Узоры шали

      Сухой и колючий пустынный ветер сквозь тонкую ткань шали режет нежную кожу. Нилу натягивает накидку на лицо повыше, прячет аккуратный носик в складках — признаться, так еще жарче, и под непрозрачной вуалью сильнее сохнут невольно искусанные губы, — она их немного нервно облизывает. Ей хочется вновь потянуться за свисающей с ремня на яке фляжки с водой, но она пила совсем недавно, — и ей неловко просить еще. Вместе с ней идут другие путешественники и танцоры, которым тоже наверняка хочется пить, — коротко взгляд смущенный переводит вбок, где время от времени останавливаются ее спутники, которых отправили пешком, дабы вытряхнуть из сандалий забившийся едкий и горячий песок.       Она сама согласилась отправиться вместе с караваном в дальний оазис и провести там выступление — искусство должно быть доступно не только тем, кому повезло каждый день радоваться широкой тропической листве над головой и страдать лишь от влажной духоты в лесах. Академия проводит много обучающих и развивающих программ за стеной Самиэль, она знает наверняка — слышала про школы, что строит Кавех, слышала про специальные занятия для пустынников, слышала про увеличенное спонсирование исследований старых заброшенных гробниц. И каково было ее удивление, когда на базар заглянул сам секретарь — суровый с виду, стоявший во время шоу в стороне со скрещенными руками, внимательно наблюдавший за каждым словом и жестом творцов.       Под его пристальным наблюдением, сквозным и равнодушным, совсем некомфортно, — и Нилу замечала, как от волнения, вызванного таким гостем, ее друзья ошибались в шагах и пируэтах, пару раз произнесли не те реплики, один раз новенькая танцовщица даже споткнулась и упала под громкий и обеспокоенный вздох публики. И после выступления они в слезах падали на колени в гримерке, крича, что теперь Театр Зубаира закроют навсегда — ведь секретарь пришел именно за тем, чтобы убедиться: искусству в Сумеру не место, как и говорят гордые ученые. Нилу встревоженно поправляла блестящий венец на голове, несуществующие заломы на голубом платье, пока шла к Аль-Хайтаму, чтобы объяснить, отчего так плохо прошло выступление. И весьма удивилась, когда он протянул ей небольшой букет лиловых роз.       — Благодарю, господин секретарь, — среди лепестков не было записки. Она украдкой взглянула на мужчину, но на его четком лице не дрогнуло ни одного мускула. — Но вам не стоило так разоряться. Понимаете, сегодня артисты были очень взволнованы вашим присутствием…       — Не беспокойся, я по другому вопросу, — он отмахнулся от ее лепета, как от пустого звука. Нилу чуть удивилась, но ощутила лишь облегчение, когда поняла, что их выступление не вызвало гнева. Ведь лучшее, что они могут сделать — не раздражать Академию, что ленно продолжает искать способы осадить все старания танцоров. — Тем не менее, извиняюсь, что неожиданно потревожил вашу труппу. В следующий раз я сообщу заранее о своем визите.       — Как скажете, — в букете было семь красивых сумерских роз. Пушистые бутоны соприкасались бархатными лепестками с соседними цветами, зеленые стебли идеально обрезаны и очищены от шипов — душистый запах цветов заполнил в одно мгновение пространство вокруг. — Что-то случилось?       — Ничего ужасного. Как ты знаешь, Академия сейчас проводит много программ, посвященных пустыне и образованию ее жителей, — он отвел в сторону руку, рисуя в воздухе воображаемую карту песков. Нилу следила за каждым движением внимательно, живо представляя, как на дюнах появляются здания, у оазисов строятся поселения, руины превращаются в открытые для посещения места. — Программа включает в себя также культурное просвещение. Не так давно прошло заседание совета, — она снова скрестил руки, но жест в этот раз более неловкий, слегка напряженный — знающая язык тела танцовщица с легкостью заметила напряжение, появившееся в позе секретаря, — на котором поступило предложение провести выступление вашего театра в одном из оазисов, где сейчас проходит основной караванный путь. Это безопасная зона для всех желающих, пускай и отдаленная.       