такое. К этому выводу она пришла ещё ночью и держалась за него всё утро, потому что вывод был удобный. Идиот: назвал её стойлом при всех, потом приполз на её же место прятаться, потом схватил за руку так, что вот, до сих пор след, — и попросил уйти. Попросил! Сам всё затеял и сам же пошёл на попятную. Трус и идиот. Разложила по полочкам, задвинула полку, успокоилась. На зельях не успокаивалось. Подземелье чадило. Слизнорт бубнил про противоядия, водил палочкой над котлом-образцом, и пар оттуда шёл сиреневый, сладкий до одури, — он оседал на языке, как приторная пудра, и от него хотелось открыть окно, которого здесь не было. Февральский свет не доставал сюда вовсе; горелки красили лица снизу жёлтым. Равенна резала корни — ровными ломтями, тихая студентка, пятёрка, отбой вовремя. Кольца тихо клацали о край склянки, когда она ссыпала нарезанное. Нож шёл в ровном такте. Тюк. Он сказал пожалуйста. Тюк. Пожалуйста. Тюк. Каким голосом, а. Сорванным. Не своим. Она ссыпала корни в котёл. Не в тот момент — рано, на два помешивания рано, — а заметила поздно. Отвар потемнел не туда: из янтарного в бурый, мутный, испорченный. — Мисс Морвейн, вы его губите, — не оборачиваясь, сказал Слизнорт. — Простите. Пэнси покосилась от соседнего котла. — Ты сегодня деревянная какая-то. — Спала плохо. — Аддертон? — Отвяжись, а. Пэнси хмыкнула и отвернулась к своему вареву. Равенна убавила огонь, выправила, что можно было выправить, — руки делали сами, руки у неё всегда делали сами, — а внутри стучало то же, по кругу, и это её бесило, потому что она не понимала, чего оно стучит. Ну схватил. Ну попросил. Что тут разбирать. Мужчины хватают и просят — это самое скучное, что они умеют, две страницы из одного и того же учебника. Она видела это сто раз, наперёд, до дна: схватил — притянул, вот и весь разговор, вот и вся их порода. Дальше по накатанной, дальше она знала каждый поворот. А он не притянул. Вот. Вот обо что она спотыкалась весь день, как о задравшийся край ковра, — на ровном месте, каждый раз тем же носком. Он держал её за запястье — крепко, до сизых пятен, — лицо в ладони расстояния, и всё уже было решено, оба это знали, оба стояли на самом краю, она чувствовала его пульс так же, как он её. И он не шагнул. Разжал пальцы. Отступил. Сказал «пожалуйста» — вот этим сорванным, не своим голосом — и отвернулся к темноте. Никто так не делал. Мужчины не отступают за секунду до. Это против всей их механики, это как вода в гору. Она не знала, что это такое, — а она знала про людей всё, в этом была её сила и её скука. И оттого, что не знала, под рёбрами свербело всё сильнее: не сладко, не томно, а зло, царапуче — как свербит незнакомое слово, которое вертится и не даётся. Она ни разу за урок не посмотрела в его сторону. И каждую минуту знала об этом. Поймала себя на том, что трёт запястье — большим пальцем, по сизым пятнам, по кругу. Убрала руку под стол. — Помешивай против часовой, — сказала Пэнси, не глядя. — У тебя опять свернётся. — Знаю. Она мешала против часовой. Пар над котлом посветлел, выправился, сделался нужного цвета. Тихая студентка. Всё под контролем. Всё под контролем, кроме одного. К концу урока злость собралась во что-то плотное и ясное. Не в план — планов у неё не было, планы это для тех, кто сомневается. В решение без формы, холодное и твёрдое, вставшее под рёбрами туда, где свербело: Нет. Так не работает, Малфой. Выходить поздно.        