Росток на свету и в тени

Возвращение с внеочередного выезда вышло почти праздничным. Апрель, сидевший за рулем, даже насвистывал что-то бодрое и неразборчивое. Инесса, устроившаяся на заднем сидении с планшетом, молча дописывала отчет, но уголки ее губ были чуть приподняты. Катерина залипала в окно. Олег ехал рядом с Апрелем, привалившись головой к стеклу, и чувствовал, как внутри разливается удовлетворение от отлично проделанной работы. Все прошло хорошо. Даже слишком. Двухслойная аномалия, которая еще вчера чуть не стоила ему ноги, оказалась именно такой, какой они ее заочно описали: верхний слой физический разрыв, нижний – застарелый эмоциональный сгусток. Данные, собранные на втором выезде, ушли в головной филиал сразу же, как Инесса отправила запрос, и оттуда уже пришло подтверждение: тройка основателей оповещена, эмпаты будут разбираться. Станция свое дело сделала – классифицировала, оценила, подготовила досье. И Олег за весь выезд не получил ни единой царапины. Даже Тари, когда они вечером пересеклись в коридоре, ненароком запустил диагностических светляков и не нашел к чему придраться, только хмыкнул что-то про «чудеса случаются, но не часто». Олег тогда улыбнулся и пошел в столовую, не дожидаясь очередного напоминания о необходимости есть. На следующий день он сидел в кабинете аналитиков в свободном углу, разбирал вчерашние сводки мониторинга и планировал приятно провести день. Выездов для него на сегодня не стояло. Апрель с утра уехал по каким-то делам в администрацию города, тройки были в резерве, станция жила своей обычной жизнью. Олег даже подумал, что сегодня он сможет спокойно пролистать данные по части прошлых аномалий, проанализировать их, оценить рабочие моменты, отсмотреть чужой опыт. Без травм, без криков Тари, без героических спусков по осыпающимся склонам. Без того, что всегда сопровождало поле. Он понял, что ошибся, когда на пороге аналитической возникла Августа Аметистовна Новых собственной маленькой круглой персоной. Глава станции в последнее время редко покидала кабинет, заваленная бумажной работой по самую макушку, предпочитая управлять удаленно через связь и рапорты. Олег поднял голову и сразу понял, что этот визит неспроста, но приветственно кивнул. – Олег Гранитович, собирайтесь, – сказала Августа без предисловий. – Вы едете со мной и четвертой тройкой закрывать аномалии. Олег удивился. – Прямо сейчас? Я же не готовился, у меня нет никаких данных... – Данных и не будет, – отрезала Августа. – Будете работать с тем, что увидите на месте. Выходите минут через пять, я пока соберу ребят и заведу машину. Не переживайте, там дел на пару часов, ехать дольше будем. Олег еще пару секунд смотрел вслед начальству. Потом отодвинул планшет, встал и начал убирать бумаги. Внутри заворочалось нехорошее предчувствие. Когда глава станции лично забирает тебя на выезд без предупреждения, без данных и без Апреля – это не просто рядовая операция. Это проверка. Или экзамен. Или и то и другое одновременно. Интуиция бодро звенела колокольчиком. У ангара его уже ждали. Августа сидела за рулем – прямая, идеально собранная. Олег занял переднее пассажирское сидение. На заднее втиснулась четвертая тройка в полном составе. Олег знал каждого из них по отчетам. Веста Чин, одарованная землей. Она единственная из тройки сейчас не выглядела взволнованной. Просто сидела у окна, смотрела на заводскую застройку и молчала. Тихомир Громов, одарованный телекинезом. Он нервно постукивал пальцами по колену, кусал губу, явно переживал. Лада Боровикова, одарованная скоростью. Самая младшая из всех, хотя никому из них не перевалило даже за двадцать. Лада