Жестокая преданность Л. Норелл / Violent Devotion by L. Norell

Алексей Полный пиздец. Я сажусь с глухим стоном, запрокидываю голову и закидываю в рот две таблетки обезболивающего. Потом запиваю их глотком водки. Откидываю голову на спинку дивана. Пуля в животе болит сильнее, чем я ожидал. В меня уже стреляли — но не туда. Такое ощущение, будто что-то разорвало изнутри. Выходит, я не могу доверять никому — даже своим братьям. У меня их четверо, и толку от них ноль. Михаил и Даниил, двое младших, проверили склад и вернулись, шепча про какое-то перемещение оружия. Ни одной работающей извилины на двоих. Мой отец отправил меня это проверить, потому что, видимо, максимум, на что их хватило — это подозрения. Зашёл — вышел, тихо. Посмотреть, подтвердить, доложить, потом уже действовать по-настоящему. Просто. Очевидно, не настолько просто, раз в меня выстрелили. Я достаю удостоверение. Не знал, что там кто-то работает по ночам. Мне просто нужно было остановить кровь, прежде чем я вырублюсь. В итоге всё равно отключился — и он всё равно не вызвал копов. Либо он тупее, чем выглядит, либо у него есть свои причины держаться подальше от полиции. Фото на удостоверении зернистое, выражение лица нейтральное, но ямочки всё равно видны. Те самые, что были, когда он улыбнулся после того, как вытащил из меня пулю. Волосы на фото почти не видно, но я помню цвет — светло-русые, чуть волнистые. Веснушки по всему лицу. Ярко-зелёные глаза, как морское стекло в холодном свете ламп. Келли Фрэнсис Маки. Метр семьдесят восемь, двадцать семь — мой ровесник. Я фыркаю. Какие родители вообще называют сына Келли Фрэнсис? Такое ощущение, будто они хотели, чтобы его в школе постоянно били. Я должен был его убить. Я прекрасно знаю, чем заканчиваются такие ошибки. Это факт. Я принял решение — и теперь расплачиваюсь за него. Я не оставляю хвостов. Никогда. И всё же я не могу выбросить из головы, как он на меня смотрел. Как показал что-то, почти похожее на доброту, пока я не дал ему ничего в ответ. Входная дверь открывается, и я убираю удостоверение в карман, поднимаясь с дивана с тихим стоном. На секунду всё плывёт серым. Я хватаюсь за живот и, прихрамывая, иду на звук, опираясь о стену. Михаил и Даниил опаздывают — и это, блядь, выводит меня из себя. Я иду по коридору и перехватываю их у двери, когда они скидывают обувь. Даниил ссутулился под капюшоном, опустив голову. Михаил даже не смотрит на меня, пока я не оказываюсь прямо перед ним. Одного взгляда достаточно — и я понимаю. Зрачки расширены, глаза стеклянные, с красной каймой. Михаил — самый опасный из моих братьев. У него проблемы с гневом и ноль самоконтроля. Под наркотой он становится непредсказуем в худшем смысле этого слова, и прямо сейчас он едва держит глаза открытыми — что значит, на деле, из-за которого в меня стреляли, он был бесполезен. Я иду к нему, игнорируя резкую боль в боку там, где швы ещё тянут, хватаю его за ворот и со всей силы вбиваю в стену — так, что зеркало рядом с нами дребезжит. Затем сжимаю ладонь у него на горле, прижимая плечами назад. — Ты должен был убедиться, что склад чист. А вместо этого мне всадили пулю в живот. Хочешь объяснить? — рычу я. Я отпускаю его и с размаху бью в стену рядом. Костяшки рвёт, гипсокартон трескается. Он смотрит на повреждение, потом снова на меня, прищурившись. — В тебя стреляли? — он моргает. — Но ты жив и, блядь, драматизируешь, так в чём вообще проблема? Мы проверили это место дважды. Ты стоишь тут и орёшь на меня — значит, всё с тобой нормально. Он пытается толкнуть меня в ответ, но я почти не сдвигаюсь. Я снова рвусь к нему, уже замахиваясь, но Даниил быстрее — он встаёт, между нами. Отталкивает меня назад, и я бросаю на него тяжёлый взгляд. Даниил — единственный, кто не лезет в драки и не треплет языком. Они с Михаилом неразлучны, всегда прикрывают друг друга, какие бы идиотские выходки один ни творил уже почти начинаю говорить дальше. Почти упоминаю клинику, но это — моё, и я им об этом не расскажу. — Мне плевать, сколько раз вы говорите, что проверили камеры или перепроверили остальную инфу. Если в меня в итоге всаживают пулю — значит, что-то пошло не так. Мне всё равно, чья это вина. Это значит, что вы это проебали — или вам скормили дерьмо, а вы были слишком тупые, чтобы это заметить. Даниил переводит взгляд с меня на Михаила, прикусывая нижнюю губу. Открывает рот, закрывает, смотрит в пол и качает головой. Он всегда был таким. Ни с кем не разговаривает, кроме Михаила. Когда пытается говорить с остальными, не может выдавить ни слова без заикания. Я вообще слышал, как он говорит нормально, только с Михаилом — и то, когда думал, что его никто не слышит. Он просто замыкается. Всегда так было, с самого детства. — Остальные не должны знать. Нам нужно сначала разобраться, прежде чем втягивать их, — говорит Михаил, прежде чем я успеваю открыть рот. — Я не собираюсь рассказывать отцу, что вы двое облажались и едва меня не угробили. Давайте будем честны — он, скорее всего, уже знает. Он всегда знает. Он просто ждёт, кто окажется достаточно тупым, чтобы признаться первым. Михаил стонет, запрокидывает голову и проводит ладонями по лицу. — Можешь просто объяснить, что случилось, без всей этой херни? Меня качает. Слишком много крови потеряно, чтобы стоять и пересказывать этот бред. Рука сама находит стену для опоры, комната слегка плывёт. Я киваю в сторону гостиной, спускаюсь по паре ступенек в углублённую часть комнаты и падаю на диван. Хватаю бутылку водки и делаю долгий глоток. — В ту же секунду, как я зашёл, я понял — что-то не так. Надо было развернуться, но нет. Попёр дальше, как идиот. Стоило мне только переступить порог — они открыли огонь. Это не случайность. Они ждали именно меня. Михаил подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. — Мы всё держали под контролем, клянусь. Только мы втроём знали. Мы не называли имён, ничего не сливали нашим людям в полиции. Я не понимаю, откуда они узнали. Я сжимаю челюсть. — Он доверил нам это. Понимаешь? Ты вообще понимаешь, что это для нас значит, если он узнает? Кто-то только что выставил его слабым. Он этого не терпит. Никогда. Михаил тихо выдыхает: — Чёрт. Он выхватывает у меня бутылку, запрокидывает голову, делает глоток и уходит. Через секунду я слышу его в коридоре — он поднимает телефон, голос понижен, когда он кому-то звонит. Я бросаю взгляд на Даниила, который уже собирается идти за ним. Не понимаю, как он это выдерживает — как терпит Михаила и при этом ничего не ломает. — Подожди. Он останавливается и оборачивается через плечо. Чёрные волосы выбиваются из-под капюшона, торчат во все стороны. Я отталкиваюсь от дивана, сдерживая стон, и лезу в карман. Достаю удостоверение и протягиваю ему. Он берёт, смотрит, затем снова на меня. — Мне нужно на него всё. И когда я говорю всё — я имею в виду всё. Где живёт, где работает, семья, школа. Скажи мне его чёртов знак зодиака — я хочу знать всё. Он фотографирует удостоверение и возвращает его мне. Михаил возвращается, убирая телефон в карман. — Я позвонил Колдеру. Он поможет нам. Он мне должен — и сказал, что не будет выносить это на остальных. Колдер и я — те, к кому отец обращается за работами, о которых не хочет говорить вслух. Нас чаще всего ставят вместе. Допросы, пытки, зачистка. Операции на двоих, которые не проходят по документам. По крайней мере, Михаил хоть раз сделал что-то правильно. Михаил собирается что-то сказать, но я резко обрываю его взмахом руки. У меня нет настроения слушать ни одного из них. — Оставь. Разберись с этим. Пиши мне апдейты. И, Даниил, я хочу этот файл у себя в почте через час. Не позже, не «как получится». Через час. Я, прихрамывая, иду по коридору — швы тянут с каждым шагом, челюсть сжата, в глазах плывёт. Меня всё это уже достало. То, что я доверился этим двоим и едва не сдох из-за этого. Нужно было делать всё самому. Даниил держит слово и присылает файлы в течение часа. Я сижу, прислонившись к спинке кровати, с планшетом в руках и открываю их. Сначала всё обычно. Колледж, ветеринарное образование, вырос в Нью-Йорке. Его мать умерла чуть больше года назад от рака груди. Отец продал всё, переехал в Вегас и теперь по уши в долгах. Я смотрю на цифры. Не понимаю, как один человек может так угробить свои финансы меньше чем за год. Келли теперь совсем один. Некому будет его хватиться, если с ним что-то случится. А потом всё становится интереснее. Последние шесть месяцев выделяются. До