Инвазия

       Он дошёл до подземелий, не помня как. Коридоры шли мимо, как в чужом сне: пятна факелов, провал темноты, снова пятно. Где-то наверху хлопнула дверь и покатился смех — поздний, сытый, не про него. В гостиной был народ: зелёные тени, гул, кто-то забыл на подлокотнике недопитый чай. В спальне — сосед, ворочался за пологом. Он постоял в дверях, глядя на своё покрывало, отвернулся и пошёл дальше, в дальний рукав коридора, где старая умывальня старост, куда не совались: половина кранов не работала, свет мигал, было сыро и одиноко. То, что нужно. Запер дверь. Заклинанием. Потом ещё щеколдой — металл лязгнул в тишине, — будто одного мало. Будто то, от чего он запирался, приходило снаружи. Он взмахнул палочкой, свет мигнул и устоялся — жёлтый, слабый, вполнакала. Мутное зеркало над раковиной, пятнистое от старости: амальгама облезла по углам чёрными островами, и его лицо стояло в этих пятнах бледное, чужое, как утопленник в проруби. Он оперся руками о холодный фаянсовый край. Из неисправного крана капало — редко, гулко. Каждая капля рождалась долго, набухала, срывалась, ударяла о фаянс и уходила эхом по кафелю в тишину. Между каплями тишина стояла полная, до звона. Он хотел просто остыть. Умыться, выдышать, вернуть лицо. Он же умел. Год умел. Закрыл глаза — и она была там. Не за столом, где он резал её при всех. За оранжереей, час назад. Запрокинутое горло, белая линия в темноте. Дым, идущий из мягкого приоткрытого рта. Запястье в его горсти — тонкое, живое, холод колец, вдавившийся в ладонь, и частый горячий пульс под пальцами, в такт его собственному. Мурашки на коже у выреза, которые он считал против воли. Белая прядь поперёк тёмных волос. То, как она придвинулась, — ладонь расстояния между ртами, — и запах: табак, холодная кожа, тёплое под холодом. Он открыл глаза. Крутанул вентиль. Вода ударила ледяная, ржавая на первой секунде; он плеснул в лицо горстью, раз, другой, третий. По подбородку побежало за ворот — расстёгнутый, так и не застёгнутый до конца ворот. С крана капало. Не помогло. Тело не спрашивало его мнения. Оно помнило её запястье в горсти и хотело не отпускать, а притянуть. Помнило рот и хотело стереть с него этот дым своим. Он стоял, вцепившись в раковину, и чувствовал, как всё в нём тянет в одну сторону — тупо, животно, помимо головы: туда, к ней, к тому, что он мог сделать и не сделал и о чём теперь не мог перестать. Не смей, сказал он себе. Это она. Это ровно то, чего она хочет, — влезть тебе под кожу. Ты сам её туда пустишь. Он смотрел на себя в мутное зеркало ещё секунду. На бледного, растрёпанного, с тёмными от воды прядями у лба, стискивающего фаянс так, что побелели костяшки и печатка врезалась в соседний палец. Потом рука сама пошла вниз, к ремню. Он сдался — быстро, ненавидя каждое движение. Пряжка звякнула, и звук этот в кафельной тишине был громче, чем всё, что он сказал за день. Думал он о ней не нежно; в том, что он делал, не было ни капли нежности — только злость и голод, свёрнутые в один узел, туго, не развязать. Он думал о её запрокинутом горле. О рте, из которого шёл дым. О том, как стёр бы с её лица это её вечное довольство, как выглядела бы она, если бы наконец её саму пробили, — под ним, растрёпанную, настоящую, без единой ехидной мысли в глазах. Он думал грязно, грубо, как не позволял себе думать вслух, и дышал через зубы в пустой умывальне, упершись лбом в холодное зеркало, — стекло запотевало от дыхания и оттаивало кружком, — и кран капал, отсчитывая, и эхо ходило по кафелю, и свет мигнул раз, другой, как соучастник, который отворачивается. Кончил он стыдно скоро. С её именем — которое не произнёс, но которое стояло в голове огромными буквами. Стоял потом, тяжело дыша, глядя вниз: на свою руку, на раковину, на всё это. Сердце толкалось в ушах — реже, реже, пока не стало просто сердцем. И его накрыло отвращение — плотное, знакомое, к самому себе. Он умылся. Долго, ледяной водой, тёр лицо и шею, будто с них можно было смыть последние десять минут. Вода бежала за расстёгнутый ворот, он не замечал. Потом закрутил вентиль — кран всё равно капал, ему было всё равно, закручен он или нет, — и посмотрел в мутное зеркало. Оттуда, из чёрных островов облезшей амальгамы, смотрел красный, растрёпанный, мокрый мальчишка — и он почти не узнал в нём того каменного Малфоя, которого весь год так тщательно строил. Вот до чего. Одна девка. Один язык, одно запястье — и он заперся в вонючей умывальне, как течный кот, и спустил себя ей под ноги. Никто не узнает. Он вцепился в эту мысль, как в перила. Снаружи он холоден. Снаружи он сказал «стойло» и ушёл, не оборачиваясь. Пусть так и остаётся — всегда, чего бы это ни стоило. Он выпрямился. Пригладил волосы — мокрые легли ровно, в пробор. Застегнул ремень. Потом ворот: верхняя пуговица вошла в петлю туго, как всегда, и с ней встало на место всё остальное. Он собирал лицо, как надевают мантию, — по пуговице, по складке, — пока в пятнистом зеркале снова не встал бледный, ровный, застёгнутый Малфой, которого никто в этом замке не видел минуту назад. Он снял заклинание. Отпер щеколду — лязг, теперь тише. Погасил свет, вышел в коридор и пошёл к спальне ровным шагом человека, у которого всё в порядке. За спиной, в пустой запертой темноте, всё капал неисправный кран.