сидела посередине, крутила головой и, кажется, воспринимала происходящее как приключение. При виде Олега она улыбнулась и заерзала. – Добрый день, Олег Гранитович, – сказала Веста ровно. – Добрый, – Олег закрыл дверь. – Кто-нибудь знает, что за аномалии? Веста покачала головой. Тихомир развел руками. Лада пожала плечами. – Мы знаем, но вам не скажем. Ребята из тройки всегда обращались к станционным на «вы», даже к Агату, который был их ровесником. – Ясно, – Олег откинулся на сиденье и приготовился к худшему. Августа за всю дорогу не сказала ни слова о том, куда они едут и с чем придется иметь дело. Только когда машина свернула с основной трассы на проселочную дорогу, она коротко бросила: – Сегодня у вас две аномалии, Олег Гранитович. Вы их не видели, данных нет. Вы заходите первым, проводите оценку и докладываете мне: что видите, что чувствуете, какой вывод. Потом даете план. Тройка работает по вашим указаниям. Я наблюдаю. Вопросы? Олег нервно сглотнул. Он был, конечно, хорошим консультантом, но руки его все равно мелко задрожали. Мир вокруг, кажется, стал звучать несколько более угнетающе. Или, может, торжественнее? – Все же экзамен? – Пора понять, на что вы способны в самостоятельном режиме. Три недели достаточный срок для адаптации, даже если вы медленно сходитесь с новыми для себя людьми, как прописано в вашей характеристике. Олег вздохнул и сцепил ладони в замок, чтобы предательская дрожь не была так заметна. Да, он опасался незнакомых людей, не любил чужие прикосновения, порой забивался в угол почти в панике, когда окружение начинало давить. Но потом все же привыкал, раскрывался, даже начинал шутить. Такой уж он, ему нужно время. Это нормально. Вот только в команде при таком раскладе он работать не мог. Путь в тройку ему был заказан. – Вопросов нет, Августа Аметистовна. – Хорошо. Машина остановилась у старого ангара на окраине города. Заброшенное складское помещение – ржавые ворота, выбитые окна, заросли борщевика вдоль стен. Местные обходили это место стороной, давно чувствуя неясную тревогу. Если находиться слишком близко долго, то можно погрузиться глубже, довести себя до паники, еще дальше до суицида. Олег вышел первым и сразу шагнул вперед, вгляделся в пустой проем двери. Тройка высыпала следом. Августа встала рядом – телефон уже был у нее в руке. – Начинайте, Олег Гранитович, – сказала она. – Мы наблюдаем, Катерина на связи. Олег подошел ближе ко входу, замер на секунду. Он закрыл глаза и прислушался. Склад дребезжал, скрипел, осыпался стенами с шорохом, но это были привычные звуки старого нежилого помещения. Ровные, четкие, емкие, как положено. Но в глубине музыка дрожала, выдавала фальшивую ноту, тянула мерзко. Аномалия. Чужеродное звучание, лишний инструмент оркестра. Тянул одну заунывную ноту оседающую в самом мозгу. Олег приложил ладонь к косяку. Песок в бетоне, глина в штукатурке, дерево в перекладинах – все природное отзывалось мгновенно, резонировало, отдавало сигнал обратно. Аномалия – пустота. В общем сером фоне как пятно. Пятно внутрь себя, клякса, мерзкая, жирная. Ее черный не был здоровым черным, как темнота, он был черным как боль. Как страх. Отчаяние. Ассоциации наслаивались сами, оседая цветом и звуком одновременно. Серый был как трение шерсти, теплый, мягкий. В тени гулкий, но в черноте аномалии он кричал, словно не мог вырваться. – Эмоциональный сгусток, – произнес, наконец, Олег. – Звенящий диссонанс в пятнадцати метрах впереди через две стены. Эмоция застывшая, какая именно не скажу, пока не подойду ближе. Точечная аномалия, привязана к бетонному полу в центре помещения. Радиус около трех метров. Уровень первый: фон ровный, нет слоев, нет пульсации. Чистая эмоция. Физики нет. Структуру чувствую как все земляные – пустота под бетоном, но именно звук позволяет определить точнее: это не трещина, это въевшаяся боль. Что здесь случилось? – Мужчину замучили насмерть уже как с десяток лет. Долго пытали всем доступным. Кости нашли лишь полгода назад, когда один из любопытных детей, шлявшихся по заброшке, застыл на одном месте, начал реветь взахлеб. Остальные разбежались, а этого нашла по геолокации мать. Почему не второй уровень? – Второй уровень дает либо больше радиус, либо активность. Здесь ни того, ни другого. Эмоция застывшая, висит без изменений. Если не трогать и не подпитывать – может годами фонить и не расти. – План? – Стандартный протокол первого уровня. Веста заходит первой, подтверждает мои данные по земле, расшатывает пустоту на отклик. Тихомир и Лада работают в связке: Тихомир показывает трещины физически, Лада стягивает пальцами. После закрытия Веста балансирует реальность окончательно. Я контролирую. Расчетное время работы десять-пятнадцать минут. – Риски? – Для такой аномалии – никаких. – Работайте. Тройка справилась за двадцать пять минут. Тихомир дважды сбивался, Лада промахивалась мимо трещины, но Олег направлял спокойно, без раздражения. Он воспринимал аномалию острее, четче, чем Веста, но не лез помогать в выполнении чужой работы. Когда Веста закончила балансировку и кивнула, то фон в ангаре исчез полностью – ни следа того звенящего звука, только обычная тишина пустого здания. Августа коротко кивнула и улыбнулась. – Ты слышала, Рина? Чистый расклад за минуту там, где я и Апрель подходили бы почти вплотную и смотрели по физике. Не единой ошибки. Вторую аномалию Олег почувствовал сразу, как только машина остановилась у кромки леса. Он вышел и замер. Августа встала рядом, все так же переговариваясь коротко с Катериной. Тройка держалась чуть позади, переглядывалась. – Физический разрыв где-то в глубине, – сказал Олег. – Гулкий, лес на него шепчет недовольно. Нужно подойти ближе. Лес встречал родным шелестом листвы, зеленым на слух, спокойным. Коричневая кора шипела как под наждаком, расслаивалась. Лес был отдельной мелодией, негромкой, не звонкой, умиротворяющей. Крики птах звучали в унисон, вплетались в общую канву, вспыхивали радужными всполохами. Родная стихия. Плечи расправились сами, воздух вошел в легкие, наполняя до предела, сердце гулко забилось, обновляя уровень кислорода в крови. Олег плавно двинулся между деревьями, почти не смотря под ноги. Почва мягко пружинила, приветствуя приятного гостя. Олег ощущал весь лес сразу, даже не надо было сосредотачиваться. Он был лесом, он был грунтом, он был слоем перегноя под свежей травой. Умиротворенным, вечным, тонким перезвоном колокольчика. Остальные двинулись следом, чужеродные тени, ломающие общую мелодию своим шумом шагов. Через двадцать минут Олег остановился неподалеку от старого дуба, ствол которого был расколот молнией много лет назад. Здесь тоже была черная клякса, заунывно звенящая на пределе слуха. Режущая. Олег присел, положил ладонь на землю, прикрыл глаза, отсекая ненужное сейчас зрение. Все ждали. – Физический разрыв в стволе глубже слоя реальности, как я и говорил. Трещина уходит под землю в корневую систему. Но есть еще кое-что. Вторичный узел на грани слышимости. Вот здесь, – он указал на корень, уходящий влево от дуба. – Маленькая трещина в пространстве в боковом корне. Основной разрыв ее заглушает, но она есть. – Уровень? – спросила Августа. – Второй. Основная трещина – стандартный физический разрыв, вторичный узел – поменьше с таким же параметром, но если не закрыть