этого у него чистая история. Идеальный маленький ветеринар с идеальной маленькой жизнью. А потом — внезапно три ареста за полгода. Незаконное проникновение, нарушение общественного порядка, появление в общественном месте в состоянии опьянения. Ничего серьёзного, но грязно. Вдобавок — целая пачка жалоб на домогательства, поданных против него. Штрафы не оплачены, копятся — достаточно, чтобы серьёзно ударить по его финансам. Он пытался подать запретительный ордер на кого-то, но дело закрыли. Без подробностей. Просто тупик в системе — будто кто-то залез и всё стёр. Кому понадобилось похоронить жалобу Келли? Я его не знаю. Не знаю о нём ничего, кроме того, что он не вызвал полицию, хотя должен был. Это застряло у меня в голове, потому что большинство людей позвонили бы кому-нибудь в ту же секунду, как я отключился. Он не позвонил. Он помог мне. Зашил меня. Дал уйти. Почему? Скажем так — мне, блядь, стало очень интересно. Я пролистываю файл ниже и натыкаюсь на его график работы. Келли выходит в клинику через два дня. И это даёт мне ровно то, что нужно. Пока он будет занят, спасая бродячих животных, у меня будет время заглянуть к нему домой. Посмотреть, что он скрывает. От чего бежит. Инстинкты подсказывают: под этой мягкой оболочкой что-то зарыто. Что-то тёмное, что он изо всех сил пытается спрятать от всех. Я собираюсь выяснить, что именно. Я не уйду, пока не узнаю. Я постукиваю пальцами по рулю и смотрю на его дом. Почти восемь — Келли уже должен выходить на работу. Значит, если он не выйдет в ближайшее время, опоздает. Он живёт в нормальном районе — чистые улицы, на углу кофейни с завышенными ценами. Дома стоят вплотную друг к другу. Его — из красного кирпича, семь этажей, по фасаду тянется старая пожарная лестница. Его квартира на втором этаже, если верить файлу. Даниил прошлой ночью достал для меня код от двери, так что мне не нужно сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь её откроет, как какой-то придурок. Хотя именно этим я и занимаюсь — сижу в машине и пялюсь на его подъезд, как маньяк. Я откидываюсь на сиденье и выдыхаю. Дверь распахивается, выдёргивая меня из мыслей. Келли выходит с велосипедом — тёмно-синяя форма под чёрным пальто, волосы растрёпаны ветром. Для конца сентября холоднее, чем должно быть. Он сильнее запахивает пальто вокруг себя, возясь с замком. Он запрыгивает на велосипед и уезжает. Я тянусь к пассажирскому сиденью — шиплю, когда швы тянет. Хватаю набор, натягиваю капюшон и направляюсь к зданию. Внутри пахнет затхлостью, со стен сходит голубая краска. Поднявшись на второй этаж, я замедляюсь и оглядываюсь. Стучу один раз — на всякий случай. В файле значилось: ни девушки, ни соседа, вообще никого по этому адресу. Но я не собираюсь нарваться на разъярённую бывшую со сковородкой. Тишина. Достаю отмычки — проходит всего несколько секунд, прежде чем раздаётся щелчок. Я ещё раз оглядываюсь через плечо, потом проскальзываю внутрь и тихо закрываю за собой дверь. Какого чёрта? Маленькая, пустая квартира. Дверь сразу ведёт в гостиную, кухня — её часть. Мебели нет. Белые стены, у одной сложены три коробки. Справа —дверца маленькой ванной приоткрыта. Я перевожу взгляд в сторону, где ещё одна комната — наверняка его спальня. Пожав плечами, иду на кухню. Заглядываю в холодильник. Почти пусто: только миндальное молоко, немного винограда и масло. Он живёт здесь уже пару месяцев — и ни еды, ни мебели? Ни фотографий? Квартира безупречная, до странности чистая. Окно не заперто, и я закрываю его, защёлкивая замок. Так он когда-нибудь нарвётся. Оставлять всё открытым… А если бы кто-то опасный залез внутрь? Я захожу в спальню, включаю свет и замечаю ноутбук на столе. Отличное место, чтобы начать. Он открывается сразу. Ни пароля, ни защиты — ничего, что могло бы меня остановить. Окно было открыто. Дверь заняла меньше двадцати секунд. Теперь это. Келли либо не думает о безопасности, либо ему просто плевать. О том, кому может понадобиться доступ к его жизни. Он зашил меня, отпустил, решив, что на этом всё закончено. Но нет. Он сейчас на работе и даже не подозревает, что кто-то роется в его спальне, перебирает его вещи. Это опасно — такая беспечность, из-за которой людей грабят, калечат… убивают. Он