Она удивилась — чуть качнулись рыжие хвостики, едва вытянулось бледное лицо, слегка выпрямилась изящная спина. Аль-Хайтам все еще выглядел неловко, рассказывая всю легенду, но слышалось в его тоне Нилу, будто предложение поступило от кого-то очень важного в ученых кругах — достаточно, чтобы к нему отнеслись серьезно, не забросили, не отказали сразу же. И этим загадочным благодетелем, любящим их театр, был явно не секретарь — он напоминал ей посыльного, на которого сбросили самую скучную на свете работу. Она тихо засмеялась, улыбаясь в букет. Цветы, должно быть, тоже не от него.       — Я передам предложение господину Зубаиру и дам свой ответ. Хорошо?       — Конечно. Я приду завтра за ним, — потому что тревожить хрупкую творческую душу высокими неприступными дверьми Академии и просторными скучными залами он не хотел и не стал.       И сейчас, думает Нилу, прикрытой спиной ощущая одежду сидящего позади нее секретаря, ей кажется очевидным, кто предложил идею. Она поворачивает голову в другую сторону, платок на голове натягивается, вынуждая ее сменить позу, чтобы мягкая и дорогая ткань не порвалась — караван с артистами сопровождает Генерал Махаматра. Ей еще не доводилось видеть его таким завораживающим: его твердый шаг, который не тревожит обжигающий песок, его ровную осанку и широкую спину, его поднятую голову с направленным вдаль взглядом. Нилу понимает, что благодарна Малой Властительнице за то, что ее лицо скрыто за платком от жары — но с каждой секундой ей становится все жарче, настолько, что она делает несколько неловких и слишком громких вздохов в попытках успокоить резко реагирующее на Сайно тело. Его слух похож на собачий — юноша резко поворачивается в ее сторону действием выверенным сутками практик.       — Нилу, ты себя неважно чувствуешь? — он чуть не тормозит все шествие, чтобы осмотреть девушку, но она мотает головой отчаянно. — Здесь действительно может стать дурно от жары и солнца. Возьми еще воды. Аль-Хайтам, дай ей попить, — строго командует, не сводя с секретаря взгляда вплоть до момента, пока кожаная фляжка не оказывается у нее в руках. Только после этого он с одобрением кивает.       Ей неловко пить на глазах у всей труппы, что с необъяснимой завистью следят за тем, как с ней обращаются представители Академии. Она уже предлагала им выпить набранной на последнем привале в деревне Аару воды — буквально несколько минут назад, — но они все отказались в один голос. Она предлагала по очереди ехать в вьючном седле, ведь ступать по зыбкому пути непривыкшим крайне затруднительно, но тогда выступил генерал — их яков хватит на всех, ей стоит спокойно ехать рядом с секретарем, другие девушки могут разместиться на других животных; юноши — строго пешком. Она протягивает фляжку Аль-Хайтаму, тот коротко поднимает руку в жесте отказа, после чего она протягивает ее Сайно. Он останавливается, кивает и берет ее в руки.       — Спасибо, — Нилу старается не смотреть, ведь есть что-то неправильное в том, как она следит за движениями мышц на мужском теле — что-то неправильное сейчас. Танцоры их театра тоже подтянутые, она знает, но Сайно, оправдывается перед собой, другой, он отличается от них. Он держится совсем иначе, и его движения лишены грации — взамен полны нечеловеческой силы и строгой ловкости. Он опускает фляжку, резким жестом вытирает пальцами с губ воду и сам вешает ее обратно на ремень. — К вечеру мы прибудем в оазис, поэтому сейчас просто отдыхай.       — По пути не запланировано остановок? — негромко спрашивает девушка. — Может быть, тебе дать накидку, чтобы защититься от солнца?       Сайно выглядит удивленным ее предложением, и она понимает, что прозвучала совсем глупо: здесь каждый знает, что суровый генерал воспитан дикими песками и палящими лучами, и даже монстры пустыни сами отступают, стоит ему показаться на горизонте. Она сглаживает неловкость тихим смехом, и тогда он улыбается ей в ответ:       — Спасибо за беспокойство, но не стоит, — он протягивает вперед руку с копьем; оно переливается золотом, слепит ее красотой. Столь бесценное оружие кажется наследием древних богов в этой брошенной века назад цивилизации. — Я родился здесь и знаю, как справляться с жарой. Тебе же стоит быть осторожнее, ведь обгореть можно лишь за пару минут. Аль-Хайтам, приглядывай за ней.       