Жестокая преданность Л. Норелл / Violent Devotion by L. Norell

КЕЛЛИ Прошла неделя с тех пор, как тот незнакомец вломился в клинику — меня до сих пор не отпускает. Всё время кажется, будто за мной следят. Будто за спиной кто-то есть, когда я еду домой после смены. Я ловлю краем глаза одни и те же машины… но не уверен. Может, я просто схожу с ума… У меня ушло больше двух часов, чтобы отмыть кровь и привести всё в такой вид, будто кто-то просто разбил окно камнем. Я даже вышел наружу, нашёл камень и бросил его на пол — как будто сам ставил сцену преступления. Босс поверил. Даже пробормотал что-то о том, что пора бы уже установить камеры. Паранойя стала такой сильной, что мне пришлось сказать Гэри, что я больше не могу работать по ночам… Я сказал ему, что сейчас просто не могу находиться здесь один. Он отреагировал хреново, заявил, что мне пора «взять себя в руки», так что пришлось двадцать минут буквально выбивать себе это — и в итоге он всё же перевёл меня на дневные смены. Пришлось припугнуть его жалобами на нарушения, чтобы он наконец заткнулся. Я иду по коридору в сторону вольеров. Замечаю Гэри в комнате отдыха и ускоряюсь, проскальзывая мимо, пока он меня не увидел. Сейчас у меня вообще нет настроения терпеть его дерьмо. Всё, чего я хочу, — это погладить ту коричневую львиноголовую крольчиху, которая всё ещё здесь. Сегодня её последний день. Её отправят в приют и выставят на усыновление — её подбросили в нашу клинику, а мы больше не можем её держать. За эту неделю я как-то странно к ней привязался — гладил её и, по сути, вываливал на неё все свои проблемы. Я прикусываю губу и оглядываюсь назад, проверяя, свободно ли, прежде чем зайти в вольеры. При виде всех этих животных у меня почти подступают слёзы. Если бы я мог открыть приют для животных — сделал бы это не раздумывая. Прямо сейчас. Моя мама тоже была ветеринаром — из-за неё я и стал им. Она говорила, что у меня слишком большое сердце и я слишком легко жалею всех подряд. Если бы мог, я бы забрал их всех. Наверное, поэтому я и не позвонил в полицию, когда тот человек в маске вырубился. Мне правда было его жаль даже несмотря на то, что он наставил на меня пистолет. Я катастрофа. Без вариантов. Эти тёмно-карие глаза преследуют меня, стоит только закрыть свои. В них было столько уязвимости — даже когда он мне угрожал. Надеюсь, он выживет… кем бы ни был тот, кто за ним охотится. Я искал буквы из его татуировки — думаю, он может быть русским. Герб на его кольце ничего не дал, и это странно. Такая деталь должна где-то всплывать в сети. Я всё время о нём думаю. Больше, чем следовало бы. Скорее всего, он уже давно исчез, разбирается со своими проблемами. Но меня не отпускает чувство, что где-то кто-то есть. Смотрит. Ждёт. Я останавливаюсь у клетки крольчихи и улыбаюсь ей, прежде чем аккуратно открыть дверцу. Я купил ей пару лишних вещей — маленькие игрушки, — чтобы ей не было так одиноко с одним только минимумом. Я беру её на руки, прижимаю к себе, целую в макушку и устраиваю у груди, мягко поглаживая за ушком. — Жалко, да? Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. — Не подкрадывайся ко мне, Камилла. Ты меня чуть до инфаркта не довела. Я выдыхаю и смотрю на неё с укором. Она виновато улыбается. Её чёрные волосы заплетены и собраны в небрежный пучок. Она уже не в форме — на ней длинная юбка и мягкий оранжевый топ, похоже, собирается домой. — Прости. Я забыла, что ты после всей этой истории с разбитым окном на нервах. — Всё нормально. — Я бросаю взгляд на крольчиху и снова целую её. Я не рассказал ей, что произошло на самом деле. Она бы отчитала меня за такую беспечность. Камилла подходит ближе и протягивает руки: — Можно? Я аккуратно передаю ей зверька. Она прижимает крольчиху к груди и начинает гладить её медленно, бережно. — Блин. Жаль, что мы не можем оставить её у себя, — тихо говорит она. — Может, сделали бы её «клиническим питомцем» или, не знаю, животным для поддержки. — Ага, конечно, Гэри прям разрешит, — бурчу я. — Ты знаешь, мне пришлось уговаривать его, чтобы