Инвазия

       Про новенькую Драко знал ровно то, что доносил зал сам. Что она есть. Что слизеринка, перевод среди года, «семейные обстоятельства», в которые никто не верил. Что Пэнси невзлюбила её той женской нелюбовью, что на деле уважение. Что Забини крутится рядом, как крутился вокруг всякого нового красивого лица. Что за оранжереей у неё какой-то гриффиндорец, и полфакультета делает по этому поводу лица. Что красивая — он тоже знал. Как знают, что снег белый: без всего внутри. Он давно научился смотреть на красивое и не чувствовать ничего; это оказалось полезнее половины того, чему учили в школе. Он на неё не смотрел. Незачем. Он вообще ни на кого не смотрел последний год — так меньше видели его. У него был режим, выстроенный, как строят стены: приходить в зал к началу, когда все ещё сонные и заняты собой. Садиться в угол, спиной к стене — из угла видно оба выхода, привычка, от которой он не стал избавляться. Есть. Читать. Уходить за пять минут до конца, когда все ещё едят и никому нет дела. Каждый день одинаковый, гладкий, пустой. Год он оттачивал это до автоматизма, и это работало: замок орал, нёсся, жил своей казарменной жизнью — хлопал дверьми, ржал за поворотами, летал по лестницам, — и вся эта жизнь шла мимо него, как вода мимо камня. Овсянка стыла. Книга лежала на коленях, к зачёту. Зал гудел ровно, слитно, и в этом гуле можно было раствориться и не быть. Она села напротив. Он отметил краем — юбка, зелёный галстук, висящий незавязанным. Не поднял глаз. Перевернул страницу. И по губам его провели языком. Не своим. Чужим — тёплым, влажным, медленным, снизу вверх, там, где никого не было и быть не могло, потому что напротив, в метре, сидела девчонка и смотрела на него поверх чашки. Он не поднял глаз. Это стоило ему всего. Всё, чему учил Снейп, всё, что он строил год, ушло на одно — не дрогнуть. Не поднести руку к губам. Рука хотела; каждая жилка орала стереть, там же ничего, там не может быть. Он держал лицо камнем. Под камнем колотилось. Большой палец под столом сам пошёл крутить печатку — по кругу, по кругу. Он остановил и это. Взял чашку. Отпил. Проследил, чтобы не дрогнула рука, — и она не дрогнула. Он успел подумать, что это всё. Что это была разведка, укол, что бы это ни было, — и оно кончилось. Оно не кончилось. Пальцы вошли ему в волосы. Сзади, у затылка, — медленно, по одному, просачиваясь между прядей, чуть царапнув кожу ногтями, — так, как заводят руку за голову в середине поцелуя, когда всё уже решено и рука имеет право быть там. Чужая ладонь легла ему на затылок, тёплая, уверенная, хозяйская. Её не было. Он знал, что её нет. За его спиной была стена — он сам выбирал это место, чтобы за спиной была стена, — и никого, и ничего, только камень. А пальцы были. И тело — его собственное тело, выдрессированное, послушное, год не подводившее, — потянулось. На волос. На долю движения: затылком назад, в ладонь, которой не существовало. Он поймал это движение в самом начале, задавил, свернул ему шею — и остался сидеть ровно, глядя в книгу, в строчку, которая распалась на буквы. Вот теперь он понял, что она делает. Не дразнит. Показывает, что уже внутри. Что стена, угол, спина к камню — всё это не работает; что она войдёт, куда захочет, и потрогает, что захочет, и его согласия в этом не предусмотрено. Он перевернул страницу, которую не читал. Слишком точно, чтобы случайно. Это он понял сразу. Зачем — не понял, и не гадал; знал только, что это не выходка от скуки и не рука сорвалась. Она делала это нарочно, целясь. А вот во что целясь — не знал. Один раз, коротко, из-под ресниц, он поймал её. Она сидела чуть подавшись вперёд — вся ожидание, вся охотник над лункой во льду. Ждала всплеска. Чтоб он вскинулся, вспыхнул, дёрнулся, поднёс руку к затылку. Хоть чего-нибудь. Он доел тост. Медленно. Отпил ещё. Закрыл книгу, заложив пальцем, будто в мире не было ничего важнее этой заложенной страницы. Ни один мускул не отдал ей того, за чем она пришла. Он не дал ей всплеска. Он забрал у неё даже право увидеть, что попала. А попала — как. Под рёбрами колотилось, губы горели чужим, затылок помнил пальцы, которых не было, и хотелось встать и уйти немедленно, пока держится лицо. Именно поэтому он не встал. Встать сейчас значило бежать. Он сидел ещё минуту, длинную, как год, доедая то, что не лезло. Потом поднялся — ровно, как встают всегда, — и ушёл, не взглянув ни разу. Её взгляд он чувствовал спиной до самых дверей. Злой. Голодный. Тот, которому не дали. За поворотом, где никого, он прислонился к холодному камню. Поднёс руку к губам — там ничего, кожа как кожа. Провёл ладонью по затылку, по волосам, — ничего, волосы как волосы. Но и то и другое помнило: тёплое, влажное, снизу вверх; пальцы между прядей, ноготь по коже, хозяйская ладонь. Никакого флирта. Флиртуют глупее, безопаснее, — с цветочками, с записками, вот этим всем, что валялось по замку тоннами. А это было вторжение — тихое, точное, у всех на глазах, туда, где у него год никого не было. И его взбесило не то, что она это сделала. А то, что он весь день теперь будет думать, откуда она такая взялась и что ей вообще от него надо. На заклинаниях он сел на своё место, спиной к стене, и раскрыл конспект. Флитвик прыгал по столу, командовал взмахами. Драко смотрел в свои записи и не понимал в них ни слова.