All for Us

1

Неделя — это семь дней. В одном дне — двадцать четыре часа, в часе — шестьдесят минут, в минуте — шестьдесят секунд. Абсолютно ничего не значащие для Уилла цифры, каждая из них. Как-то он прочитал в детской энциклопедии про циркадные ритмы и про то, что человеческий организм удивительно чутко чувствует время, но вот его тело кажется, окончательно оглохло к секундам, минутам, даже дням, словно в циферблате у него внутри кончилась батарейка, и дата на нем так навсегда и застыла на дне и часе его пропажи. Но Джонатан сказал, что неделя, именно неделя, не часы и не дни — довольно длинный срок, за который много чего может успеть произойти. Уилл дал себе неделю на то, чтобы провести ее только с семьей. Пока они с Хоппером выбирались из Изнанки (так они ее, кажется, называют), он сосредоточенно представлял себе первую встречу с мамой и Джонатаном, то, как, увидевшись с ними, он тут же навестит друзей, устроит им крохотный сюрприз и с удовольствием посмотрит, какими же взрослыми и классными они наверняка стали. Но наконец-то оказавшись в пузыре теплоты, заботы, ласки и безопасности он понял, что не хочет никуда уходить, и ни с кем встречаться, и можно, пожалуйста, он будет так жить до конца дней своих, и не вылезать из нежных объятий матери и крепких — брата, его здесь все вполне устраивало. Он любил своих друзей (мог ли он все еще называть их своими друзьями?) и жаждал встретиться с ними вживую, но не сейчас, нет, не когда он был разбит, и связывать слова в предложения для него порой было непосильной задачей, когда он, в конце концов, не обнял и не поцеловал маму и брата достаточное количество раз. Ему было приятно постоянно держать теперь в уме, что Майк, Лукас и Дастин были совсем близко, стоило только позвонить по знакомым номерам, и они, вероятно, примчались бы к нему на великах со скоростью ветра. И когда-нибудь он определенно так сделает, либо придет к ним сам, одно точно — произойдет это не сегодня, и не завтра, и вряд ли послезавтра тоже. Воссоединение с матерью и братом высосало из него все силы, ведь все эти четыре года он выживал с одной лишь целью — увидеть их еще хоть раз, так что, впервые за столько времени получив возможность полностью расслабиться в руках родных, он вцепился в нее мертвой хваткой и уже никак не собирался отпускать. Поспав в своей комнате, он понял, каким все это время неудобным был матрас, который он нашел на кровати в первом попавшемся доме. Только когда старший брат включил ему музыку, он в ту же секунду понял, что жить без нее больше не сможет, и то, как его разум выдерживал тишину Изнанки, лишь иногда прерываемую криками монстров и военных — подлинная мистика. Впервые за четыре года приняв долгий душ под горячей водой, он внезапно пришел к выводу, что у него точно случится истерика, если еще хоть раз его кожа окажется в контакте с ледяной водой, или он не будет мыться больше суток, или волосы его, заботливо подстриженные Джонатаном в тот же день, окажутся хоть капельку грязными. Увидев приготовленную мамой еду, он не мог перестать плакать, как бы беспредельно сильно брат и мама не обнимали его в этот момент, ведь, боже, как он все это время жил без ее готовки? Как он все это время жил без любимых мамы и Джонатана? Он искренне удивлялся электричеству и каждый раз с нескрываемым восторгом наблюдал за тем, как мать и брат использовали микроволновку, включали свет или листали каналы на телевизоре — делали вещи, казалось бы, настолько привычные, что каждый раз от этого хотелось ликовать и возвеличивать человеческое превосходство над загадочной природой электричества. Боже, а как же он радовался теплой воде, едва не прыгая от радости, когда при повороте крана из него вытекало неподдельное жидкое тепло! Почти все время они проводили в гостиной, пересматривая любимые фильмы (даже те, которые мама в детстве ни в какую смотреть с ними не соглашалась и которые в более нормальных обстоятельствах она бы им включать точно не разрешила) и знакомя Уилла с новинками, да даже просто листая скудную сетку каналов. Они, тем не менее, едва ли не всегда игнорировали происходящее на экране и разговаривали о том, что успело произойти — а произошло-то, черт возьми, настолько много всего, что даже спустя часы внимательных разговоров и постоянных уточняющих вопросов к матери и брату Уилл до сих пор путался в событиях, действующих лицах и датах. Все его замки из надежд на то, что хотя бы его родные все это время находились в безопасности, рухнули так быстро, будто воздвигала их неумелая бригада рабочих, но в глубине души он радовался хотя бы тому, что они прекрасно понимали, о чем он говорил, и не принимали его рассказы за бред душевнобольного. Вечером они с Джонатаном слушали музыку, иногда засыпая то у Джонатана, то у Уилла в комнате, пока мама подолгу разговаривала с Джимом по телефону или готовила блюда, названия которых Уиллу приходилось учить заново. Он редко рисовал, у него не было на это ни времени, ни сил, ни настроения, но даже так мама попросила Хоппера раздобыть художественные материалы специально для него, хотя Уилл и ужасно упрямо уговаривал ее, что в этом не было никакой необходимости. И знаете, Джим и правда достал их: привез как-то вечером в большом пакете, будто добрый и не слишком пунктуальный Санта Клаус, и Уилл теперь каждый день тихо радовался, заходя к себе комнату и видя у себя на столе небольшой склад из самых разных и абсолютно новых материалов. Ему нравилось прикасаться к горячей коже мамы и брата, тонуть в их объятьях, цепких и любящих, класть голову им на плечи или колени и тут же засыпать, впервые за столько лет ощущая себя в теплом и ласковом одеяле безопасности. Ему нравилось слышать от них слова любви и привязанности, нежные, как никогда. Нравилось слышать свое имя, о котором он едва было не позабыл — да, точно, он ведь не Уильям, он не тот незнакомый ему Уильям, которым называл его Генри (или Векны, как мама и Джонатан его называли), нет, он Уилл, мамин и брата Уилл. За эти слишком короткие дни Уилл постепенно привык к тому, что еще существовали в этом мире люди, готовые его восхищенно и вдумчиво слушать, несмотря на его косноязычную, лишенную какой-либо практики речь и постоянную необходимость прибегать к рисованию вместо объяснений. Он пытался рассказывать им о метаморфозах, происходивших с ним, искренне пытался, но выходило его повествование таким запутанным и непонятным, что Уилл иногда и сам задумывался, а на самом ли деле ли это все с ним происходило, или это было очередной иллюзией Генри. И о многом он, к своему стыду, умолчал. О том, что ему часто приходилось есть вату и поролон, чтобы желудок хоть ненадолго переставало сводить голодными спазмами. О том, как он чуть не погиб от кровотечения после атаки монстра (демогоргона), но в заброшенном больничном крыле он отыскал труп военного и перелил его кровь себе — в абсолютно нестерильной обстановке, попав себе в вену только с четвертого раза, понятия не имея, какого типа кровь у мертвого мужчины и у него самого. О гигантской черной паукообразной сущности, которая преследовала его по пятам, когда он был