Инвазия

       В субботу их выпустили в деревню, и февраль там был ещё грязнее, чем в замке. Снег на дороге раскис в серую кашу, по ней с утра месили сотни ног, и вся школа валила вниз по склону галдящей пёстрой толпой — шарфы всех цветов, пар изо ртов, визг, — счастливая, что вырвалась. Равенна шла с Пэнси, руки в карманах, и смотрела на всё это чуть свысока, как смотрят на чужой праздник: тесные лавки, запотевшие витрины с жёлтым нутром, дым из труб столбами в серое небо, младшие лепят снежки из грязной каши и получают по шапке от старших. — …и я ей говорю: ещё раз наденешь мою мантию без спроса — и всё, — рассказывала Пэнси. — Ты слушаешь? — Угу. — Ни хрена ты не слушаешь. — Пэнси оглядела её, сверху вниз, от незавязанного галстука в вороте пальто до дорогих, заляпанных серой кашей сапог, и на лице у неё был написан весь устав. Ничего не сказала. У витрины сладостей кто-то обернулся ей вслед, тронул приятеля за рукав. Она прошла мимо, не повернув головы, — смотреть там было не на что. В «Трёх мётлах» было не протолкнуться. Пар стоял столбом, окна запотели наглухо, пахло глинтвейном, мокрым мехом воротников и корицей. Они втиснулись за угловой стол у окна. Сливочное пиво грело руки сквозь кружку; за мутным стеклом ходили размытые фигуры — вся деревня в одном стекле, без лиц. Кэла она увидела у стойки. Он стоял с какой-то хаффлпаффкой — наклонившись, смешил её, тёплый, открытый, весь тут, целиком, как умел только он, — и девчонка смеялась, запрокинув голову, придерживая его за рукав. Равенна посмотрела на это ровно, как смотрят на погоду. Подождала укола — из любопытства, для порядка. Укола не было. Облегчения тоже. Кэл ничего не весил — и уход его не весил; ушёл, как уходит вода в песок, не оставив даже мокрого пятна. Хаффлпаффке он, кажется, подходил идеально. — Кстати, — Пэнси отставила кружку. Глаза у неё блеснули нехорошим весельем человека, принёсшего отличную сплетню. — Ты в курсе, что на вас с Малфоем ставки принимают? Равенна медленно поставила пиво. — Что. — Нотт. Открыл тотализатор. Весь восьмой курс скинулся. — Пэнси кивнула куда-то за её плечо. — Вон, полюбуйся. Приёмные часы. Равенна обернулась. Через два стола сидел Нотт — с пергаментом, придавленным кружкой, с пером за ухом, деловитый, как гоблин в банке. К нему подсел хаффлпаффец, что-то зашептал; Нотт кивнул, развернул пергамент, черкнул, сгрёб монеты в карман, и оба разошлись с лицами людей, совершивших взвешенное финансовое решение. — Большинство ставит, что первым сломается он, — сказала Пэнси, наблюдая за её лицом с откровенным интересом. — Ты, мол, из тех, кто дожмёт. Из тех, кто дожмёт. Равенна отхлебнула — чтобы спрятать лицо в кружку. Внутри поднималось холодное. Они там все сидели, весь восьмой курс, скидывались и решали, какая она. Раскладывали её по строчкам пергамента, назначали цену, били по рукам — уверенно, весело, будто знают. Да что вы про меня знаете. Дверь трактира открылась, впустив улицу и холод. Вошёл Малфой. Не один. Рядом с ним, стряхивая крупу с капюшона, вошла Дафна Гринграсс — гладкая, ровная, из тех девочек, что выглядят дорого без единого блестящего предмета: волосы уложены в тихую волну, ни одного кольца, смех правильной громкости. Он придержал ей дверь. Она что-то сказала, смеясь, и он наклонился к ней, слушая, — наклонился внимательно, учтиво, так, будто ему интересно. Будто она хорошая новость. Равенна замерла с кружкой у губ. — О-о, — протянула Пэнси, проследив её взгляд, и в голосе у неё было чистое наслаждение зрителя в первом ряду. — Гринграсс. Ну да, куда ж без. Правильная партия: мамочки дружат домами, младшая Гринграсс с колыбели расписана под кого-то из наших. У этих всё по протоколу — с кем сидеть, кому дверь держать. — Она отпила. — А вот это уже интересно. Кто-то сегодня проиграет ставку. Равенна не ответила. Она смотрела, как он усаживает Дафну за стол — на виду, у окна, — как подзывает заказ, как Дафна говорит, а он слушает, чуть склонив голову, ровный, застёгнутый, безупречный. Картинка была гладкая, как из витрины: правильный мальчик, правильная девочка, правильный столик. По протоколу. Она слышала, что сказала Пэнси. Слова даже были понятные: партия, мамочки, протокол. Слова шли мимо. Потому что поверх холодного — того, со ставками, — поднималось другое. Горячее, тёмное, безымянное, лезущее вверх само, помимо неё, как поднимается вода в забитой раковине. Оно не слушало про протокол. Оно смотрело, как он наклоняется через стол к гладкой Гринграсс, — к ней он наклоняется, — и тёмным, глухим, довербальным знало только одно: неправильно. Что именно неправильно и по какому праву — оно не сообщало. Пальцы на кружке сжались сами. Сливочное пиво остыло. Она не заметила когда.        