оба, то через месяц здесь снова будет фонить и, скорее всего, разрастаться. Часть леса провалится, потом поползет дальше, процесс долгий на года, но никто из цивилов не заметит. Эмоциональной составляющей нет, чистая физика. – Какой план? – Протокол нестандартный, ориентировка по ситуации. Веста оценивает оба узла по земле. Тихомир и Лада работают в связке: сначала закрывают основной разрыв, потом вторичный. Порядок важен: если начать с малого, то основной может расшириться откатом. Веста балансирует физику после каждого закрытия. Я контролирую. Расчетное время работы – полчаса, но со скидкой на ребят я бы дал час форы. – Риски? – Если перепутать порядок, то основной разрыв поползет дальше по стволу. Но если работать по плану – рисков нет. Тройка справится. Августа кивнула, давая отмашку на работу и чуть отошла с телефоном в руке. Она звучала довольно, так, что у Олега перестали, наконец, дрожать паскудно руки. И лес теперь окружал его уверенно, успокаивающе нашептывая радости. – Рина, ну ты слышала, да? У Олега уникальное развитие дара… Они справились за полчаса. Веста аккуратно обошла корни, подтвердила оба узла, хоть и оглядывалась на Олега постоянно. Тихомир подчеркивал трещины колебанием пространства – сначала основную, потом вторичную. Лада стягивала их натужно, вытирая пот со лба, отфыркиваясь. Когда Веста закончила финальную балансировку, Олег еще раз прислушался, проверил контакт по земле ладонью. Диссонанс исчез полностью. Лес снова звучал как симфония. Благодарно. – Чисто – сказал он. Тройка выдохнула. Августа, стоявшая в стороне, медленно кивнула, все еще разговаривая с Катериной по параметрам для отчета. И в этот момент раздался треск. Олег не сразу понял, что произошло. Он увидел, как расширяются глаза Весты, которая держала обе ладони на земле, проверяя остаточный фон через грунт. Услышал вскрик Лады. Почувствовал, как что-то огромное, темное надвигается сверху, хотел уже поднять голову, не в силах от внезапного осознания шагнуть в сторону или присесть на корточки, чтобы прощупать почву. Августа вскинула резко обе руки, пытаясь увести дерево в сторону телекинезом. Но полностью не успела. Тяжелый сук – старый, сухой, отломившийся от дерева при падении, которое Веста нечаянно раскачала при проверке – чиркнул Олега по макушке и рухнул рядом, взметнув облако листвы и трухи. Олег пошатнулся. В голове что-то глухо бухнуло и рассыпалось звоном. Мир на секунду поплыл, потерял четкость, звуки смазались в один низкий гул – неприятный, неестественный, как жужжание желтого цвета с неоновым отливом. – Жарченко! – голос Августы пробился сквозь гул. Олег замер. Он не чувствовал боли – только странную, звенящую пустоту в голове и тошноту, подкатывающую к горлу. Перед глазами плавали золотистые пятна. Как светляки Тари, но не теплые. В груди екнуло сожалением. Веста плакала навзрыд темно-синим, штормовым, на всех нотах сразу. Августа уже кричала в трубку, чтобы сюда прислали этого «чертого световика». Кажется, Олега усадили на землю и просили не закрывать глаза. Он не выдержал красной какофонии и моргнул. Всего на секунду. *** Олег приходил в себя медленно, как выныривал из толщи воды. Сначала появился просто свет, мутный, красноватый, пробивающийся сквозь сомкнутые веки. Потом пришла боль в затылке, тупая, растекающаяся вниз по шее, пульсирующая в такт сердцу. Потом забилась тошнота, подкатывающая к горлу при каждом движении. Только звук опаздывал, поглощенный звоном внутри головы. Сквозь мягкие слои ваты, глухо, неразборчиво. Олег лежал на боку на чем-то твердом, но не на земле – под спиной ощущался плотный слой то ли сложенного брезента, то