маленьким. О монстрах, какое-то время населявших его желудок, будто маленькие скользкие эмбрионы, и которые выходили из его рта, тут же сбегая от Уилла и оставляя его в смеси ужаса, дискомфорта и омерзения. О том, какие ужасные мысли Генри порой внушал ему, заставляя безвозвратно поверить в каждую из них, и о том, как позже, став старше, он научился сопротивляться им. Про глаз он, конечно, тоже не рассказал, но это совершенно другая история. Почти каждый день к ним приезжал Хоппер — привозил продукты, делал перевязку на руке Уилла и общался с ними. Поначалу Джим чувствовал себя как-то уж очень неловко в окружении малознакомого подростка, но со временем они оба привыкли друг к другу, а к концу недели Уилл так вообще пришел к выводу, что Джим — очень крутой, и пусть он встречается с их мамой, он, в общем-то, не против, и зря он так скептически и подозрительно все это время относился к нему. Нанося визит, каждый раз мужчина предлагал осмотреть глаз Уилла, но тот беспрекословно отказывался; маме и брату он тоже не давал снять с себя повязку, хотя те и переживали ужасно, будто у Уилла под ней могла оказаться сквозная дыра до самых мозгов. Как-то Хоппер вскользь подметил, что его шрамы вокруг повязки не очень-то и похожи на следы от когтей демогоргона, но Уилл лишь пожал плечами и неуклюже постарался перевести тему. Мог ли он знать? Вряд ли. Часто Уилл просыпался посреди ночи и ожидал увидеть вокруг себя приглушенный холодный свет Изнанки и склизкие корнеподобные щупальца, но, открыв глаза, он с удивлением обнаруживал перед затуманенным взором лишь стены его комнаты, яркой и нежной, совсем нетронутой с самой его пропажи, или Джонатана, повернутого к нему лицом на кровати и чутко спящего, или гостиную с орущим телевизором и маму в кресле, смотрящую на него, как астрономы глядят в телескоп на открытые ими небесные тела — с гордостью и искренней любовью. Как же ему не верилось, что это все реально, и как же долго он осторожно выжидал, что эта идиллия могла оказаться очередной иллюзией Векны, на этот раз особенно изощренной, такой, после которой у Уилла точно не выйдет оправиться. Как-то Уилл, рисуя у себя в комнате, случайно толкнул локтем кружку, та полетела со стола на ворсистый ковер и разбилась на мелкие осколки, и как же он запаниковал, ведь он понятия не имел, что обычно происходит в таких ситуациях. Он смутно припоминал, что когда-то точно бил посуду, они с Джонатаном в свое время перебили кучу кружек и тарелок, но тогда они были совсем малышами, а теперь делать подобное, в шестнадцать, как выяснилось, лет — непростительно, не так ли? И как на это отреагируют мама с братом? Как же он боялся, что они закричат, наговорят ему гадостей с три короба, объявят ему бойкот в качестве наказания или, наоборот, скажут, что лучше бы он оставался в Изнанке, где кружки — рудимент цивилизованного мира, раз уж он даже с их использованием не справляется. И они окажутся совершенно верны в своих беспристрастных суждениях: ведь и правда, как он мог разбить кружку, за которую мама и Джонатан отдали деньги, титаническим трудом заработанные? Почему он, только вернувшись к ним, уже так сильно разочаровывает их? Так ведь и Генри доказывал ему, что от его возвращения к близким никакого толку не будет: стоит ему, и так навсегда изуродованному судьбой, допустить одну-единственную ошибку, и его выбросят на улицу как грязную псину за ненадобностью, и будет он скулить от жалости к себе, пока не вернется в Изнанку, где не существует категории правильного и неправильного, и можно ошибаться, сколько влезет, ведь никто твой поступок, хороший или плохой, не оценит. Уилл тогда, кажется, гордо отмахнулся от его слов и едва не рассмеялся, но теперь ему было совсем не до смеха. А что, если враг на самом деле был прав? Но мама и брат лишь до глубины души удивились, когда он на трясущихся ногах зашел на кухню, где они готовили ужин и слушали радио, и, вытирая слезы и почти задыхаясь от оцепеняющего страха, едва слышно объявил, что он разбил кружку, и что ему очень, очень жаль, он невероятно сильно виноват, он знает, что он ужасный, простите его, пожалуйста, и он исправится, обязательно исправится, и, пожалуйста, дайте ему чуть больше времени привыкнуть ко всему, он любит их просто до безумия, он совершенно не хотел, простите его, это в первый и последний раз, он сделает все, чтобы стать лучше, но сейчас, пожалуйста, не кричите, только не кричите, он правда ужасно, ужасно сильно их любит и души в них не чает, и стаканы он больше использовать никогда не будет, а если они скажут — и остальную посуду тоже, только, он умоляет, не кричите на него. А после — настала очередь Уилла до глубины души удивляться, когда мама и Джонатан, почему-то совершенно не сердитые (лишь их беспокойная игра в гляделки друг с другом выдавала, что что-то в этом событии было в корне не так), бережно, будто устраивая чаепитие со старой фарфоровой куклой, усадили его на деревянный стул, и мама крепко обняла его и заиграла с его волосами, часто целуя в макушку и в щеки, а Джонатан сел сбоку на полу, осторожно взял его за руку и стал неспеша гладить по коленке. А потом они в плавной гармонии стали говорить ему удивительные слова, такие, которые Уилл, уже было подумал, пропали из английского языка, и на которые способны были, конечно, только его дорогие мама и брат: что они любят Уилла больше всего на свете, и как они вообще могут злиться на него из-за какой-то там кружки, да из-за любой вещи, ведь вещей на свете безумно много, а Уилл всего один, и нет ни одного такого же милого, доброго, замечательного, их Уилла нигде и ни у кого, только у них он есть, и цена ему — бесконечность самых дорогих в мире кружек. Что они никогда бы не стали кричать на него, нет, не существует в этом мире вещи, которая заставила бы их пойти на это, и что он может прийти к ним с любой проблемой, они всегда примут, поймут его, в конце концов посмеются вместе с ним, особенно, если дело касается какой-то чепухи — например, разбитого стакана. Что Уилл, раз уж на то пошло, может им хоть всю посуду перебить, да хоть разнести дом в щепки, они и слова ему не скажут, представляете? И впервые за столько времени он наконец-то по-настоящему ощутил, что им кто-то дорожил и он правда был кому-то нужен, а сам он едва ли не ежесекундно тонул в переполнявшей его до краев бесконечной любви и непременно делился ею с родными. Ни за что он не хотел бы вернуться в то поганое место, в котором он провел последние несколько лет, и хотя все, что с ним пока происходило, казалось ему каким-то абсурдом и чем-то совершенно нереалистичным для кого-то, кто уже успел давно позабыть о нормальной человеческой жизни, Джонатан и мама раз за разом помогали ему поверить, что они настоящие, и что их дом такой же настоящий, и небо, и солнце вокруг совершенно живые, и все они безумно рады возвращению Уилла. И никуда Уилл больше не пропадет, а если кто-то и попытается его забрать, то они, его миниатюрная, но бойкая мама и смелый старший брат, обязательно остановят негодяя, чего бы им это не стоило, и Уилл беспрекословно верил им, таким дорогим и любимым сердцу.