Она снова чувствует, как сидящий возле нее мужчина недовольно ведет плечами. Ей несложно предположить, что самолюбивый секретарь не любит, когда им командуют, и, должно быть, не в восторге от мысли, что столь запутанный и грандиозный проект доверили именно под его контроль. Нилу извиняющееся кладет ему руку на плечо, в ответ слыша негромкое «ничего страшного» и «если что-то нужно, просто скажи». Потом еще раз поворачивается к генералу, что вновь направил свой острый взор на путь к оазису, и решает, что слепящий диск над головой ее разморил — она осторожно ложится на седле, стараясь не задевать ее спутника и спрятать глаза. Мир за прикрытыми веками непозволительно светлый, но ей остается лишь прислушиваться. Ее окружает необъятная земля; над головой кричат стервятники, у подножия каньонов ветер бьет по камням, за заброшенными руинами гудят механизмы древних машин, среди высоких кактусов шуршат скорпионы. Еще ближе ей верным напарником стало мерное дыхание яка, огромного, немного покачивающегося. Наконец, когда песня пустыни стала далекой и утихающей, ей послышались два голоса: негромкий разговор молодых людей, не дружеский, не сопернический. Нилу не пытается вникнуть, убаюканная теплом, усталостью и дорогой.       Она просыпается под другой шум — он напоминает ей гомон вечернего Базара. Ей даже мерещится запах пряностей, что с чувством добавляют в мясо, что жарится в огромном чугунном казане. Сквозь ткань она ощущает на плече чужую ладонь, грубоватую, но теплую; и, наконец, сонно жмурится, подтягивая ближе к лицу руки в попытках прикрыть лицо. Ее вновь слегка трясут, в ответ едва звенят надетые украшения, и Нилу нехотя открывает глаза. Перед ней шумит толпа, торговцы разносят товары и еду, а ее друзья из театра восхищенно вздыхают, рассматривая оазис. Они приехали.       — Нилу, просыпайся, — негромкий голос генерала приводит ее, едва парящую в собственных мыслях, в чувство. Она поворачивает голову, шаль сваливается с лица, и Сайно наконец смотрит на девичьи черты полностью. — Уже вечер, мы прибыли.       — Спасибо, что разбудил, — танцовщица неловко стягивает с волос и плеч длинную расшитую ткань, под которой пряталась, и складывает ее. Продавщица в лавке Порт-Ормоса клялась, что платка лучше этой ручной работы она не найдет, и Нилу не удержалась, выложив мешочек с морой на прилавок. Подумать не могла в тот момент, что неожиданная покупка пересечет с ней пустыню и защитит от ее дневных угроз.       — Я предпочел бы тебя не тревожить, но яка необходимо отвести в стойло, — он протягивает ей руку, помогая подняться на ноги и потом спуститься с животного. Затем он украдкой смотрит на ее наряд, пока девушка оглядывается: конечно же для путешествия она не выберет привычное платье, в котором гуляет по городу. Она не похожа на пустынницу в бледно-красном, но непривычное сочетание ей к лицу. Глаз, наученный замечать отличное, цепляется за ткань в ее руках. Под туманом от солнца и пустынной пылью он не мог рассмотреть ее полностью; да и сейчас, бережно сложенная вуаль баловала взор лишь несколькими узорами и вышивкой. Ценителем прекрасного Сайно тоже не назвать, но мелкие бусины на нитях казались созданными для нее. — Очень красивая шаль.       Она опускает на нее глаза, задумавшись о том, стоит ли ее сейчас раскрыть, чтобы показать полностью.       — Ты будешь с ней выступать? — тем временем продолжает Сайно. Он помнит, что она любит такие украшения: блестящие, приковывающие внимание. — Она тебе очень идет.       — Мне она тоже очень нравится. Не смогла удержаться, — в ее улыбке скрыта ностальгия; радость уже прошла, оставив шлейф тепла и спокойствия воспоминаний. — Но нет, я ее брала не для выступлений. Нам пока сложно придумать танец с такими мотивами.       — Уверен, что ты сможешь найти вдохновение для него здесь, — генерал проводит рукой, и Нилу ровным танцевальным действием следует за его жестом. Перед ней открыт вид, широкий и далекий.       