Инвазия

       Проснулась она от чужого будильника и секунду не понимала, где находится. Потолок низкий, каменный. Зелёный полумрак. За окном вместо неба стояла вода. По спальне уже ходили — шуршали, зевали, хлопали крышками сундуков, — и пять чужих голосов переговаривались о чём-то своём, вчерашнем, к чему она не имела отношения. — …и если она думает, что я ей это забуду… — Ты про эссе не забудь лучше. — Отвали. Равенна лежала поверх покрывала, не раздевшись со вчерашнего, и смотрела в потолок. Тело было тяжёлое, как после драки. Во рту — ночь, дорога и табак. Где-то в глубине замка глухо ударил колокол, и по спальне прошло общее стонущее «у-у», как ветер. — Новенькая. — Над ней возникла Пэнси, уже одетая, с волосами, собранными туго и зло. — Подъём. Завтрак кончается в девять, потом зелья. Опоздаешь — сама объясняйся. — Угу. На стуле возле её кровати лежала стопка — выдали ещё с вечера, она не смотрела. Серое, чёрное, зелёное. Юбка, рубашка, свитер с чужим гербом, мантия. Сверху — галстук, полосатый, серебристо-зелёный, свёрнутый аккуратной улиткой, как его свернула чья-то заботливая казённая рука. Чемодан её стоял у кровати разинутый — старой тёмной кожи, с латунными углами и потёртой монограммой, из тех вещей, что живут дольше хозяев. Внутри всё лежало комом: дорогое, мятое, брошенное как попало. Она оделась быстро, не глядя, — как одеваются в поезде. Юбка села нормально. Свитер был новый, кусался. Казённую рубашку она даже не развернула — надела свою, мятую с дороги; своя стоила, как три казённых, и это было видно даже мятой. Галстук она взяла, повертела, накинула на шею и оставила так — висеть двумя концами, незавязанным. Завязывать его означало признать, что всё это надолго. В зеркало над умывальником она глянула мельком: бледная, помятая, белая прядь торчит со сна. Провела по ней пятернёй, не поправила — прибила. Сойдёт. Сапоги за ночь не просохли. Она сунула ладонь в один, в другой — по секунде на каждый — и надела их тёплыми. Соседки вокруг возились с палочками: сушили волосы, разглаживали юбки, грели остывший чай. Она глянула по сторонам краем глаза — привычно, до, а не после — и застегнула пальто. Палочка лежала в сумке, на самом дне. Про неё она вспоминала, как вспоминают про зонт: когда положено, а не когда нужно. — Ты галстук будешь?.. — начала одна из соседок, глядя на её шею. — Нет. Соседка моргнула и не нашлась. Пэнси, проходя мимо, оглядела её от пряди до сапог — вчерашних, так и не отчищенных от серой каши. Взгляд её зацепился за чемодан, прошёл по коже, по латуни, по монограмме, по кому дорогого мятого внутри — и что-то для себя записал. Вслух она не сказала ничего. Только бровь у неё жила своей жизнью. Большой зал ударил по ушам ещё с лестницы. Гул стоял такой, будто где-то прорвало трубу с голосами: сотни ложек, сотни ртов, смех слева, ор справа, совиный клёкот под потолком. Потолок притворялся небом — серым, февральским, в мокрой крупе, — и от этого казалось, что снег сейчас пойдёт прямо в тарелки. Пахло кашей, жареным хлебом, воском и мокрой шерстью. Она вошла — и почувствовала это кожей: как по ближним столам прокатилось короткое движение. Не тишина, нет, — гул не осел, — просто головы. Одна, три, десять. Новенькая. Взгляды липли и отваливались, как мокрый снег: любопытные, оценивающие, мужские — эти задерживались дольше. Шёпот шёл за ней по проходу ровной волной, на полкорпуса позади. Она прошла его насквозь, не ускоряясь и не глядя по сторонам, села с краю слизеринского стола и налила себе чай. — Все смотрят, — сообщил Забини, оказавшийся напротив. Он намазывал тост с видом человека, у которого всё в жизни удалось. — Не благодари. — За что? — За то, что я делаю вид, будто мы знакомы. Это поднимает твои акции. — А. — Она отпила. Чай был крепкий и чужой на вкус, как всё тут. — Спасибо. — Не за что. — Он глянул на её