2

Засвистел сильный ветер, заставивший Майка мелко задрожать. Волосы его небрежно упали на лицо, и он резко качнул головой в сторону. Он нервно сжал и разжал кулаки и посмотрел на наручные часы. Уже полчаса Майк обивал порог дома Байерсов, не решаясь постучать в дверь. Несколько раз он думал было уехать домой — уже очень поздно, на улице дождливо и холодно, его здесь, в конце концов, никто не ждал, но каждый раз, когда он поворачивался спиной к двери, чья-то невидимая рука хватала его за шиворот и притягивала обратно. Не исключено, что имя этой из ниоткуда взявшейся магии — Уилл Байерс. От одной мысли, что между ним и Уиллом и правда могли пролегать лишь какие-то жалкие десять, пять метров, продрогшего до нитки Майка бросало в жар. Как бы он не уговаривал себя в обратном, но он не был готов увидеть Уилла. Всегда он представлял себе его совершенно по-разному, но из раза в раз у него получался какой-то удивительно идеальный образ прямиком с картинки из детской книжки: шестнадцатилетний Уилл, которого он лепил у себя в воображении, обладал хорошо знакомыми ему мягкими чертами лица, широченными и добрыми, будто у щенка, глазами, всегда неизменной прической, родинкой над верхней губой, был он вечно в клетчатой, конечно, рубашке, и весь он всегда получался ужасно зализанным и опрятным, таким, каким он наверняка вырос бы, не угоди в двенадцать лет в адский котел. И Майка, конечно, такая фантазия более чем устраивала: это был его Уилл на сто процентов, в этом образе содержалась вся квинтэссенция и суть Уилла Байерса, постижимая, как Майку иногда казалось, лишь ему одному, и никому больше, и он будет безгранично счастлив, если образ этот перенесется из его радужной книжки в реальность, выйдет к нему навстречу в узком коридоре в доме Байерсов, широко улыбнется ему, оголяя передние заячьи зубы, и крепко-крепко его обнимет. Но Нэнси (которая оказалась абсолютно права в своих резких суждениях, как позже обмозговал Майк) бездушно порвала листок с его идеальным рисунком, открывая взгляд на суровую реальность. Уилл выживал среди монстров, при встречи с которыми ты, да, именно ты, должен неизменно умереть, будь ты хоть пугливым ребенком, хоть экипированным до зубов солдатом. Такое не могло пройти мимо Уилла бесследно, просто легонько задев его плечом или поставив случайную подножку, от которой и можно только, что немного потерять равновесие. Нет, ущерб должен, просто обязан быть куда серьезнее. Четыре года — это 1461 дней, то есть у Уилла был 1461 шанс получить новые шрамы, или почти умереть, или лишиться конечности. Майк едва свыкся с идеей, что у Уилла наверняка остались шрамы, и что шрамы эти Майку придется увидеть своими глазами. А пугали его не сами шрамы эти, а то, кому именно они достались, и что именно с этого мягкого, не озаренного и тенью злобы лица мог теперь гнусно смотреть на него какой-то страшный рубец. О том, что Уилл мог остаться без руки, или ноги, или любой другой конечности он даже не мог заставить себя подумать. А еще он был один. Как-то лет в четырнадцать у Майка и Нэнси совершенно внезапно зашел разговор про Уилла, и Майк как всегда настаивал на том, что Уилл точно жив, сейчас он, вероятно, выживает, как какой-нибудь Робинзон Крузо, и все у него, должно быть, прилично и достойно, пусть даже в адоподобной Изнанке: это же был Уилл, их Уилл, который не притрагивался к еде, не помыв руки с мылом, терпеть не мог, когда его друзья ни с того ни с сего начинали рыгать, кривился от отвращения при виде жуков, и все эти факты о лучшем друге дарили Майку полную уверенность в способностях Уилла устроить себе адекватную, едва ли не фривольную жизнь даже там. Нэнси же лишь грустно посмотрела на него и озвучила жестокую, но правдивую мысль, которая до сих пор продолжала преследовать Майка: ей было бы спокойнее спать по ночам, зная, что Уилл скончался тогда, шестого ноября, чем верить в какие-то чудеса, как делали младший брат и миссис Байерс все это время, ведь столько лет в одиночестве — это гребаная мука. У Робинзона Крузо ведь хотя бы был Пятница, Уиллу же достались лишь ревущие монстры, дикая, сводящая с ума тишина и гора человеческих трупов, убитых демогоргонами. Нэнси еще долго говорила про психические расстройства и случаи изоляции от общества, но Майк почти не слушал сестру, все думая о сказанном ею. Это, конечно, бред, но вдруг Уилл от шока и одиночества весь английский позабыл, а потом решил окончательно ассимилироваться в Изнанке и выучил язык демогоргонов? Что тогда? Майк отогнал от себя мрачные мысли, выдохнул и нетвердо постучал, будто подбрасывая в воздух монетку: услышат они его жалобное постукивание, или не услышат, пусть решает судьба, а не он. Прошло совсем немного времени, как дверь медленно приоткрылась, и на пороге возникла миссис Байерс в домашних штанах и гигантской футболке, на ее миниатюрном теле больше походившей на ночнушку и доставшейся ей, как Майк догадался, от Хоппера. — Здравствуйте, миссис Байерс, — отрывисто пробормотал он. — Майк? Дорогой, что ты тут делаешь? — Женщина открыла дверь пошире. На лице ее было написано явное замешательство, и, оглядев подростка, она тут же протянула руку к его шее, чтобы по-родительски поправить задравшийся воротник куртки. Миссис Байерс выжидательно прижалась виском к дверному проему, и Майк отчего-то почувствовал к ней внезапный прилив какой-то особой детской привязанности, не испытываемый им с самой, наверное, пропажи Уилла. — Зайчик, что-то стряслось? Ты выглядишь очень устало. Подбородок Майка задрожал, и он громко выдохнул: — А Уилл дома? Джойс вся напряглась и заколебалась, но в конце концов нежно улыбнулась ему и кивнула. Все внутри Майка сжалось, и на мгновение он забыл, как дышать и разговаривать: — Можно? Я могу