Инвазия

       Место она нашла на третий день — методом исключения. В замке негде было курить. Везде кто-то ходил, висел, подглядывал: привидение в нише, портрет над лестницей, староста с лицом человека, который живёт, чтобы докладывать. Она обошла двор, галереи, задворки — и за теплицами, в самом конце, нашла закут: узкая щель между стеклянной стеной третьей оранжереи и старой кладкой, куда не доставал ветер и не доставали глаза. Внутри, за мутным стеклом, стояло чужое зелёное лето. Снаружи — февраль, серая каша, голые ветки. Она села на холодный камень, спиной к тёплому стеклу, и закурила. С крыши теплицы капало — редко, в одно и то же место, тук, тук. За стеклом глухо гудели трубы. Больше ничего. Лучшее место в этой школе. Гриффиндорец нашёл её там на второй же перекур. Вышел из-за угла — рослый, рыжеватый, галстук набок, румяный с холода, — увидел её и ничуть не смутился, будто шёл именно сюда. — А говорят, слизеринцы правила чтят. — Говорят много чего. — Кэл. — Он уже доставал мятую пачку, будто они сто лет знакомы. — Свои кончились. Не выручишь? Она посмотрела на него снизу вверх, не вставая. Лицо открытое, — видно до конца сразу, всё и без остатка. Дала прикурить: щёлкнула пальцами, поднесла. Он наклонился к её руке, затянулся, выпрямился — и посмотрел не на огонёк, а на неё. Она отметила это, как отмечают погоду. — Спасибо. — И без перехода: — Ты тут одна куришь или компанию можно? — Смотря какую. — Обыкновенную. Плохую. Она усмехнулась — не потому что смешно, а потому что сойдёт. С ним не надо было ничего изображать, и на большее сил всё равно не было. — Стой, — сказала она. — Раз пришёл. Он остался. Он приходил и потом — сам, без уговора, на тех же перекурах, будто у них было расписание, которого никто не составлял. В первый раз она сказала «занято». Он сказал «ага» — и сел. Во второй она не сказала ничего, просто молчала весь перекур, глядя мимо, — на третий он явился снова, как погода, и притащил с ужина пирог в салфетке, потому что «ты же опять не ела, я видел». Обижаться он не умел вовсе — её молчание стекало с него, как с гуся, и это было в нём, пожалуй, лучшее. Приносил свои сигареты, но прикуривал всё равно от её пальцев; ему нравился фокус, он не спрашивал как. Болтал — про квиддич, про своих, про всё подряд — и показывал людей: Слизнорта с его «ну-с, посмотрим, посмотрим» и животом вперёд, завхоза с тряпкой наперевес, собственного капитана в раздевалке перед разгромом. Выходило похоже до неприличия. Один раз она усмехнулась — коротко, в дым, почти против воли, — и он просиял так, будто взял кубок школы. С ним можно было курить, кивать в нужных местах и не быть. За это она его и держала. Снег вокруг закута осел и почернел. Капля с крыши пробила в нём аккуратную лунку. Через несколько дней он поймал её руку, когда она уходила. Она позволила поймать. Тёплое стекло за спиной, стылый воздух в лицо, его ладонь на затылке. Всё было понятно наперёд, до последнего движения, — и она не мешала этому происходить. Он целовал её в шею, тёплый, живой, большой, от него пахло морозом и немного столовой, и руки у него были хорошие, честные, без второго дна. С крыши капало — тук, тук, в ту же лунку, — и она следила за этим поверх его плеча: за каплей, набухающей на краю стекла, тяжелеющей, срывающейся. За стеклом, в метре, стояло размытое зелёное лето, в котором копошился силуэт профессора Стебль — далёкий, ватный, из другого мира. Кэл отстранился. Поправил волосы, глянул на неё. — Всё нормально? — Конечно. — Просто у тебя лицо… — Он замялся, подбирая. — Как будто ты домашку вспомнила. — Какую домашку. — Ну не знаю. Незакрытую. — Он всё ещё улыбался, но чуть неуверенно, будто сам не понял, что почувствовал. — Ладно. Странная ты. — Ага. Он поцеловал её ещё раз, в щёку, уже спокойнее, поверив, что показалось. Ушёл — большой, тёплый, у угла оглянулся, махнул. Она махнула в ответ, и рука опустилась сама. Кэл был не первый. Был слизеринец с её же курса — гладкий, терпеливый, из тех, кто играет вдолгую. Он подсаживался за ужином: не рядом, через место, по-умному, — и вёл осаду по всем правилам. Подвинуть блюдо. Поддержать разговор. Исчезнуть раньше, чем надоест. Неделю он строил это медленное, многоходовое, слизеринское. В пятницу она отложила вилку и посмотрела на него. — Ты со мной спать хочешь, — сказала она. Не спросила — назвала, вслух, поверх общего разговора. — Восьмой день заходишь. Скажи прямо, я подумаю. Стол притих. Слизеринец открыл рот и стал искать слова — но все его слова были для другой игры, длинной, где такое не называют. — Понятно, — сказала она, не дождавшись, и вернулась к еде. — Значит, нет. Пэнси рядом издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем. Был ещё один — покрасивее и понаглее прочих. Поймал её вечером в пустом переходе: встал ближе, чем положено, рукой в стену над её плечом, с этим их «мы же оба взрослые» в голосе: — Скажешь, не за этим сюда переводятся? Она не отступила. Наоборот — качнулась навстречу, в его же руку, так близко, что ему пришлось отклониться, чтобы сохранить лицо. Взяла его за подбородок — двумя пальцами, как берут вещь на оценку, — и повернула к свету. Посмотрела: спокойно, долго, снизу вверх, как смотрят, решая — брать или дорого. — Нет, — сказала она наконец. Отпустила подбородок. — Дёшево. И ушла под его рукой, не пригнувшись, — рука убралась сама. И была записка в учебнике — с претензией, с цитатой из кого-то великого, «я вижу тебя настоящую», без подписи. Она исправила в ней две ошибки, вывела на полях «неплохо, но банально» и оставила в гостиной на самом видном месте. Автор нашёлся сам — по тому, как назавтра не смотрел в её сторону. Внимание было как февраль за окном: есть и есть, можно не замечать. Оно ничего не стоило и потому ничего не весило. Люди подходили, и она видела их до дна за пять минут — что скажут, куда посмотрят, чего захотят, — и дальше не было ничего, чего она уже не знала. Кэл был просто наглее прочих. Тем и взял. За оранжереей синело. День кончался, не начавшись толком, — февральские дни умирали рано, серое сползало в синее, и в теплице за стеклом зажёгся дежурный свет, жёлто-зелёный, тёплый, не отсюда. Её отражение проступило в тёмном стекле поверх голых веток — смутное, с белой полосой в волосах, чужое. Она докурила, глядя на него. С крыши всё капало в ту же лунку. Вот так, наверное, и будет до июня, подумала она без особого чувства. Тёплое стекло, стылый воздух, кто-то, кого не жалко. И она посередине, считающая капли.