Место она выбирала, как выбирают оружие. Не за оранжереей — там была его территория и его правила, там он попросил и ушёл. Не в зале — там зрители, а зрители ему помогают: при людях он каменный, как памятник самому себе. Нужно было место, где никого и все: его угол в гостиной. Вечером. Когда замок сыт, ленив и никому ни до кого. Гостиная жила своим негромким вечерним гулом. У камина Нотт сдавал карты и божился, что в этот раз честно. Пэнси листала журнал, свесив руку с подлокотника. Зелёные тени с потолка ходили по всему — по лицам, по страницам, по каменному полу, — как вода по дну. Он сидел в дальнем углу, в кресле, с книгой. Спиной к стене. Лампа рядом жгла жёлтым, отдельным от зелёного, и в этом жёлтом круге он был как в витрине: ровный пробор, застёгнутый под горло ворот, рукава до самых запястий. Ни щели. Она пошла к нему через всю гостиную. И он не опустил глаз. Поднял их от книги — сразу, будто ждал, — и смотрел, как она идёт. Прямо, спокойно, в упор. Она чуть сбилась — на полшага, едва, на стыке двух плит, — потому что дверь, которую она пришла осаждать, смотрела на неё оттуда сама. Такого тоже никто не делал: все либо пялились украдкой, либо отводили. Этот смотрел, как смотрят на приближающуюся погоду. Она села в кресло напротив, нога на ногу. Достала яблоко — зелёное, глянцевое, из ниоткуда, коротким движением пальцев, которое видел только он. Пусть видит. Пусть помнит, что она умеет. Надкусила. Хрустнуло на весь угол. — Читаешь, — сказала она. — Уже нет. И всё. Больше он не сказал ничего — закрыл книгу, заложив пальцем, и остался сидеть, глядя на неё ровно, без выражения, как в пустую стену. И она поняла, что реплик сегодня не будет, что говорить он с ней не собирается, — и замолчала тоже. Осталось яблоко, огонь и они двое. Она ела медленно. Смотрела в камин, будто его тут и нет: закинув ногу на ногу — юбка на холодной коже кресла снова съехала выше колена, и она не поправила, — покачивая носком сапога в такт какой-то своей мысли. Яблоко было кислое, злое, как она любила; сладкого она не терпела, от сладкого сводило скулы. Сок оставался на губах, влажный след, и она слизывала его неспешно, не думая, глядя в огонь. Кольца её лежали на подлокотнике — серебро вразнобой, тёплое от камина. Он смотрел. Она не видела этого — она смотрела в огонь, — но знала кожей, всей левой стороной лица, которой доставался его взгляд. Он смотрел и не отворачивался, потому что отвернуться значило бы сказать вслух. Так и сидели: она ела яблоко для него, глядя в камин; он смотрел на неё, держа лицо для неё же. Двое занятых людей. Полено осело в камине, стрельнув искрой. Кто-то прошёл за спинками кресел, засмеялся уже на лестнице, стих. Нотт вдалеке обиженно сказал: «Да как?!» — и карты зашлёпали заново. Она откусила ещё. Провела языком по нижней губе, собирая кислое. И он сглотнул. Один раз. Коротко, невольно — кадык дёрнулся над застёгнутым воротом и встал на место. Лицо не дрогнуло вовсе: ни ресницей, ни углом рта. Лицо он держал, как держал весь год. А горло выдало. Она это поймала. Не подала виду — так же, как он не подавал. Продолжала смотреть в огонь, грызть яблоко, качать носком. Но внутри, в её картотеке, где на его месте так долго лежала пустая карточка, появилась первая запись, и она обвела её трижды: горло. Весь каменный, весь застёгнутый, ни щели — а горло живое. Она поймала себя на том, что смотрит теперь туда — на его горло, на верхнюю пуговицу, тесно сидящую под самым кадыком, — и не понимает, зачем смотрит, и что в этой пуговице такого, и почему хочется... что хочется, она додумывать не стала. Убрала взгляд обратно в огонь, разозлившись на себя коротко и зло. Яблоко кончилось. Она повертела огрызок за хвостик. — Скучный ты стал, Малфой, — сказала она, поднимаясь. — Молчишь и молчишь. — Спокойной ночи, Морвейн. Голос ровный, вежливый, до бешенства спокойный. Она не ответила. Положила огрызок на его стол — рядом с его книгой, аккуратно, по центру свободного места, как ставят подпись, — и пошла к лестнице, не оборачиваясь. С третьей ступени она всё-таки глянула назад. Он сидел, как сидел, — жёлтый круг лампы, ровный пробор, книга под пальцами. Только смотрел не в книгу, а в огонь. А на столе рядом с ним, на его территории, в его крепости, лежал её огрызок — наглый, зелёный, никуда не девшийся. Меток она не стеснялась никогда.