ли чьей-то куртки. Все это Олег осознавал краем сознания, панически пытаясь нащупать привычные звуки, вместо которых теперь было белое пятно. Открывать глаза было страшно – мир наверняка поплывет. Но необходимо, иначе он ощущал себя в полной пустоте. Свет резанул по глазам, Олег сморгнул подступившие слезы. Августа говорила по телефону явно ровно, чеканя слова, если смотреть по губам. Чуть дальше, почти на периферии зрения, всхлипывала Веста, Тихомир ее обнимал, что-то тихо говорил, и Лада вторила ему испуганно. Машина рядом дрожала, двигатель работал. Олег чуть вытянул руку вперед, касаясь земли, расширяя круг восприятия. Тяжелое в нескольких метрах дальше, почти за спиной. Подъехавший автомобиль. Голос ворвался в уши резко и вдруг всем объемом золота: высокий, срывающийся, злой до визга, но удивительно гармоничный. – Куда этот еблан опять влез! Что значит на него «дерево упало»?! Тари. Олег чувствовал его шаги по листве – быстрые, почти резкие, не плавные, как обычно. И вторая поступь – шаги Дара, спокойные, размеренные, но не отстающие. Впритык друг к другу, Дар явно выступал поводырем, не давая взвинченному Тари влететь лицом вперед в землю, если тот все же споткнется. – Тари, успокойся, – голос Августы был пропитан мощью фиолетового. – Олега сразу переложили, первая помощь оказана, кровь остановлена. Дерево задело по касательной. – В порядке?! – взвился Тари болезненно-оранжевым. – Вы вообще какими отсутствующими извилинами думали, когда тащили это мелкое чудовище на выезд без Апреля?! У него, блять, сплошная травматичность, помноженная на шило в жопе. Что это вообще за сложный выезд такой, что консультант под деревом лежит без сознания?! Что вы тут закрывали! – Это плановый выезд с двумя аномалиями низкого уровня. Никакого Апреля тут не надо, раз вы меня в расчет не берете. Экзамен, с которым Жарченко справился блестяще. А дерево просто случайность, Олег не виноват. – Случайность?! – Тари почти задохнулся от возмущения. – У него каждый выезд – то перелом, то трещина, то теперь еще и это! Вы не могли меня предупредить, что едете куда-то в ебеня?! – Свет мой, – голос Дара звучал глухо и темно. – ты сейчас не помогаешь. Олежке нужна диагностика, а не крик. Сделай свою работу, визги оставь на потом. Будь профессионалом. Тишина. Тари глубоко, прерывисто вздохнул – Олег услышал этот звук, похожий на колкий неон голубого. Потом шаги приблизились, и Тари опустился прямо на траву рядом с Олегом со спины. И мир сразу стал золотым, окутанным невесомым сияющим облаком. Диагностические светлячки окружили голову Олега плотным облаком. Тепло мягко коснулось висков, лба, затылка, проникло под кожу, заскользило вдоль лопаток спустилось к пояснице. Олег видел, как светляки перед глазами мягко пульсируют, чувствовал сквозь тепло, как они прощупывают каждый миллиметр, сканируют внутри. Пальцы Тари легли на артерию, застыли, считая удары сердца. – Стопроцентное сотрясение, – выдохнул целитель через несколько секунд. Голос его стал тише и собраннее, таким же золотым, как его свет. Приятным. – Гематома на затылке, поверхностная. Внутреннего кровоизлияния нет, уже хорошо. Пульс частит. Тошнота есть, судя по дыханию с перерывами на сглатывание. Так, горе луковое, хватит притворяться манекеном, я знаю, что ты в сознании, давай пошевели рукой. Отлично. Рефлексы в норме. – Я не виноват, – прошептал Олег. Язык немного заплетался и ощущался во рту чужеродно, как кусок сырой сардельки с таким же дурацким привкусом. – Я просто стоял, когда на меня дерево упало. – Да похрен вообще, что там на тебя упало! – голос Тари снова сорвался вверх, становясь красным. – Лежи