он позволил ей остаться ещё на пару дней? Он хотел отправить её сразу после операции — с ещё не зажившей лапой и всем таким. Она морщится. — Вообще не удивлена, если честно. — Я… типа хочу её забрать, — вырывается у меня. Её карие глаза расширяются. — О боже, да. Это было бы идеально для тебя. — Она на секунду задумывается и снова хмурится. — Думаешь, Гэри вообще позволит? Я фыркаю. — А если просто скажем, что отправили её в приют? Уверен, он даже не станет проверять. У него голова так глубоко в заднице, что он не заметит, даже если мы подменим её каким-нибудь енотом. Она разражается смехом. — Да, ты прав. Можешь забрать её сегодня. О, подожди, я знаю — я позвоню в приют и скажу, что её уже кто-то из нас забрал. У меня там знакомая работает. — Ты уверена? — Келли. Это именно то, что тебе нужно. Я знаю, у тебя был тяжёлый год, и она — как раз тот уют, который имеет значение. Тебе сейчас нужно что-то мягкое… и ты должен позволить себе это. Это ощущается внезапно — будто я делаю это на чистом импульсе. Но после того взлома на прошлой неделе я всё время на нервах, и это заставило меня понять: жизнь слишком коротка, чтобы бесконечно во всём сомневаться. Я хочу этого. И я хочу это сделать. Я провожу рукой по затылку. — У меня тут ещё час, но ты, наверное, уже закончила на сегодня? Можешь заехать в зоомагазин и взять для неё кое-что, чтобы я смог всё подготовить дома? Хочу, чтобы она свободно бегала, и я смогу приучить её к лотку. Кролики чистые и умные, так что проблем быть не должно… наверное. — Это так круто. Конечно. Но я ещё возьму бутылку вина и что-нибудь на вынос — и мы напьёмся и отпразднуем твоего нового маленького соседа. Я прикусываю губу. — Только, пожалуйста, не бери дешёвое вино. Я правда всё оплачу. Ты лучшая. Она целует крольчиху в макушку и возвращает её в клетку. А потом обнимает меня. — Мы знакомы уже столько лет, и я сделаю для тебя всё, ты же знаешь, да? Мне правда жаль, что тебе пришлось через это пройти. Давай напьёмся, посплетничаем и построим самый лучший кроличий дворец, какой только видел этот мир. Она отстраняется, улыбается мне, и я киваю. — Ключ от моей квартиры в шкафчике. — Ага-ага, увидимся у тебя. Боже, это так захватывающе. — Она разворачивается и уходит, что-то бормоча себе под нос по дороге к выходу. Я поворачиваюсь обратно и смотрю на клетку с улыбкой.

***

Я одолжил маленькую клетку из клиники Гэри. Когда говорю «одолжил», я имею в виду — стащил. Я захожу в здание, держа клетку в одной руке, и поднимаюсь на свой этаж. Где-то на середине пути по позвоночнику ползёт странное чувство. Будто за мной наблюдают. Я останавливаюсь на площадке и бросаю взгляд вверх, на следующий этаж. На секунду мне кажется, что я вижу, как кто-то в чёрном исчезает за углом. Я стою, глядя в пустой лестничный пролёт. Ничего. Ни шагов. Ни движения. Я качаю головой и продолжаю подниматься. Камилла оставила дверь открытой, так что я захожу внутрь, всё ещё оглядываясь через плечо. Запах тайской еды накрывает меня с головой, и живот тут же предательски урчит. С тех пор как умерла мама, у меня плохо получается заботиться о себе. Такое чувство, будто я застрял в бесконечном цикле — горе и режим выживания. Делаю всё на автомате, но по-настоящему не живу. Жаль, что отец больше не живёт рядом. Но его накрыло сильнее. Он всё продал и укатил в Вегас, будто разрушилась только его жизнь. Кризис среднего возраста, ага. Он просто оставил меня ни с чем. Злюсь ли я на него? Да. Он бросил меня тогда, когда я потерял её тоже. Разница лишь в том, что я остался и разбирался с последствиями, а он сбежал. Раньше мы были близки. Он был пожарным. Я равнялся на него. Я приходил к нему на станцию, залезал в машины. Хотел стать пожарным… пока не понял, что эта жизнь не для меня. Думаю, все эти годы, когда я видел травмы на работе а потом её потеря — это окончательно его сломало. Моя мама была лучшим родителем, о каком только можно мечтать. Добрая, поддерживающая, никогда не заставляла меня чувствовать, что я должен быть кем-то другим. Я первым