Инвазия

       У него была одна слабость, и та по расписанию. Одна сигарета в день. Вечером, после ужина, за третьей оранжереей — в закуте между тёплым стеклом и старой кладкой, куда не доставал ветер и не доставали глаза. Он завёл это в тот год и не бросил в этот: единственная неуставная вещь, которую он себе оставил, отмеренная, как лекарство. Тонкий портсигар — отцовский, серебряный, с потёртой монограммой — ложился в ладонь привычной тяжестью. Никто не знал. Это было важно: пять минут в сутки, о которых не знал никто. Здесь же, за углом, где кончались чужие глаза, он расстёгивал верхнюю пуговицу. Это выходило само, одним движением, как снимают с крючка пальто: угол — рука к горлу — пуговица. Дневное лицо снималось следом. Пять минут он стоял ссутуленный, расстёгнутый, никакой — и дышал. Сегодня эти пять минут были нужны ему, как никогда за весь месяц. Потому что она не ответила. Весь день он ждал — не признаваясь себе, что ждёт. За завтраком держал спину и слушал зал: сейчас. На зельях считал её шаги за спиной: сейчас. Она должна была ответить — такие отвечают, он видел, как осеклись голоса вчера, он попал, он знал, что попал. А она ела свой джем, резала свои корни, смеялась с Забини — как ни в чём не бывало. И к вечеру это «ни в чём» висело на нём тяжелее любого ответа: удар, которого ждёшь, хуже удара. Он завернул за угол уже расстёгнутый, ссутуленный, снявший дневное лицо. И увидел её. Она сидела на его камне, спиной к тёплому стеклу, и курила. Красный огонёк — единственный цвет в синей темноте. Она запрокинула голову и выдохнула дым вверх, длинной ровной струёй, и на секунду перед ним было только это: белая линия горла, натянутая, беззащитная, живая, и рот, из которого шёл дым, — чуть приоткрытый, мягкий, совсем не такой, каким она резала за столом. За стеклом глухо гудели трубы. Мороз к ночи взялся крепче; чёрный снег в закуте заблестел коркой, и капля с крыши падала редко, лениво, подмерзая на лету. Он поймал себя на том, что смотрит. Отвёл глаза. Поздно. И — запоздало, глупо — вспомнил про расстёгнутый ворот. Рука дёрнулась к горлу и остановилась на полпути: застегнуться при ней значило признать, что есть что застёгивать. Он опустил руку. Стоял перед ней расстёгнутый, и это было как стоять раздетым. — Занято, — сказал он. — Вижу. — Она не шевельнулась. — Мной. Уйти было бы правильно. Он не ушёл — показать ей спину, отступить со своего же места было нельзя. Он открыл портсигар — щелчок замка прозвучал в тишине неприлично громко, — достал сигарету, закурил от палочки, аккуратно, привычно. И встал у противоположной стены, так далеко, как позволял тесный угол. Три шага. Пар изо рта висел между ними, мешаясь с её дымом. Они молчали и курили — двое, в темноте, каждый у своей стены. Она — свободно, разлаписто, стряхивая пепел щелчком куда попало; он — собранно, над сложенной лодочкой ладонью, как курят люди, привыкшие не оставлять следов. Капля упала и хрустнула о наледь. Он смотрел в темноту мимо неё и всё равно видел её боком. Как она поёрзала на холодном камне, и юбка на секунду поднялась выше колена, и она не поправила. Как браслет поймал жёлтый свет из теплицы и погас. Он отвёл взгляд к голым веткам. Вернул обратно раньше, чем захотел. Она это заметила. Конечно, заметила — такие замечают всё. — Смотри, не смотри, — сказала она лениво. — Мне не жалко. — Не льсти себе. — А я и не льщу. — Она затянулась, и снова этот запрокинутый подбородок, эта линия. — Ты сегодня красиво меня разложил. За обедом. Я оценила. — Это была не любезность. — Я поняла. — Дым. — Оттого и оценила. Он молчал. Трубы гудели. Где-то в замке, глухо, сквозь камень, пробили полчаса. Она встала — лениво, будто ей просто наскучил камень, — и он весь подобрался, не повернув головы. Она сделала шаг. Ещё. В тесном закуте шаг — это много. Снег скрипнул под её подошвой коротко, как зуб. Теперь он видел её близко: белая прядь выбилась и лежала поперёк тёмных волос, как трещина по лаку. Холод тронул кожу у неё в вырезе, поднял мурашки. Свитер на ней был тонкий, не по погоде, и под ним — он оборвал эту мысль раньше, чем она додумалась. И злился: что видит, что считает эти мурашки, что стоит тут, расстёгнутый, и меряет её глазами, как последний из тех, кем сам брезгует. — А знаешь, что смешно, — сказала она, близко. — Ты меня разбирал сегодня, как отец лошадь. Я видела. И тебе понравилось. — Она наклонила голову. — Тебе понравилось меня разбирать, Малфой. Что это о тебе говорит? Она думала, что попала. Он видел, как она ждёт — подавшись чуть вперёд, вся ожидание, вся охотник над лункой во льду. Она читала его, как читала всех: уверенно, быстро, мимо. Потому что попала она не туда. Не в стыд. В то, что он и правда стоял в трёх шагах и не мог перестать смотреть на её рот. — Уходи, — сказал он. — Не уйду. — Она придвинулась ещё, и теперь между их лицами была ладонь, и он чувствовал её запах: табак, холодная кожа, что-то тёплое под холодом. — Тебе же интересно. Мне тоже. Что мы теряем. И потянулась — не к губам. К вороту. К расстёгнутой пуговице, поправить или расстегнуть следующую, он не понял, — и рука у неё была тонкая, в серебре, и он перехватил её за запястье прежде, чем сообразил, что делает. Стиснул. Сильно. Кость под пальцами — и холод её колец, вдавившийся в ладонь. Они замерли — лицо в лицо, её пульс у него в горсти, частый, горячий, и его собственный такой же, и на секунду вся выдержка года истончилась до нитки. Капля сорвалась с крыши и не долетела: хрустнула где-то сбоку, замёрзшая. Ещё чуть. Он знал: ещё чуть — и всё, тут же, у стекла, и потом не разнять. — Уходи, — сказал он снова, и голос вышел сорванный, не его. — Пожалуйста. Он разжал пальцы. Отпустил. Отступил к стене, вжался лопатками в кладку, отвернулся к темноте, чтобы не видеть её лица. Она постояла. Растёрла запястье — он слышал это, не глядя: тихий звук ладони о ладонь, звяк колец. Потом снег скрипнул под её шагами — раз, другой, реже, тише, — и стало совсем тихо, только трубы за стеклом. Он докурил в темноте, до фильтра, обжигая пальцы. В запотевшем тёплом стекле напротив стояло что-то тёмное, в человеческий рост, — его собственное отражение, размытое, без лица. Ворот у отражения был расстёгнут. Он смотрел на это смутное пятно, на себя, которого не разобрать, и рука ещё помнила её запястье, кость и холодное серебро, а глаза — рот, из которого шёл дым, запрокинутое горло, мурашки у выреза. Всё то, что он не звал и что теперь стояло перед ним и не уходило. Он застегнул пуговицу — уже одному, уже незачем — и пошёл в замок. Легче не стало.