смирно! Я сначала уберу гематому, потом поедешь отлеживаться. И чтоб никуда не рыпался даже. Привезу тебе больничную утку, будешь знать, как стоять под деревьями. Что у нас есть для перемещения этого больного на голову? – У нас нет носилок, – расстроенно сказала Августа. – Мы не ожидали, что консультант может получить сотрясение на выезде первого-второго уровня. – Вы не ожидали? – Тари снова начал заводиться. – Детский сад на выезде какой-то, никакой ответственности… – Тари, – снова вмешался Дар. – Сначала лечение, потом критика. Твоя истерика никому не интересна. Тари поскрипел зубами и замолчал. Светляки засветились ярче – он направлял их к затылку, и Олег чувствовал, как тепло концентрируется в одной точке. Гул в голове стал тише. Тошнота отступила не полностью, но хотя бы перестала подкатывать к горлу при каждом вдохе. Тари работал молча, только дыхание его оставалось частым и сбивчивым, и иногда он судорожно сглатывал, будто хотел что-то высказать, но останавливал себя. – Гематому я убрал, – сказал он наконец тихо. Голос шелестел рассеянным золотым переливом. – Поверхностное рассечение затянул. Сотрясение осталось, но с ним я ничего не могу сделать, это не ткань, это мозг, сложная структура. Единственное, что я не рискну трогать в человеческом теле. В больницу не повезем – у них тут даже томографа нет, а я хотя бы диагностировать могу полностью. Олег, у тебя минимум три дня покоя. Дар, возьми его. Аккуратно переверни. Голову придерживай. Олег оказался в теплых объятиях, уткнулся носом в ключицу, закрыл устало глаза. От Дара пахло мужским одеколоном или бальзамом после бритья – приятный ненавязчивый запах с нотками ментола и свежести. Тари пробежал пальцами по скуле Олега, по вискам, по подбородку. Голову он предусмотрительно не трогал. – Вы в гостиницу? – спросила Августа. – Да, – отозвался Тари, снова считая пульс на шее. Августа сразу же переключилась в деловой режим. – Так, Веста, прекращаем плакать, вы не виноваты. Слышите? Никто не виноват. Все свободны, возвращаемся на базу. Олег почувствовал, как сильные руки тянут его вверх. Дар поднял его легко, без рывка и без тряски – одна рука под коленями, вторая под спиной, голова Олега сама собой привалилась к его плечу. Он двигался мягко, почти бесшумно, только трава шелестела под ногами. Тари шел рядом, не отставая ни на шаг, и несколько светляков все еще кружили над Олегом, продолжая мониторить его состояние. – Открывай заднюю дверь, – скомандовал Тари. – Нет, сначала я сяду. Укладывай головой ко мне на колени. Да, вот так. Аккуратно. Ты слишком быстро его опускаешь! Замедлись! Ты что, не понимаешь, что такое сотрясение?! – Я понимаю, – спокойно ответил Дар. – Все хорошо, Тари, успокойся. Он в порядке. – Он не в порядке, у него остаток мозга ударился о черепную коробку и походу пропал окончательно! Это тебе не перелом, это не срастить за пару часов! Святой свет, чувствую себя беспомощным идиотом. Умудрился же, дурак мелкий. Олег улыбнулся, вслушиваясь в голос Тари. Ему было удивительно хорошо. Дорога до гостиницы прошла как в тумане. Олега укачивало на поворотах, но Тари держал его голову на коленях – длинные пальцы наконец легли на лоб и виски, почти неосознанно поглаживали кожу круговыми движениями. Один светлячок – совсем крошечный, размером с ноготь – плавал над переносицей Олега, и от него исходило ровное, убаюкивающее тепло. Тари теперь молчал, но молчание это было напряженным и натянутым, как верхняя нота регистра. Олег слушал его неровное дыхание и чувствовал, как иногда Тари судорожно сглатывает. Нервно, болезненно-желтым всполохом. Дар вел машину молча. Автомобиль двигался