Дафну он сбыл ещё в деревне. Проводил до поворота, откуда её было видно подругам, выслушал последнее «передавай маме», кивнул с точностью до градуса — не теплее и не холоднее положенного — и пошёл в замок один, коротким путём, по хрустящей к вечеру каше. Вечер был отработан, как отрабатывают повинность: час учтивости, два сливочных пива, разговор, из которого он не запомнил ни слова. Мать будет довольна, когда ей напишут. Ей напишут. Он думал, вечер кончился. В подземном коридоре, на полпути к гостиной, от стены отделилась тень. Он остановился. Факел за её спиной чадил — единственный на весь пролёт, — и тень её лежала длинная, изломанная по плитам, через весь пол, до самых его ног. Дотянулась раньше неё. — Гринграсс, — сказала она. Не вопрос. — Тебе-то что. — Ничего. Она пошла на него. Медленно, не вынимая рук из карманов, каблуки по камню — раз, раз. Он не отступил: за спиной был поворот, отступать значило показать спину. Она подошла ближе, чем нужно, ближе, чем ходят люди, и остановилась в полушаге. От неё пахло улицей — морозом, дымом, — и под этим холодом, глубже, теплом. — Тебе с ней скучно было, — сказала она тихо. — Я видела твоё лицо. — Ты много видишь. — Я внимательная. Они стояли. Он держал лицо, как держал всегда; она смотрела снизу, чуть склонив голову, и белая прядь лежала у неё поперёк скулы, и молчание между ними густело, тяжелело, оседало, как оседает пыль в столбе света. Он ждал, что она скажет ещё. Она не говорила. Просто стояла близко и смотрела — и это было хуже слов. Потом наклонила голову набок. И тихо, растягивая, его голосом — с его интонацией, снятой точно, как мерку: — «Уходи». — Пауза. — «Пожалуйста». Внутри у него что-то остановилось. Она несла это с той ночи — его сорванный голос, его слабость, единственную, которую он ей показал, — несла бережно, как несут заряженное, и выстрелила сейчас, в упор, в темноте, где никто не увидит попадания. Он не шевельнулся. — Ну, — сказала она уже своим голосом. — Скажи. У тебя же всегда наготове. Оттолкни. Я жду. Он не оттолкнул. Он поднял руку — она думала, оттолкнёт, он видел по глазам, что думала, видел эту готовую усмешку в углу рта, — и запустил пальцы ей в волосы. На затылок. Между прядей, до кожи — так, как она входила в его волосы через стол, фантомом, у всех на глазах; только эти были настоящие: тяжёлые, холодные сверху от улицы, тёплые в глубине. И потянул, запрокидывая ей голову. Не грубо. Твёрдо. Так, что ей пришлось смотреть на него снизу, открытым лицом, запрокинутым горлом — тем самым, — и передразнивать стало нечем. Усмешка сошла у неё с губ. Не испуг — испуга в ней не было ни грамма; просто лицо стало голым, внимательным, взрослым. Он держал её так — за волосы, запрокинув — и не двигался. Она не вырывалась. Между ними осталось полдыхания. Факел чадил, огонь мотался, и их тени на стене качались, слитые в одну бесформенную. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, простучали и стихли шаги. Она смотрела ему прямо в глаза — без насмешки, впервые без насмешки за всё время. Он не отпускал. Рты столкнулись — жёстко, коротко. Без разгона, без мягкости, как сталкиваются, а не как целуются: зубы задели зубы, её пальцы вцепились ему в ворот — в тот самый ворот, — смяв воротник в горсти, и твёрдые ободки её колец легли ему под челюсть. Сырая стена холодила ладонь, которой он упёрся рядом с её головой. Она отвечала зло и точно, вжимаясь, и на вкус была как улица — мороз, табак, что-то тёплое под всем этим. Капля сорвалась со свода, щёлкнула о камень. Шаги за поворотом. Ближе. Твёрдые, беспечные, насвистывающие. Они отпрянули за секунду до — разом, в стороны, к своим стенам, как отдёргивают руку от огня. Он успел увидеть её рот — смазанный, тёмный в полусвете — и как она проводит по нему тыльной стороной ладони. — Ну наконец-то. Нотт вывернул из-за угла — с книжицей в руке, с карандашом за ухом, с ленивым довольным лицом человека, который шёл себе мимо и не поверил удаче. Он оглядел их — её у одной стены, его у другой, три метра стерильной дистанции, два каменных лица. — Не буду мешать, — сказал он. — Но для протокола. — Вытащил карандаш, щёлкнул им о книжицу. — Это считать? А то у меня спорный случай. И я не знаю, кому платить.