Инвазия

       Хуже всего было то, что она не собиралась о нём думать. Она и не думала — специально. Просто он теперь был в кадре. Утром за завтраком она знала, где он сидит, не глядя, — в углу, спиной к стене, лицом к залу, будто и здесь держал оборону. Она не смотрела туда. Но знала. Как знаешь, где болит, даже когда не трогаешь. Это раздражало. Она не привыкла держать в голове людей, которые её не касались. Люди были либо зачем-то нужны, либо становились фоном. А он не был ни тем ни другим. Он был занозой — мелкой, тупой, засевшей неглубоко, ровно так, чтобы напоминать о себе, когда заденешь. Она стала смотреть. Сказала себе, что не смотрит, — и стала. Выходило само, боком, короткими касаниями, которых он не мог поймать. На трансфигурации он сидел через два стола впереди, и она видела его затылок, ровную спину, руки. Аккуратный. Собранный. Мантия сидела так, будто её гладили прямо на нём. Он вёл превращение по этапам, сухо и точно, без единого лишнего движения — и делал это так, будто вокруг никого: будто не скрипят перья, не ноет над формулой сосед, не расхаживает вдоль рядов МакГонагалл, — будто класс пуст и она не сверлит его взглядом с задней парты. Он ни разу не обернулся. Она уронила однажды чернильницу — не громко, тихо, ровно настолько, чтобы сидящие рядом дёрнулись. Дёрнулись все. МакГонагалл подняла глаза от журнала. Он — нет. И не был при этом напряжённо-невозмутимым, как человек, который держится. Он был по-настоящему где-то не здесь. Закрыт так глухо, что до него не доставал ни звук, ни она. Спросить она решила между делом — так это себе и подала. Вечер, гостиная, зелёные тени по потолку. Пэнси сидела с кофе и журналом, листала не читая. У камина Нотт с кем-то резался в карты и проигрывал — было слышно по интонациям. Обычный вечер, гул, ничего. — Ты его знаешь? — спросила Равенна. Размешивая свой кофе, не поднимая глаз. — Кого? — Малфоя. Пэнси подняла бровь. Опустила журнал — на палец, не больше. — Все знают Малфоя. — Она посмотрела на Равенну чуть внимательнее, чем хотелось бы. Равенна выдержала — скучающе, ровно, будто спросила о погоде. — А тебе он зачем? — Ни за чем. Сидит в углу вечно. Странный. — Странный. — Пэнси помолчала, будто решая, стоит ли. Глотнула кофе. — Раньше не был. Раньше громкий был, всех знал, все его. А потом… — Она пожала плечами, будто стряхивая что-то с плеча. — Война. Она всех поменяла. Но его как-то особенно. Не спрашивай. Правда. Не та тема. И Пэнси — языкатая Пэнси, которая за два дня при Равенне успела разобрать по косточкам половину факультета и трёх преподавателей, — закрыла тему так плотно, что стало ясно: там дверь. И за дверью что-то, о чём даже она не говорит. Она снова подняла журнал, и разговор кончился, как обрубили. Равенна кивнула, будто ей всё равно. Ей было не всё равно. Опять дверь. Куда ни ткни в него — везде закрыто. И это заводило — не он сам, она честно не понимала, что в нём, — а то, что он единственный, до кого она не дотянулась. За всю жизнь не было двери, которую она не открыла бы: обаянием, наглостью, магией, чем угодно. Люди открывались ей, как открывается всё живое тому, кто идёт напролом. А этот стоял в ней занозой и не открывался. На заклинаниях звоночек прозвенел по-настоящему. Флитвик задал невербальное: удержать воду в воздухе без сосуда — дрожащим блестящим шаром над партой. Тонкая работа, злило почти всех: по классу стояло сдавленное сопение, шары кривились и расползались, у кого-то плюхнуло на парту, кто-то шёпотом ругался. Февральский свет лежал на партах серый, казённый. Равенна повела палочкой лениво, для вида. Шар собрался ровный, замер, вода в нём стояла зеркалом. Скучно. Она держала его в воздухе одной привычкой и от нечего делать скользила взглядом по классу — по чужим перекошенным от старания лицам, по дрожащим чашам. Он сидел у окна. Его шар чуть дрожал, кривился с одного бока. Он хмурился, недовольный собой, поджав губы, пальцы на палочке лежали слишком твёрдо, — и вот в этот момент, когда на его каменном лице проступило хоть что-то живое, хоть тень усилия, хоть трещина, — её потянуло к нему. Резко. Голодно. Как зверя на движение. Её шар дрогнул. Плеснуло через край — не палочка, палочка была ни при чём, дрогнуло что-то другое, глубже руки, — и капли шлёпнулись на парту, тёмными кляксами по серому дереву. — Аккуратнее, мисс Морвейн, — не глядя, бросил Флитвик. — Простите. Голос ровный. Руки ровные. Внутри — холодок. Тот самый, знакомый, гадкий, который приходил, когда она теряла край. Она посмотрела на свою палочку, лежащую в пальцах послушно и мёртво, и поняла, что секунду назад чуть не колдовнула без неё. Здесь. При всех. Средь бела дня, на глазах у Флитвика и двадцати человек — из-за того, что этот идиот нахмурился над шаром воды. Она сжала палочку крепче. Как держатся за перила на едущей лестнице. Урок она додержала, тихой, скучной. Шар стоял в воздухе как влитой. Вышла ровной — в общем потоке, в толчее, среди чужих локтей и сумок. В коридоре, где никто не смотрел, прислонилась на секунду к холодной стене. Камень остудил сквозь рубашку. Мимо неслись, орали, кого-то звали с лестницы. Одна заноза. Один бледный упрямец, который ни разу на неё не глянул. А тормоз уже поехал.