Инвазия

       Ко второй неделе их стало слишком много. Не то чтобы Равенна считала. Просто они сделались фоном: кто-нибудь напротив за столом, кто-нибудь в ногу в коридоре, записки разными почерками об одном и том же. Она брала, что давали, говорила спасибо и отворачивалась. Это накатывало ровно, изо дня в день, как погода за окном — та же серая крупа, налипает и сползает, — и от самой этой ровности внутри у неё что-то начинало ныть. Глухо, тупо, как ноет зуб на холод. Не злость. Не тоска. Что-то без названия, что поднимается, когда всё слишком легко и слишком понятно, когда любой человек читается с порога и никто, ни один, не может тебя удивить. Кэл попал под руку в среду. Они стояли за оранжереей, на её месте, которое стало немного и его. День был из серых в серую полоску: низкое небо, мокрая крупа сеялась и переставала, снег вокруг закута осел и почернел, и капля с крыши била в свою лунку — тук, тук, — размеренно, как метроном, под который ничего не происходит. Кэл рассказывал про квиддич. Про загонщиков, про субботу, про то, как они разнесут Когтевран, — и Равенна кивала в нужных местах, а сама смотрела, как он говорит: легко, открыто, весь наружу, ни одной закрытой двери. Дыхание парило. Уши у него горели от холода, и он не замечал. И то тупое, что ныло в ней вторую неделю, искало, куда деться. Она взяла конец его галстука — свой у неё висел незавязанным, просто перекинутый через шею, — и стала наматывать на палец. Медленно. Виток. Ещё виток. Полосатый шёлк шёл вокруг пальца послушно, красно-золотое по кругу. Он не заметил. Продолжал про субботу, про то, что вратарь у Когтеврана слабый на левую, и жестикулировал свободной рукой, крупно, по-загонщицки. Она наматывала. Он дошёл до середины фразы и запнулся — не понял ещё почему, просто воздуха стало меньше. Сглотнул. Галстук сидел у горла уже плотно. Он тронул воротник, дёрнул — узел не пошёл — и посмотрел вниз, на её руку: на серебро, на аккуратные витки вокруг пальцев. Потом на неё. С опозданием. — Рав. — М. — Ты… — Улыбка ещё держалась на его лице, но уже отдельно от глаз. — Отпусти, а. Она довела виток до конца. Вдох у него сделался уже — она слышала это, тонкий свистящий край по кромке дыхания, — и лицо начало наливаться, и его рука сама, без него, вцепилась ей в запястье. Не сжала. Просто держалась, как держатся за поручень. Она смотрела ему в лицо, близко, с лёгкой полуулыбкой, и не останавливалась ещё виток. В глазах у него, на самом дне, проснулось животное — то, что живёт под всякой улыбкой и знает про воздух всё, — и заметалось. Вот оно. Дно. Капля упала в лунку — тук. Под её улыбкой было ровное и холодное, как вода подо льдом; она смотрела на его дно с тем вниманием, с каким смотрят на градусник, и не чувствовала ничего — это она отметила отдельно, тем же вниманием. Ничего. Потом разжала пальцы. Галстук соскользнул, размотался. — Замёрзла, — сказала она обычным голосом, и всё встало на место: день, крупа, квиддич. — Шучу. Кэл согнулся, упёршись ладонями в колени, и продышался — раз, другой. Потом выпрямился и засмеялся: слишком быстро, слишком благодарно, как смеются, выбравшись из воды, в которой чуть не остались. — Ну тебя, — сказал он. — Пугаешь. Он пошёл. У угла оглянулся — не так, как раньше, чуть осторожнее, с зазором, — и всё-таки махнул. Она махнула в ответ. Потом посмотрела на свои пальцы. На них остался след от шёлка — бледная полоска поперёк, уже сходящая. Она потёрла её большим пальцем и пошла в замок. В пятницу за завтраком всё было как всегда. Зал гудел, потолок сеял ненастоящую крупу, совы прошли утренней волной и расселись по своим. Тёплое, ровное, со всех сторон привычное: сосед слева уже подвинул ей джем, который она не просила; кто-то через стол рассказывал анекдот громче, чем нужно, поглядывая, слушает ли она. Можно было не замечать. Она и не замечала. Она пила чай и от нечего делать пустила взгляд по залу — просто так, панорамой, как смотрят в окно поезда. Столы. Лица. Гриффиндорцы ржут кучей. Хаффлпаффцы едят. Преподавательский стол жуёт и читает. Всё известное, всё читаемое, всё до дна. И взгляд провалился. В углу слизеринского стола, у самой стены, сидел светлый парень. Один — не физически, вокруг сидели люди, — а как-то отдельно, будто вокруг него было на полметра пусто. Спиной к стене. Перед ним стояла тарелка, но он не ел — читал что-то, лежащее на коленях, и страницу переворачивал под столом, не поднимая её на свет. Он был единственный во всём зале, кто не пытался поймать её взгляд. Потому что вообще не поднимал головы. Она смотрела на него, может, три секунды — на ровный пробор, на опущенные глаза, на то, как неподвижно он сидит среди общего шевеления, — и не почувствовала ничего, кроме лёгкого недоумения, с каким замечаешь на знакомой стене дверь, которой раньше не видел. Он был тут все эти две недели. Где-то был. Фоном, мебелью, как все. Она отвернулась. Взяла нож, тост. И, намазывая, вдруг поняла странное. Она не знает, какого цвета у него глаза. У неё было это про любого в этом зале — мелочь, автоматическая, собираемая без усилий: цвет глаз, манера смеяться, за кем таскается, чего боится. Про любого. А про этого — не было. Он ни разу не поднял на неё глаз. Ни сейчас, ни вчера, ни, кажется, вообще, — и оттого в её картотеке на его месте лежала пустая карточка, и пустота эта была крошечная, с булавочную головку, и совершенно ничего не значила. Она посмотрела на него ещё раз. Масло легло криво. Соскребла ножом обратно.