шею. — Галстук потеряла? — Не завязала. — Смело. — Забини откусил, прожевал, посмотрел на неё с новым, ленивым интересом. — МакГонагалл сожрёт. — Переживу. Где-то дальше по столу сидели ещё люди, много, все свои друг другу, — и среди них, наверное, те двое от вчерашнего камина, и ещё десятки, кого ей предстояло выучить, как учат расписание: без интереса, наизусть. Она не стала смотреть. Успеется. Она ела и слушала гул — огромный, тёплый, чужой, — и он проходил сквозь неё, не задевая. Зелья были в подземельях — сырой класс, чадящие горелки, профессор, похожий на довольного моржа. Он обрадовался ей так, будто ждал всю жизнь. — А, мисс Морвейн! Наслышан, наслышан. Вьертан — серьёзная школа. Ну-с, посмотрим, посмотрим… Смотреть было не на что. Она варила ровно то, что велели, — резала, взвешивала, помешивала против часовой, палочка лежала рядом и бралась в руку, когда положено, послушная и мёртвая, как ложка. Тихая студентка. Пятёрка. Отбой вовремя. Она умела это в совершенстве — быть скучной; скучных не разглядывают. Казённый нож ей выдали тупой — он мял корень, а не резал. Она глянула на соседа справа: у того нож шёл как по маслу. Она забрала его — молча, из-под руки, между двумя его движениями, — дорезала своё, вытерла о доску и вернула на место. Сосед смотрел на собственный нож так, будто тот сходил куда-то без него. Возразить он не решился ни в момент, ни после — до конца урока резал осторожно, как одолженным. Она привыкла так жить. Вещи лежат — вещи берутся; мир не обеднел, нож вернулся, все целы. Те, кто возражал, говорили сразу. Здесь пока не возражал никто. На заклинаниях крошечный профессор с птичьим голосом гонял их по невербальным манящим чарам — восьмой курс, программа ЖАБА, ни слова вслух. Класс потел: книги ползли по партам, срывались, у кого-то том хлопнулся на пол. — Мисс Морвейн? Прошу. Книга скользнула к ней через парту и легла под руку — тихо, как приученная. Профессор просиял и покатился дальше. Она положила палочку на парту и до конца урока смотрела в окно, где по стеклу ползла серая крупа, налипала и сползала, налипала и сползала. Рука сама собой чертила на полях пергамента ровный орнамент — листья, петли, — тот же, что уходил у неё по запястью под рукав. Сосед косился на её руку. Она не замечала. К вечеру она знала главное: здесь можно жить, не живя. Замок был огромный и гулкий, в нём хлопали двери, орали за поворотами, неслись куда-то с мётлами наперевес, у него было продавленное брюхо диванов и вытертые до блеска перила, по которым съезжали, — старая, обжитая, шумная казарма, притворяющаяся дворцом. В этом гуле было легко быть никем. Пришёл, отсидел, кивнул, ушёл. После ужина в гостиной лучшее кресло стояло у самого огня — глубокое, продавленное, с вытертыми подлокотниками. По тому, как оно пустовало в набитой комнате, было ясно: чьё-то. Насиженное годами, с правами и историей. Она села в него, поджала ноги и закрыла глаза. Через пару минут рядом кто-то встал — она чувствовала: стоит, ждёт, сопит. Парень, судя по тени, крупный. Она открыла один глаз и посмотрела на него снизу вверх — не с вызовом, без всего, просто посмотрела, как смотрят на шкаф, который зачем-то подошёл. Он постоял ещё секунду. И ушёл искать другое место. Потом она вышла во двор — искать своё. В замке курить было негде: везде кто-то висел, ходил, подглядывал. Привидение в нише проводило её скорбным взглядом. Портрет над лестницей открыл один глаз. Староста с лицом человека, который живёт, чтобы докладывать, посмотрел на неё так, будто уже что-то записывал. Она шла вдоль стены, по хрусткой наледи, мимо тёмных теплиц, светившихся изнутри дежурным жёлто-зелёным, — и день гас, серое сползало в синее, и окна замка зажигались одно за другим у неё за спиной, тёплые, чужие, все до единого. Где-то тут должно было найтись место, где её не будет видно. Она шла и искала.