же? — Сдавленно спросил он. — Конечно, милый. Проходи, они с Джонатаном сидят в гостиной, – Джойс мягко погладила подростка по предплечью и отошла в сторону, освобождая проход в дом. Майк быстро кивнул женщине, благодарно улыбнулся и прошел внутрь. Джойс мгновенно испарилась где-то на кухне: судя по заполнившему весь дом приятному запаху, там в самом разгаре шла готовка. — Мам, что-... — Из тусклого коридора перед ним внезапно возник Джонатан. Увидев подростка, парень тут же замер на месте, прищурился и смерил его изможденным взглядом. — Что ты?.. После пропажи Уилла Джонатан, всегда с теплом и заботой относившийся ко всем друзьям младшего брата, резко похолодел к ним: он, конечно, все еще помогал им, подсказывал, как лучше поступить в той или иной ситуации, если те приходили к нему за советом, и покрывал их перед взрослыми, но той же привязанности и желания заботиться о них в нем совсем не осталось, и чем старше они становились, тем заметнее это проявлялось в его поведении, необыкновенно безучастном и отчужденном. Вот и сейчас Джонатан смотрел на него совершенно холодно и даже как-то раздраженно, и никто бы не поверил, если бы Майк сказал, что этот же самый Джонатан катал его на спине, водил их с Уиллом в кино и по-доброму убеждал его в том, что он сможет стать рыцарем, когда вырастет. Джонатан небрежно схватил парня за мокрый рукав куртки и стремительно повел вглубь коридора, останавливаясь у двери в свою комнату: — Ты в своем уме? Какого хрена ты здесь забыл? — Тихо спросил он у Майка под ухом. — Ваша мама впустила меня, — пискнул он в свое оправдание. — Майк, Уилл сам попросил не проведывать его! Он еще не готов, к тому же-... — Джонатан, прошу, дай нам увидеться! — Горячо перебил его Майк и решительно поддался вперед. — Ну не могу я, просто не могу, тем более, когда он рядом. Пожалуйста. Если я увижу, что Уиллу станет плохо, я сразу же уйду. Ладно? Я не хочу нанести ему вред. Я его лучший друг, Джон, я ни за что его не обижу. Джонатан задумчиво уставился на него своими уставшими глазами. Рассматривая лицо парня, Майк внезапно понял, что Джонатан был в кристально трезвом состоянии, и это почему-то чрезвычайно поразило его. Когда он в последний раз не принимал наркотики? Эти пару лет парень курил почти каждый день, и порой курил много, ужасно много: Майк отчетливо помнил, как постоянно переживал, что Джонатан в один прекрасный день мог просто-напросто откинуться от передозировки. Знал ли о зависимости брата Уилл, или как раз из-за него Джонатан и решил временно отказаться от губительного пристрастия? Джонатан медленно разжал ладонь на предплечье Майка и отошел чуть в сторону, продолжая сверлить его испытующим взглядом: — Десять минут, не больше. Только увижу, что Уиллу нехорошо, мигом отсюда вылетишь. Ты меня понял? — Понял-понял! Спасибо, Джон! — Пробормотал Майк и кивнул несколько раз. Кинув последний, особенно тяжелый взгляд на подростка, Джонатан тихо вздохнул и ушел к матери на кухню. Они тихо заговорили о чем-то (вероятно, об их нежданном госте), но Майку было совершенно неинтересно подслушивать за ними — у него было дело поважнее. Он потряс ладонями, пытаясь скинуть накопившееся в них напряжение, и резко выдохнул весь воздух из легких. Майк прошел назад по коридору и заглянул в гостиную. Уилл — тот, кто должен был быть им — сидел, поджав ноги под себя, на коленях у него лежал альбом, и он ужасно сконцентрировано рисовал, совсем не обращая внимание на какой-то старый сериал по телевизору и на темноволосую голову, бесстыдно пожиравшую его взглядом из темноты коридора. Обновленный вид повзрослевшего лучшего друга отчего-то совсем не удивил Майка, хотя каждую его фантазию реальный Уилл, конечно, проигнорировал и вырос совершенно уникальным, таким, до какого даже самый изощренный писатель или художник не смог бы додуматься. Майку мгновенно захотелось найти виноватого в отсутствии у друга одно глаза и набить негодяю морду, выяснить, почему его рука, выглядывавшая из кардигана, накинутого на него Джонатаном, обтянута толстыми бинтами, и как так вышло, что весь он такой бледный, и ужасно костлявый и нездоровый на вид, но при этом такой же поразительно симпатичный, как и в детстве. Майк сжал и разжал кулаки, выдохнул, весь сжался и вышел из коридора, будто из-за укрытия, резко останавливаясь в метре от Уилла, будто наталкиваясь на невидимую преграду. Ладонь с карандашом застыла в воздухе, и Уилл, только завидев парня, весь напрягся и как-то удивленно, даже испуганно уставился на него, сперва принимая за совершенного незнакомца, непонятно как пробравшегося в их дом. Они оба молчали, не совсем понимая, что, собственно, говорить. Отчего-то Майку было безумно важно, чтобы Уилл узнал его сейчас — сам, без единого сказанного Майком слова или каких-то подсказок. Едва прошло десять секунд, как Уилл резко подскочил с места, выпучив свой глаз на высокого подростка: — Майк? — Почти шепотом вырвалось у него. — Уилл! — Весь вспыхнул Майк и широко улыбнулся ему. Уилл небрежно кинул альбом и карандаш на диван и плавно обошел столик, оказываясь перед Майком. Он восхищенно посмотрел на него снизу вверх, и ладони его неловко схватились за края кардигана, неуверенные, куда девать себя рядом с лучшим другом. Майк ошарашенно пошатнулся, из глаз его брызнули слезы, которые он даже не попытался стереть с лица. Внезапно он резко нагнулся и обхватил Уилла, затягивая его в крепкие объятия и гладя его по спине, упорно стараясь игнорировать бугристые шрамы, чувствовавшеся даже под толстым кардигановым слоем. Уилл тихо ахнул, но тут же собрался и обнял Майка в ответ, головой прижимаясь к его волосам. — Ты… Ты весь мокрый, — вполголоса сказал он и улыбнулся, неловко проводя пальцами по чужой спине. Голос его, прозвучавший