спас мне жизнь всего несколько дней назад — и вот так относится к своей? Мне просто нужно понять, почему он не сдал меня и представляет ли он угрозу. Это логично. Должно быть. Я прохожусь по его истории, недавним поискам, всем файлам. Пусто. Я хмурюсь. Он либо самый скучный человек на свете… либо что-то прячет. Он стукач? Может, работает на полицию — под прикрытием или что-то в этом роде. Я мысленно отмечаю, что нужно поручить Даниилу пробить полицейские базы. Я зависаю на его последних поисковых запросах, брови невольно поднимаются. Любительское гей-порно. Любопытно. Я смотрю на экран, и что-то внутри сжимается. Что-то, чему я годами притворялся, что не существует. Я не ожидал этого. И это не должно иметь значения. Я здесь, чтобы понять, опасен ли он, а не… чем бы это, чёрт возьми, ни было. Пульс грохочет в ушах — и причины этого не имеют ничего общего с проверками безопасности. Я провожу рукой по челюсти, пытаясь собраться с мыслями. Значит, кроме его скучных порно-предпочтений и того, что он явно гей, у него есть только аккаунт на Netflix, забитый How I Met Your Mother и Friends. Серьёзно? Нет. Должно быть что-то ещё. Я откатываюсь на стуле назад и случайно задеваю ноутбук, замечая под ним бумажные конверты. Значит, ты всё-таки что-то прячешь. Я едва не смеюсь, когда читаю первое письмо, потом второе, потом третье. Двадцать писем. Все — неоплаченные штрафы за парковку. Я швыряю их на стол, и из меня вырывается почти истеричный смех. У него даже нет машины, зарегистрированной на его имя, и он явно ездит на велосипеде. Тогда откуда, чёрт возьми, у него столько неоплаченных штрафов за парковку? Всё это…неправильно. Что-то случилось с ним за последние месяцы. Что-то происходит с ним прямо сейчас. Раньше у него вообще не было никакого досье — пока не начались эти три ареста, и что-то не сломалось. Такие сдвиги не происходят просто так. Я сделаю это своей задачей — разобраться, что с ним происходит… и опасен ли он. Считай это расплатой за спасённую мне жизнь. Эта мысль должна была бы меня пугать. Но нет. Она меня заводит. Я подхожу к комоду, провожу пальцами по поверхности и выдвигаю ящики. Футболки, бельё, носки. Сжимаю ткань между пальцами. Ничего, что стоило бы второго взгляда. Ничего спрятанного. Дальше — шкаф. Я скольжу рукой по его курткам. Много зелёного. Похоже, его любимый цвет. Я уже собираюсь уходить, когда швы тянут, и к горлу подкатывает тошнота. Я хватаюсь за комод, бросаю взгляд на кровать — в подушке всё ещё видна вмятина от его головы. Я ковыляю к ней и опускаюсь на матрас, утыкаясь лицом в подушку там, где он лежал. Его запах остался в ткани. Едва уловимый, но узнаваемый. Чистый… с лёгкой сладостью. Как тогда, в клинике — когда эти зелёные глаза смотрели на меня с чистым ужасом, а руки дрожали. Я смотрю в потолок, медленно проводя ладонью по животу, туда, где ещё тянет рана тянет. И меня накрывает — потеря крови, рана, усталость. Лежать в кровати Келли слишком хорошо. Какая-то часть меня хочет просто закрыть глаза и больше их не открывать. Уснуть… и не просыпаться. Дать усталости победить. Это было бы легче, чем заставлять себя двигаться дальше. Я отталкиваю эту мысль и всё же поднимаюсь. Привожу всё в порядок, чтобы выглядело так же, как было до меня, и возвращаюсь в гостиную. В коробках ничего — просто неразобранные кухонные вещи и книги. Я включаю свет в ванной и смотрю на раковину. Его зубная щётка стоит в керамическом стакане — синем, с разлохмаченными щетинками. Я провожу пальцем по ним, потом ставлю обратно. Шторка в душе отдёрнута. На краю ванны всего одна бутылка. Я беру гель для душа, откручиваю крышку и подношу к носу. Кокос и лайм. Тот самый запах из клиники той ночью. Корзина для белья запихнута в угол. Я начинаю перебирать вещи: джинсы, носки, медицинская форма. Рука натыкается на что-то мягкое. Поношенное, истончившееся зелёная футболка. Выцветший логотип. Я вытаскиваю её и подношу к лицу. Запах бьёт сильнее, чем от бутылки. Да, гель для душа — но под ним… кожа, пот. Такой же, как тогда, в клинике, когда он нависал надо мной. Не мыло. Не парфюм. Просто он. Я, не задумываясь, запихиваю футболку под худи. Наверное, это просто потеря крови делает меня идиотом.