плавно, без рывков, объезжая каждую яму. В гостинице Тари только отмахнулся от администратора и двинулся по коридору вперед. Олег лежал у Дара на руках, уткнувшись лбом в изгиб шеи, и слышал ровное биение чужого сердца. Но у двери их встретил Агат. – Олег! Что случилось?! Он живой?! Почему у него кровь на воротнике?! – Тише! – голос Тари взвился так, что у Олега зазвенело в ушах от красного, но тут же опал почти до белого шепота. – Ты чего орешь на всю гостиницу? У него сотрясение мозга, ему нужен покой, а не твои вопли. Ты почему не на станции? – Я волнуюсь! – Агат тоже перешел на шепот. – Я его сосед по комнате, между прочим, и друг. Я имею право знать, что с ним. Мне никто не сообщил, я случайно узнал от Катерины! – От Катерины?! – Тари снова высоко задохнулся от возмущения, но стих. – Ну разумеется! И ты, конечно, сразу побежал сюда, даже не подумав, что твой топот и крики добьют его быстрее, чем сотрясение. А мозгов у тебя, друг, хватило только на то, чтобы встать в дверях и орать? Дай пройти! Дар, заноси Олега в номер. А ты сиди тихо на койке, как мышь. Понял? – Так, свет мой, хватит срываться на стажере. Агат, не ведись. Оба в номер, быстро! Вы сейчас весь этаж переполошите, а Олежке от этого легче не станет. Номер встретил их тишиной и запахом пыли. Олег знал эту комнату наизусть: продавленная кровать слева, такая же справа, тумбочка у каждой, стол у окна, шторы, которые не стирали, наверное, с нового открытия гостиницы, шкаф в углу. Дар уложил его на левую кровать и поправил подушку. Тари тут же оказался рядом, придирчиво ощупал матрас – Олег смотрел, как его пальцы прошлись по ткани, проверяя, – и скривился. Агат тихо прокрался в угол и залез на свое место с ногами, привалившись спиной к стене. Волосы Тари были непривычно рыжими, густого цвета, кажется, даже уходившего в красноту. – Как вы тут вообще живете? – пробормотал Тари, продолжая морщиться и принюхался. – Ужасно воняет. Он стоял посреди номера, высокий, прямой, и его глаза светились сильнее, он явно проверял пространство своим даром. На его лице застыла смесь брезгливости и высокомерия. – Это же натуральный бомжатник. Кровать продавлена. Подушка – комок непонятно чего. Вот этот стул без спинки – он вообще выдерживает человеческий вес? Я понимаю, что мы не на курорте, а на работе, но можно же было найти что-то поприличнее? – Да нормальная комната, – слабо отозвался Олег, невольно улыбаясь на Дара, который мягко передразнивал движения и выражение лица Тари за его спиной, стоя у окна. – Тихо. И до станции близко. Мне нравится. Дар вдруг застыл на половине движения, сложил руки на груди, приложил ладонь ко лбу. Фейспалм. Олег зажевал нижнюю губу, сдерживая рвущийся смешок. Агат покраснел, приложив обе ладони к лицу лодочкой, дико улыбаясь. Выдохнул. И все же мелко захихикал, падая лицом в покрывало. – Тихо у него, – Тари фыркнул, оборачиваясь в сторону Агата, скривил губы, нахмурил брови, пытаясь понять происходящее. – С твоим идиотом-соседом тут не тихо, а как на вокзале. И матрас – это не матрас, а орудие пытки для позвоночника. У тебя спина не болит по утрам? Нет, не отвечай, горе луковое, у тебя сейчас все болит. Он замолчал и, поколебавшись, все-таки взял табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Тари сел и наклонился к Олегу – один светлячок сорвался с его пальцев и поплыл над головой, продолжая мониторить. Сейчас, в полутьме номера, Тари казался еще бледнее, чем обычно. Волосы понемногу теряли истеричную густую рыжину и становились просто светло-русыми, почти нормальными. Глаза все еще светились, но мягче. Дышал он уже не так часто – медленнее, глубже, будто