на редкость тихо, заставил Майка задрожать. Он что, правда сейчас с Уиллом? С тем самым писклявым Уиллом Байерсом из его детства? Тут же Майку стало ужасно обидно, что он лично не застал трансформации голоса Уилла из совсем мальчишеского в такой глубокий, вдумчивый, почти взрослый, и него вселилось четкое убеждение, что вселенная точно ненавидела его, раз она уберегла его от возможности пережить период, когда их голоса ломались, бок о бок с Уиллом. — Боже, Уилл, ты!.. Ты просто-... В смысле, какой ты сильный! В смысле... Ты через такое прошел, боже! Уилл, я так, так скучал по тебе, ты даже представить себе не можешь, — вполголоса сказал Майк, сжимая ладони на его руках и потираясь виском о его мягкие волосы, прямо как он любил делать в детстве. — Я по тебе тоже, Майк!.. Но что ты тут делаешь? Я ужасно выгляжу, – будничным тоном констатировал Уилл и чуть отстранился от парня, смещая ладонь на его плечо и ласково поглаживая. Рваными движениями он вытер слезы и мягко улыбнулся. От его слов у Майка ужасно заныло сердце. Он выпрямил голову и вскользь осмотрел Уилла, будто ему и правда нужно было вглядываться в него и что-то там решать, будто он уже не знал, что будет фанатично противостоять каждой подобной реплике в адрес друга, пусть и самим им сказанной: — Нет, ты выглядишь, типа, превосходно! В смысле... Как Уилл Байерс и должен выглядеть! — Ты правда так думаешь? — Конечно! Я тебя именно так и представлял. Ты... Блять, это просто невероятно! Как же я по тебе скучал, боже! — Майк заключил его в еще более крепкие объятья и прижался щекой к его виску, резко всхлипывая. После слов Майка с тела Уилла будто спали оковы напряжения, и он вцепился в друга также крепко, как и он в него, сжимая пальцы на его куртке: — Майк, твои волосы… — Завороженно пробормотал Уилл, разглядывая его расплескавшиеся почти до плеч кудри. — Ты так вырос! Я и представить не мог, — Уилл аккуратно провел ладонями по его рукам, приподнял голову и улыбнулся в той же самой манере, как обязательно улыбнулся бы Уилл из детских воспоминаний Майка. — Ты тоже, типа, вау, одним словом, — только и смог приподнять уголки губ Майк. И все же, как так вышло, что Уилл был всего на полголовы ниже Майка? Он, наверное, был ростом с Джонатана, и почему-то Майку это показалось ужасно неверным, словно Уиллу так и стоило оставаться таким же ужасно маленьким. Нет, а голос-то! Майк, конечно, даже в самых ярких мечтах и предположить не мог, что настоящий, неподдельный Уилл Байерс сможет стать выше Лукаса и Дастина и разговаривать вот таким глубоким мягким голосом. И опять ему стало ужасно горестно, и он тяжело всхлипнул и сжал руку на торсе Уилла. После непродолжительного молчания по его щекам двумя водопадами заструились слезы. Лицо Уилла тут же приняло взволнованное выражение, и он поспешил поскорее обнять парня еще крепче: — Майк, эй, все хорошо! — тихо сказал Уилл, воздушными касаниями гладя друга по спине. — Я теперь здесь. И вы здесь тоже. Все же теперь нормально. — Но ты-... Ты... Нэнси права, ты прошел через ебаный ад, пока мы-... Мы… — Пролепетал Майк, глотая слезы и всхлипывая. — Майк, о чем ты говоришь? — Нахмурился Уилл. — Уилл, мы-... Мы все ужасно виноваты перед тобой, вот я о чем! — Майк, ну не вы же запихнули меня туда. Не надо скидывать вину на себя. — Но мы тебя не спасли! Мы искренне попытались, но мы сделали ужасно мало и сдались через неделю, как какие-то подонки! Как мы могли, Уилл? Ты, блять, ты бы там и остался, и сколько бы ты там еще пробыл, если бы не воля случая, это же… Мы такие идиоты, Уилл! Ты-... ты должен нас ненавидеть, потому что ты-… — Майк! — Уилл обхватил друга за плечи и серьезно посмотрел ему в заплаканные глаза. — Случилось то, что случилось. Ничего уже не изменить. Я сам знаю, что это очень больно, но давай… Давай лучше думать о том, что будет дальше, ладно? — О будущем, типа, думать?.. — Отрывисто всхлипнув, прошептал Майк. — Да, Майк, о будущем. — Уилл, но я-... Я предал свою клятву. Прости меня. — Майк, какую… Да какую еще клятву? О чем ты говоришь? — Помнишь, мы в детстве говорили всем, что я — рыцарь, а ты — волшебник? — Допустим, Майк, но какое-... — Когда нам было десять лет, мы как-то пошли с Лукасом и Дастином гулять по лесу, я не знаю, помнишь ты, или нет. И мы от них отстали, ну, мы любили это делать, мы постоянно уходили от них, и их это ужасно бесило. И я не помню, но ты то ли упал с бревна, пока мы палками сражались, то ли что там было — ты, в общем, очень сильно ободрал голень, и крови было — пиздец, у нас потом вся одежда была ею заляпана, твоя мама чуть в обморок не упала, когда нас увидела. И я так испугался за тебя, боже, а ты, блин, улыбался мол, нормально все, хотя по тебе видно было, что больно ужасно. Я тебе замотал ногу, чем было, и пообещал тогда, что больше не дам тебе никогда пораниться, буду следить, чтобы ты всегда был цел, прямо как настоящий рыцарь, ведь, боже, я терпеть не мог, когда с тобой случалось что-то. И я правда защищал тебя, а потом ни хера у меня не получилось, конечно. Так ладно бы ты просто поранился, но ты же-... Блять! Прости меня, Уилл. Уилла чуть передернуло, как от сквозняка, дыхание его сбилось, и он поспешил стереть новый поток слез от нахлынувших на него детских воспоминаний. Майк сжал ладонь на его предплечье и уставился на него мокрыми глазами, ожидая словесной казни. — Майк это… Это была всего лишь детская игра, — Уилл отвел взгляд от друга. — Мало ли, что ты там наобещал. Ты же не настоящий рыцарь, в конце концов, да и мы были глупыми детьми. Тем более, чем бы ты мне помог тогда? Да кто угодно, если уж на то пошло? Ты был таким же ребенком. — Но моя клятва была серьезной! И я не смог сдержать своего обещания, и ты, боже, ты ужасно пострадал! Уилл