Ночь в пустыне совсем другая. За высокими ветвистыми кронами в лесу сложно разглядеть звезды. Силой приходится их раздвигать, некоторые смельчаки вовсе лезут выше по дереву, чтобы посмотреть на все горящие над ними созвездия. В мире среди песков звезды далеко, но каждую видно отчетливее, чем на созданных академиками картах. Нилу тянет вверх руку, на коже мелькают отражения от вспышек костра, но до сверкающих в небе точек она так и не дотягивается. Они игриво и дразняще отражаются на широких золотых браслетах, чуть скатившихся с тонкой кисти.       — Я никогда не видела небо… таким, — и ей не удается подобрать слов, не получается найти нужную строчку в тщательно прописанных репликах или заученных стихах. Она смотрит на Сайно, понимая, что он следит за ее реакцией. — Должно быть, именно эта красота вдохновила тех, кто пишет пьесы и сказки, что хранятся только в Доме Даэны.       — Если хочешь, я попрошу Аль-Хайтама подобрать тебе истории, написанные в пустыне, — ровно отвечает молодой человек, аккуратно забирая ткань из рук девушки и раскрывая ее. Нилу делает шаг назад, недоуменно и непонимающе. Ее осторожность вызывает зеркальную реакцию, а после смех. Голос Сайно низкий, глуховатый, и шум ожившего оазиса тут же его перебивает, но Нилу его слышит; так, как слышит пение птиц за окнами, журчание воды в ручье, шипение масла в казанах. — В песках вечером холодно, поэтому лучше ее надеть на плечи.       Он обходит ее со спины, бесшумно, бережно кладет ткань, что гнется от прикосновения с кожей и тугими длинными хвостиками. Ощущая, что она скатывается вниз, Нилу невольно хватает ее пальцами, непроизвольно касается ими его — замирает, бездыханно, открыто, как желанный мираж в пустыне открывается утомленному путнику. За тонкой тканью она ощущает его дыхание, касающееся оголенной шеи, ощущает, что он к ней очень близко — что конечно же не так. Между ними скользит остывший пустынный ветер, что тревожит его оголенную грудь и ее неприкрытую нарядом спину — Сайно опускает одну из рук и зачарованно прикасается к яркому узору лилии. Она вздрагивает, выпрямляется, и ему уже не отвести взгляд от изгиба девичьей спины. Нилу совсем не холодно в ночной пустыне.       Ей невыносимо жарко.       Жарче, чем было под палящим солнцем. Жарче, чем было под неосторожным любованием генералом. Жарче, чем было когда-либо. Нилу поворачивается к нему, не пряча более глаз. Ей хочется, чтобы шаль соскользнула вниз, упала к его ногам, и она наклонилась за ней. Жестом легким, невысомым поднять — увести мужской взгляд за свой рукой, за собой под самый центр луны. Ощутить холод воды у щиколоток и жар от каждого движения. Забыть о том, как платье сковывает — оказаться безоружной, как в самых тихих сказках, что читают перед сном уже не в детстве, — и уже не матушка учит взрослой жизни. Понять насквозь, какой танец дарят лишь одному — как ей когда-то обещали рассказать.       Иллюзия рассеивается вмиг, неожиданно и грубо, с тяжелой тканью, что падает на их руки и ее плечи. Нилу встревоженно поднимает голову, следом Сайно — резко, жестко. На его лице появляется очевидное недовольство, пронзающее острее его же копья. Над ними грозно возвышается Аль-Хайтам, тенью загораживает их фигуры, переводит взгляд с одного на другую с неприкрытым осуждением. Произносит он, правда, немного, но достаточно, чтобы ей захотелось провалиться под землю в самые недра пустынных руин:       — Не на людях, — и покидает их все тем же чинным шагом прочь, оставив свой плащ на ее плечах.       Жар эмоций сменяется на исключительный стыд, в шее и ушах, и она прячет глаза под челкой. Сайно поправляет шлем, откашлявшись и так же опустив голову, стараясь зацепиться за что угодно кроме девичьей линии ног под разрезами у шелковых штанин.       — Так… о чем будет ваше выступление? — неловко переводит тему, все же не поднимая глаз на Нилу — будто смотреть в открытую стало за секунду абсолютным табу, непреодолимым запретом. Девушка чувствует это же. — Можем немного прогуляться, и ты расскажешь детали.       Или, может быть, наказ секретаря и не настолько суровый — и Нилу откладывает в сторону чужой плащ, оставляя его одиноко лежать на разобранных ящиках. Она поправляет волосы, накидывает на макушку платок — хитростями женскими закрепляет его на голове, пока Сайно вновь рискует рассматривать ее без стеснения, и произносит:       — Это будет история про одну девушку, что каждая ночь читала сказки жестокому царю…