сама обстановка этого тесного, темного номера успокаивала его. – Три дня, ты понял, – сказал Тари почти спокойно. – Минимум три дня ты лежишь. Я принесу лекарства. И нормальную подушку. На этой твоей спать невозможно – ты себе шею свернешь вдобавок к сотрясению. – Ну да, я же «горе луковое»? – улыбнулся Олег. – Что? – удивился Тари, явно теряясь. Нахмурился. – Ты меня так назвал два раза уже. Это самое ласковое, что от тебя можно услышать? Тари замер. Его пальцы на висках Олега перестали двигаться. Где-то у стены едва слышно фыркнул Агат. Олег глянул на него но тут же перехватил взгляд Дара на себя. Сосредоточенный и серьезный. Нечитаемый. Совсем не тот, что был у него несколько минут назад, когда он передразнивал чванливость Тари. – Ты, – медленно сказал Тари, и голос его звучал не зло, а скорее устало, его палец уткнулся Олегу в грудную клетку и начал отстукивать каждое слово. – три недели назад пришел на станцию. За эти три недели ты умудрился сломать руку, схлопотать трещину в ребре, вывихнуть стопу и получить сотрясение. Ты не спускаешься со склонов, ты летаешь с них. Ты не ходишь, ты бегаешь. Ты не слушаешь, когда тебе говорят «будь осторожен». Ты забываешь есть, спать и думать о себе. Ты находишь аномалии там, где их не видел никто, и тут же попадаешь под дерево, которое уронили не на тебя. Ты заставляешь меня срываться с другого конца города, потому что «младшему консультанту срочно нужна медицинская помощь». Ты заставляешь Дара нести тебя на руках через всю гостиницу. Ты вынуждаешь стажера срываться с работы и орать в коридоре. И после всего этого ты лежишь, явно лыбишься и спрашиваешь, ласково ли я тебя назвал? Он перевел дыхание. Пауза длилась ровно секунду. Светлячок над головой Олега мигнул, будто подмигивая. – Да, – сказал Тари. – Это самое ласковое, чего ты достоин. Потому что все остальное, что я могу тебе сказать, не предназначено для приличного общества. Лежи и выздоравливай. И не смей больше меня так пугать. У окна едва слышно хмыкнул Дар. Агат, скрючившийся в своем углу, молчал, но Олег краем глаза видел, как он уткнулся в телефон и делает вид, что читает что-то очень важное. Тари не оборачивался. Он сидел на скрипучем табурете напряженный, и его пальцы снова начали выписывать на висках Олега медленные, успокаивающие круги. – Спи, горе луковое, – сказал он тихо. – А я еще посижу. Мне нужно убедиться, что отек не пойдет. И завтра я снова приду проверять твое состояние. И да, Агат Ветрович, если ты еще раз попытаешься кричать над ухом у моего пациента, то я тебя лично выселю в коридор. Понял? – Понял, – буркнул Агат. – Я и не кричал. Я волновался. – Мы все волновались, – сказал Тари тише. – Таких несчастий нам на станцию еще не подкидывали. У нас у всех скоро сердечный приступ будет, один на всех. И на месте станции образуется аномалия знаменующая чью-то невезучесть. Дар у окна издал какой-то странный звук – не то кашель, не то смешок. Тари недовольно дернул плечом. Олег закрыл глаза. Мир вокруг него звучал тише и спокойнее, мелодией, а цвета переставали выпрыгивать неожиданными звуками. Дыхание Тари теперь было ровное, бесцветное. Шаги Дара почти беззвучные, только половица предательски скрипнула, когда он переступил ближе к Тари. Просто звук. Олег все еще чувствовал боль в затылке и тошноту. И по телу разливалась слабость. Ничего, через три дня он встанет. А пока можно просто лежать в продавленной кровати, в комнате, которую Тари назвал бомжатником, и чувствовать, как чужие пальцы бережно гладят его голову, а чужой свет греет изнутри. И это почему-то не так некомфортно, как обычно. Без внутреннего страха и сжатия.