лишь поджал губы и отвел помутневший взгляд своего стеклянного глаза. Майку показалось, что он всеми силами пытался сдержать печальные слезы, и ему тут же захотелось резко закрыть эту тему и больше ее никогда не поднимать, а еще прописать себе леща похлеще, чем ему дала Нэнси несколько дней назад. — Майк, прошу тебя, давай не будем спорить! Я очень рад тебя видеть, и мне плевать на то, какие ты там клятвы не выполнил, — прошептал Уилл. — Я… Да, прости, прости меня, Уилл, — Майк погладил его по спине и шее, и уголки губ на лице Уилла слабо приподнялись. — Я больше не буду спорить, прости. Я тоже ужасно рад тебя видеть! За эти дни Уиллу, если честно, надоело, что каждый его любимый человек пытался играть в игру, в которой побеждает тот, кто наиболее эпатажно и с наибольшим количеством выплаканных слез скажет ему, что именно он виноват в его мучениях: мама, которой, оказывается, нужно было быть более хорошим родителем (а она и так была лучшей), Джонатан, который, по его словам, должен был больше времени уделять Уиллу (они всегда были неразлучны), да, боже, даже Джим, которому стоило лучше искать его (и, судя по всему, подохнуть прямо в Изнанке, когда они еще ни черта не знали про то, как она устроена). А теперь в игру вступил и Майк, который, по его словам, своими тонкими маленькими руками должен был отбить такого же тонкого маленького Уилла сначала от жуткого трехэтажного монстра, а потом и от звероподобного Генри. Почему любое столкновение с ним нужно было обязательно превращать в судебный фарс, где Уилла насильно приковывали к месту главного судьи? Почему же его любимые не могли просто радоваться тому, что теперь он снова был с ними? Просто обнимать его, целовать, позволять класть голову себе на плечи, называть его ласково-ласково, не умоляя при этом об искуплении, будто он Иисус, которого все эти четыре года распинали на кресте под бурные аплодисменты жителей Хоукинса. Они некоторое время простояли, молча прижавшись друг к другу и плача в чужие плечи, будто парочка школьников во время медленного танца на дискотеке. Периодически к ним заглядывали Джонатан и Джойс — за эти годы Майк научился различать звуки, издаваемые ими во время ходьбы, и каждый раз, когда кто-то из них подкрадывался к проему и спустя десяток секунд также тихо уходил, он невольно задумывался о том, что Уиллу еще только предстояло заново привыкнуть к звукам шагов его матери и брата, и что самому Майку нужно будет проводить побольше времени с Уиллом, чтобы тот обязательно научился узнавать и его шаги. Наконец Уилл отстранился, слабо улыбнулся другу и стер с влажного лица слезы. Майк поджал уголки губ и погладил его по здоровой руке. — А остальные тоже знают? — Внезапно спросил Уилл. Майк кивнул и легкомысленно улыбнулся ему. — Хоппер сначала не хотел говорить нам, но Джонатан рассказал Нэнси, потому что они, типа, встречаются и все такое, Стив рассказал Робин, ну, мы тебя с ней обязательно познакомим, она странноватая, правда, а еще Стив рассказал нам, что он как раз находился с Джонатаном, когда ты, ну, выхватил рацию у Джима… Это, кстати, звучало охренеть как круто, типа, то, как ты это сделал и все такое!.. Ну а мы, типа, в первый же день заметили, что что-то не так, потому что взрослые ходили и постоянно перешептывались с Джимом, и Эл нигде тоже не было, ты ее пока не знаешь, а Робин постоянно давала нам какие-то двусмысленные намеки, и Джонатана и миссис Байерс след тоже простыл, хотя они все время обычно торчат на станции, так еще и Хоппер куда-то пропадал постоянно, ну, и вам звонил, а потом еще оказалось, что Нэнси, блин, все разболтала Макс, мы вас тоже познакомим, и Макс рассказала Лукасу и Дастину, а от меня все утаила, ты прикинь? Ну я и спросил, мол, что происходит… А они поломались немного, но в итоге все рассказали. У Уилла закружилась голова от количества имен и слов, которые Майк мертвым грузом вывалил на него за рекордно маленькое время. Он еле как научился поспевать за размеренным голосом мамы и тихим, несуетливым тоном Джонатана, так что он едва ли вынес хоть какой-то смысл из короткого монолога друга: — Ты очень разговорчивый, — только и заметил Уилл. — Прости! Ты ничего не понял, наверное, — невесело усмехнулся Майк. — Не извиняйся. Мне это нравится, — слабо улыбнулся ему Уилл, и Майк почувствовал, как что-то внутри него резко сжалось, словно его ударили под ложечку. Из-за мыслей о товарищах, с которыми Уилла еще предстояло познакомить, Майк воспрял духом, воображая безграничный простор вещей, которыми он теперь мог заняться не абы с кем (как все эти четыре года), а с Уиллом Байерсом, своим, блин, лучшим другом. Майк восторженно схватил друга за плечи и потянулся вперед, оказываясь прямо перед его лицом: — Уилл, знаешь, что? Мне столько всего нужно будет тебе рассказать! Боже, с чего же начать-… — С того, что сейчас уже ночь. На выход, Уилер. Из дверного проема плавно выплыл Джонатан и сложил руки на груди. — Джонатан, сейчас, типа, всего девять вечера! — Негодующе воскликнул Майк. — Я что-то не так сказал? Уже поздно, Майк. Уилер одарил его недовольным взглядом и сжал ладони на плечах Уилла. В окружении друга Майк внезапно почувствовал особенный прилив храбрости и наглости и решительно нагнулся к уху Уилла: — Пока тебя не было, он превратился в скучного сварливого старика. Уилл, только ты сможешь исправить его, на тебя одного вся надежда, — громко прошептал он, вызывая у того смешок. — Майк, я услышал каждое твое слово. — Упс, — Ухмыльнулся Майк Уиллу, с удовольствием замечая у последнего слабую улыбку. — Майк, я не шучу. Выметайся. Я позвоню Нэнси, если ты не уйдешь, — подошел к ним недовольный Джонатан. — Майк, уже правда очень поздно. Твои родители наверняка потеряли тебя, — согласился