Тишь да гладь — лесная благодать

      Путь из леса в Зверополис, как ему кажется, длится не один час. Зелень леса меняется на джунгли мегаполиса, однако для Клыкадо они кажутся одинаково серыми. Внушающими тревогу и страх.       Клыкадо дышит с трудом. Каждый вдох кажется ему обжигающим, наполненным пылью и страхом, а лапы судорожно вцепляются в руль, пока он едет домой. Новость о Сарелле, её дяде и отце, о том, что они оказались в зоне военных действий, до сих пор бьёт по нему с силой разорвавшейся бомбы. На смену нежному и терпкому запаху леса приходит привкус горечи и безысходности. И тревога. Жаркая, всепоглощающая, жгучая. Клыкадо оставляет машину возле дома и ловит первое попавшееся такси. Путь в аэропорт уже сродни бесконечности.       Клыкадо не раздумывает ни секунды. Просто бросает всё. Его радует, что отпуск не окончен. Позвони ему Сарелла даже в рабочие будни, он бы послал куда подальше и сурового Буйволсона, и своих друзей, да что там — даже в полицейской форме помчался бы в аэропорт! И он мчится. Регистрация и путь в салон авиалайнера будто стираются из памяти, ведь мысли Клыкадо только о Сарелле.       Самолёт его летит не в опасный регион. Последнее, что знает Клыкадо, — это то, что на момент обстрела Сарелла с отцом находилась в городе Си-Бордер, на побережье и границе Осхаэрии с Ланкардией. Он снова заходит в MuzzleBook, но не видит нового захода Сареллы в сеть. Звонит ей, но прохладный голос только одно талдычит — абонент вне зоны доступа.       — Сара, я лечу к тебе, слышишь? Лечу к тебе, за тобой! — почти выкрикивает Клыкадо, оставляя голосовое сообщение.       Континент кажется бесконечным, а каждый час полёта — вечностью. Даже зная скорость самолёта, Клыкадо ощущает яростное желание ворваться в кабину пилотов и приказать им лететь быстрее, пусть это и невозможно. Не помешали бы ему ни бортпроводники, ни стюардессы, — никто из них не понимает, насколько ему больно и тяжело.       Часы полёта из Анималийской Республики в западную Осхаэрию обращаются в давящую бесконечность, но рано или поздно всё заканчивается — самолёт приземляется в аэропорту Аним-Уэст. Клыкадо выскакивает первым, расталкивая всех и не обращая внимания на суетящихся пассажиров. Несколько минут — и он влетает в зал ожидания. Зал — полон прилетевших и ожидающих вылета, все гомонят на разных языках. Клыкадо хочется крикнуть во весь голос, но он с трудом удерживается. Он старается владеть собой, лишь немного зная осхаэрийский.       Сквозь звериную суету он слышит писк мобильного. Сообщение от Сареллы. «Еду в аэропорт!!!» Сердце Клыкадо будто проваливается, а тело обретает лёгкость. Будто подкинутый пружиной, крупный и мускулистый лев срывается с места и мчится через обширный зал ожидания. Ещё пара минут — и он оказывается возле выхода из аэропорта. Сердце колотится в груди у Клыкадо, как пойманная в охотничьи силки птица. Он до сих пор ищет свою Сареллу взглядом, в каждой встречной львиной морде, в каждом силуэте.       — Вы кого-то встречаете? — на чистом анималийском обращается к нему кто-то.       Клыкадо оборачивается и видит молодого бурого медведя в лёгкой рубашке и брюках. И узнаёт его — он сидел через проход в самолёте.       — Вы прямо не в себе были, — медленно говорит медведь. — Важная встреча?       Вопрос остаётся без ответа, когда Клыкадо слышит оклик:       — Руфус!       Голос Сареллы, самый желанный. Как сама песнь жизни. Толпа рассасывается, открывая гибкую и стройную фигуру львицы. Она не ставит сумку на пол, а буквально бросает. Клыкадо кидается к любимой Сарелле, забыв обо всём, в том числе и о любопытном медведе. Без лишних слов он обнимает её так крепко, как только может. И через объятия чувствует, как дрожат её плечи, и понимает, что она плачет, плачет от всего пережитого… и от облегчения, что любимый теперь рядом.       — Я же сказал, что прилечу… — каким-то зачужалым и хриплым голосом шепчет Клыкадо.       Сарелла прижимается к нему, утыкается в его тёплую и широкую грудь, а слезы впитывает одежда. Она долго ничего не говорит, а Клыкадо, чувствуя, что у него начинает щипать в глазах, сначала просто гладит свою возлюбленную по спине. Потом бережно берёт её за подбородок, приподнимает голову, мягко кладёт лапы на пушистые щёки и целует сначала в нос, потом в лоб и глаза.       — Руфус… — шепчет Сарелла, а на пол сбегают слёзы. — Милый…       — Я здесь, светлая моя…       Привычное ласковое и доброе «соседушка» застревает в горле, но разве уже сказанного недостаточно? Он сам чувствует, как его лапы трясутся, а глаза затягивает мутной слёзной наволочью. Вместо дальнейших слов он просто целует её, целует снова и снова.       — Всё хорошо, ты в безопасности, со мной. Всё будет хорошо…