делом рассказал ей о себе — и она даже не моргнула, просто обняла меня и сказала, что любит. Когда отца Камиллы посадили, и у неё дома всё пошло наперекосяк, мама без раздумий позволила ей жить у нас. Такой она была. С тех пор Камилла для меня как сестра. Я резко останавливаюсь, заметив её у коробок. Камилла разворачивается, упирая руки в бёдра. — Так, нет. Мы это уже обсуждали. Тебе нужно разобрать вещи. Это нездорово. Я закатываю глаза и захожу внутрь, закрывая за собой дверь. — Даже не начинай. Я её люблю, правда. Но, господи. Не сегодня. — Угу. Мы это исправим, Келли. Что за бардак. — Она машет в сторону моей комнаты. — Та-дааам. Смотри, что я сделала. — Вау. Ты не шутила насчёт кроличьего дворца. Ты правда постаралась… Это невероятно. Она устроила огороженный уголок рядом с моей кроватью: на полу розовый водонепроницаемый коврик, лоток, миски, вода, игрушки — и даже туннель, по которому она может ползать. Вся конструкция открывается, так что она сможет свободно бегать, если я оставлю её незапертой. Я усмехаюсь. — Ты уже её балуешь. Камилла фыркает и подходит ко мне сзади. — Всё идеально. И да, я зашла в магазин. В твоём холодильнике питательная ценность, как у гипсокартона, так что я купила нормальные овощи и еду тебе. Она легонько толкает меня плечом, я бурчу и опускаюсь на колени. Открываю клетку и выпускаю крольчиху в её новое пространство, потом откидываюсь назад и смотрю, как она всё исследует. — Ну, как мы её назовём? Точно… я даже об этом не подумал. Я чешу затылок, пытаясь придумать хоть что-то. — Как насчёт Клевер? — Круто. Она же твой счастливый кролик. — Да, именно. В итоге мы оказываемся у меня на кровати: у ног валяются пустые контейнеры из-под тайской еды, Клевер спит между нами. На ноутбуке на фоне идёт серия Friends, но мы уже какое-то время не обращаем внимания — с тех пор как просто болтаем. В основном рабочие сплетни, жалобы на Гэри, смех. Лёгкое опьянение от вина у нас обоих. — Ты понимаешь, что сегодня пятница? — говорит она, слегка толкая меня коленом. — Надо куда-нибудь выбраться. Развеяться. — Типа в клуб? — морщусь я. — Ну а как ещё. Нам обоим не помешает хороший секс, а ты отличный напарник. Клубы — совсем не моё. Я даже не помню, когда в последний раз нормально выбирался куда-то или вот так пил с кем-то. После всего, что произошло, стало трудно подпускать людей. Будто я разучился жить, не ожидая, что вот-вот что-то пойдёт не так. Часть меня чувствует вину даже от одной мысли об этом. Словно я не заслуживаю выйти и повеселиться, пока всё ещё разваливается… пока я сам — разваливаюсь. Но, может, именно поэтому и стоит пойти. Может, мне нужно вспомнить, как это — нормально жить, пока я окончательно это не забыл. Я прикусываю щёку изнутри. Часть меня хочет отказаться, остаться здесь — с Клевер и ноутбуком, где безопасно. Но «безопасно» в последнее время для меня совсем не работает. Тот взлом — более чем достаточное доказательство. — Когда ты вообще в последний раз куда-то выходил? — спрашивает Камилла. — Не знаю… Почти три года, наверное. До того, как всё развалилось. — Вот именно. Тебе это нужно. Нам обоим нужно. — Да пошло оно. Почему бы и нет. Она вскакивает с кровати и начинает тараторить идеи нарядов и мест, куда можно пойти, а я просто сижу и улыбаюсь, глядя на её энтузиазм. Я ищу свою любимую футболку. Но безрезультатно. Готов поклясться, что стирал её на прошлой неделе, но найти так и не могу. А она идеально подошла бы к тому образу, который я задумал. Я чешу голову и тяжело выдыхаю. — Что-то не так? — спрашивает Камилла у меня за спиной. — Да нет, просто не могу кое-что найти. Нормально, выбери мне сам образ. Она визжит от радости и отталкивает меня, чтобы порыться в моём шкафу. Я фыркаю и сажусь на кровать, почесывая шею. Наверное, и правда стоит выбраться. Проветрить голову. В последнее время мысли скачут во все стороны и, может быть, выйти действительно поможет. Или хотя бы отвлечёт меня от этого зацикленного состояния — пропавшее бельё и всё остальное, что в последнее время идёт наперекосяк.