со старшим братом Уилл. — Но… — Давай-давай, — Джонатан помахал рукой в сторону двери. — На выход, Уилер. Майк театрально оглядел двух братьев, но, не замечая на их лицах ни капли сострадания, драматично вздохнул и медленно, словно каторжник, отправляемый на виселицу, поплелся к коридору. Наспех попрощавшись с миссис Байерс и пообещав передать матери и Нэнси привет от нее, Майк вышел из теплого и снова ставшего уютным дома Байерсов на промозглую улицу. Уилл, шепотом перекинувшись парой фраз с Джонатаном, пошел вслед за другом, медленно прикрывая за собой входную дверь. Майк в смятении повернулся к нему, его взгляд недолго поблуждал по его лицу, и они растерянно уставились друг на друга, неуверенные, что же еще такого важного можно и нужно сказать, кроме слов прощания. — Уилл, а… — Довольно громко сказал парень и тут же замолк. — Что такое, Майк? — Ты-... Боже, я только сейчас понял! Ты же не видел “Терминатора”! Господи, когда он только вышел, я целыми днями только и думал о том, что ты его не посмотришь, я тогда чуть с ума не сошел… Слушай, а давай завтра посмотрим? Я уверен, тебе понравится! — Улыбнулся он и сжал руку на его плече. Уилл смущенно посмотрел на него: — Майк, я очень рад увидеть тебя снова, но я… Если честно, я хотел провести побольше времени с Джонатаном и мамой. Прости, я уверен, что этот фильм замечательный, но-… — Все хорошо, Уилл! — Тут же выпалил Майк, чувствуя себя ужасно глупо, — конечно, мы можем встретиться через, эм… Да когда тебе будет удобно, в общем! Просто знай, что я всегда свободен, окей? Прям… Всегда-всегда. Двадцать четыре часа в сутки, только позвони, и я весь твой. — Хорошо, Майк. Спасибо тебе, — улыбнулся Уилл. — Уилл, а ты… Ты, кстати, не против, если я буду звонить тебе? — Неуверенно спросил Майк. — Конечно, не против! — Удивился Уилл. — Звони, когда хочешь. Мы же, эм… — Лучшие друзья, — Закончил за него Майк и широко улыбнулся. Задул сильный ветер, заставляя Майка поморщиться от попавших на глаза прядей волос. — Да, да. Точно. Лучшие друзья. Если так подумать, Майк никогда не думал о Лукасе и Дастине как о своих лучших друзьях. Даже после исчезновения Уилла на типовые идиотские вопросы взрослых о том, кто твой самый близкий друг, кому бы ты доверил все свои секреты, к кому бы первым пришел за помощью, на ум всегда приходил один только Уилл. Но Уилл мертв, кричали эти взрослые в унисон, и каждому, каждому из них Майку теперь хотелось настучать по башке, привести к ним Уилла, ткнуть их мордой в его замечательное лицо и загоготать от злорадства. — Тогда я буду звонить… Вечером. Но не слишком поздно, не волнуйся! Я буду рассказывать тебе все, что было, но я постараюсь не очень долго, чтобы ты смог провести больше времени с твоей мамой и Джоном, я тебе потом все равно все в подробностях расскажу! И-и я очень, невероятно хочу узнать, как ты жил все это время, потому что, боже, ты всегда, типа, был самым сильным человеком, которого я только знал, но четыре года в Изнанке, это же просто охренеть, Уилл, ты просто-... Охренеть!.. И я как-нибудь дам послушать тебя Нэнси, если ты не против, потому что твой голос, он просто, типа, вау, я даже и не мог представить, но он… Он, типа, очень крутой! И ты весь, ты весь просто… Вау! Уилл, боже, я так скучал, и я так, так рад, блин, ты просто не представляешь, ты-... — Майк! Уилл все это время лишь стоял и мягко улыбался, вслушиваясь в возбужденные интонации пусть пока незнакомого, но определенно уже ставшего родным голоса выросшего друга. — Да? Да, Уилл? — Ты ни капли не изменился. И ты, ты тоже не поменялся, я уверен, подумал Майк. Улыбка все та же — не такая, конечно, жизнерадостная, но абсолютно настолько же добрая, большие глаза — глаз, да, точно, один глаз, нужно уже начинать привыкать, — все такие же ласковые, пылающие надеждой, а теперь и какой-то невообразимой, едва заметной болью. — Майк, Джонатан прав, уже почти ночь. Твоя мама и Нэнси наверняка будут переживать. Уилл мягко провел по его предплечью и рвано, неловко отстранил ладонь, будто после прикосновения к экзотическому животному, и у Майка отчего-то сбилось дыхание. — Ты сможешь позвонить, когда вернешься домой? Ну, чтобы я знал, что ты добрался и все в порядке, — Уилл поежился от холода и сложил руки на груди. — Я ни с кем пока не разговаривал по телефону… Извини, если это глупо, — добавил он и поджал губы. К лицу Майка прилила кровь, и от самой мысли, что Уилл мог переживать сейчас за него, по всему его телу побежали мурашки. — Конечно, Уилл, — мягко промолвил Майк. — И ни фига это не глупо! Я тебе позвоню, как только приеду. Уилл расплылся в улыбке, кивнул и сделал шаг назад: — Тогда… Пока? — Слабо помахал он ему рукой. Майк потупил растерянные глаза на парня. Ему захотелось вновь обнять Уилла, прижать его холодное тело к себе, приподнять и потрясти его, как он часто делал в детстве, но по одному взгляду на друга понял, что для него это будет перебор, уж слишком большая пропасть образовалась между ними за эти четыре года, и делать так по крайней мере сейчас точно пока не получится, а сегодняшний день был лишь редким исключением, небольшим подарком после стольких лет разлуки. — Спокойной ночи, Уилл. Я безумно скучал, — улыбнулся он ему и медленно спустился с веранды. Перед тем, как сесть на велосипед, Майк обернулся, желая кинуть последний взгляд на Уилла, но тот уже ушел в дом. В душе у Майка поселилось какое-то щемящее тревожное чувство, которое тут же растворилось, когда в окне освещенной гостиной Байерсов он заметил, как знакомые ему фигуры двигались и что-то обсуждали, и он невольно улыбнулся, тепло радуясь за Уилла, за его семью и самого себя. Он сел на велосипед, небрежно брошенный им у машины Джонатана, и закрутил педалями в сторону дороги.

3

— И его голос такой глубокий! Когда он впервые заговорил, у меня мурашки по всему телу побежали! Нэнси, да я по сравнению с ним звучал, наверное, как девчонка! — Майк, ты всегда звучишь как девчонка. С возвращением Уилла ничего не поменялось. — Да, но это все равно другое!.. Боже, зачем я объясняю, тебе просто надо будет его услышать! Обязательно! Уже полчаса Майк стоял на пороге комнаты Нэнси и без умолку трещал о его встрече с Уиллом. Парень все болтал и болтал, и Нэнси все никак не могла поймать нужного момента, чтобы сказать брату, что она, вообще-то, общалась с Макс и Робин по рации, и он ее грубо отвлекал. Удивительно, но ей не то чтобы даже и хотелось прерывать Майка, как это было все шестнадцать лет до этого, да даже желание ругать его куда-то бесследно улетучилось, хотя он сделал буквально все то, чего Нэнси делать ему строго запретила. То ли блеск в его глазах, то ли то, с каким запалом рассказывал он о встрече со старым другом, которая, как Нэнси поняла из его рваного повествования, продлилась минут двадцать от силы, останавливали ее от того, чтобы громко захлопнуть дверь перед искрящимся целой палитрой эмоций лицом младшего брата. Простоял так Майк ещё с полчаса, пока рассказ его не начал курсировать по одним и тем же фактам о Уилле, и Нэнси не была вынуждена приказать ему выметаться, пока она не треснула его пистолетом по башке. Чуть позже ей позвонил Джонатан, и, к ее удивлению, разговаривать он на этот раз намеревался дольше, чем пару минут. С момента возвращения Уилла они не виделись, а если и болтали по телефону, то совсем недолго: наспех перекидывались свежими новостями, торопливо бормотали “люблю” на прощание и скидывали трубку. Джонатан обещал рассказать ей все, когда будет готов, но этот момент все никак не наступал, и Нэнси, его любящая и понимающая Нэнси, лишь терпеливо ждала. — Боже, прости его, Джон. Майк полный придурок. Я пыталась объяснить ему, что Уиллу сейчас не до него, но ты же знаешь, он никогда никого не слушает! — Нэнси, даже не извиняйся! Если честно, Уилл был очень рад его увидеть, — издал тихий смешок Джонатан, и Нэнси всем телом почувствовала, как трогательно парень, должно быть, улыбался сейчас. От этой мысли сама она расплылась в улыбке. — Майк тоже. Я давно его таким счастливым не видела, весь вечер только о нем и болтает, ты бы слышал, просто заткнуться не может... У Уилла что, правда нет глаза? — Тихо спросила девушка. — ... Он весь в шрамах, — спустя долгое молчание ответил парень, и Нэнси сразу поняла по его голосу, что он, ее ранимый, добросердечный, готовый убить за родных, самый дорогой Джонатан едва сдерживал слезы. — Все руки, и ноги, и на спине, и лице. Нэнси, у него одно ухо не слышит, он только вчера сказал, и еще глаз, это же-… Ты просто представь, он сам себе зашивал раны, сам, обычными нитками и иголкой! Он почти ничего не рассказывает о том, что с ним было, но если даже рассказывает, то я-... Там настолько ужасные вещи, что я просто не могу это слушать, меня всего выворачивать начинает. И я бьюсь об заклад, что это он еще умалчивает о самом ужасном. И, Господи, Нэнси, он так спокойно обо всем этом рассказывает, я, просто каждый раз-... Он привык жить в этом кошмаре, и это так… В трубке ненадолго повисла тишина. — Джонатан, милый-... — Нэнси, я искренне не понимаю, почему Уилл, из всех людей. Он самый добрый, кого я знаю, он-... Блять, он недавно плакал из-за разбитой кружки, подумал, что мы наорем на него и выгоним из дома, мы его час, наверное, успокаивали, он даже дышать от страха нормально не мог! Я и предполагать не хочу, что у него в голове творится. Нэнси выдержала недолгую паузу, думая, что лучше сказать: — Со временем вам всем станет легче, Джон. Конечно, он совсем отвык от нормальной жизни, но вы… Дорогой, вы с Джойс замечательные, и вы его ужасно любите, так что он быстро оклемается. Он сильный, я уверена, ты знаешь, что он очень, очень сильный. У вас все будет как прежде. Я обещаю. Нужно лишь немного подождать, и все снова станет хорошо. — Ты правда так считаешь? — Серьезно спросил Джонатан. — Правда-правда, Джонатан. С вами рядом ему точно скоро станет легче, вот увидишь. — Я люблю тебя, Нэнси. Просто обожаю. Спасибо тебе за все, — выдохнул парень в трубку после недолгой борьбы со слезами. — Я тебя тоже, Джон, тоже очень люблю. — Если все будет нормально, мы, может, вырвемся ненадолго на базу на выходных. Уилл хочет увидеться с парнями… О, я же тебе не рассказал! Он так удивился, когда узнал, что мы встречаемся. Тебе надо было видеть его лицо! — Рассмеялся Джонатан. — Я представляю, — усмехнулась Нэнси. — Помнишь, как негодовал Майк, когда узнал? Кажется, он сказал, что у нас один только… — … Секс на уме, пока Уилла там убивают. И что мы бесчувственные твари. Он с нами сколько, месяц не разговаривал? — Недели три точно, — сама себе кивнула Нэнси. — Так ладно бы он нам просто протест устроил, так нет же, каждый ужин у нас проходил за обсуждением причин, почему, по экспертному мнению Майкла Уилера, нам с тобой не стоит встречаться. — Боже, я уже и забыл про это!.. Если тебе интересно, Уилл наш союз одобряет, так что Ромео и Джульетты из нас не получится, уж прости. — Ну, у Майка еще есть время, чтобы настроить его против нас. Проболтали они так час, если не больше. Нэнси была рада снова подолгу вслушиваться в размеренный голос Джонатана, наконец-то ставший живым и энергичным, и такое же удовольствие ей доставил счастливый вид младшего брата, у которого непонятно как челюсть не свело от широкой улыбки, пока тот рассказывал ей о друге. И Нэнси сама не заметила, как стала ждать встречи с Уиллом Байерсом — может, и ее жизнь он также круто поменяет?